Случай на дороге

Зима вывалила на землю всё, что у неё было за душой. Вихрь, снегопад, настоящая пурга, буран, белое безумие. Снег со скоростью падал — летел горизонтально, бил в лобовое стекло «УАЗа» егеря Асмаловского сплошной, мельтешащей белой стеной. Дальше капота ничего не было видно. Мир сузился до жёлтого круга фар, в котором метались миллионы ледяных игл.

Егерь Егор, сидевший на пассажирском сиденье, вглядывался в этот хаос, напрягая глаза до боли. Мужчины возвращались с вызова — проверяли сообщение о шатуне, который, к счастью, оказался всего лишь старым, голодным, но здоровым медведем, уже ушедшим в чащу в берлогу. Дорога домой превратилась в испытание.

Асмаловский вёл машину с медленной, гипнотической осторожностью. Его огромные руки плотно обхватывали руль, нога едва касалась педали газа. Мужчина не пытался прорваться сквозь пургу как джипер. Он плыл в ней, как подводная лодка в мутных глубинах.

— Скоро поворот на мост, — пробурчал он, больше себе, чем Егору. — Тут, если ветер с реки, вообще красота…

Не успел он договорить, как из белой пелены прямо перед капотом выросла ТЕНЬ. Большая, тёмная, неуклюжая. Она появилась так внезапно, что у Егора перехватило дыхание. Тень… поскользнулась. Асмаловский смолчал, не дёрнул руль в панике. Его реакция была отработана до автоматизма годами таких вот ночных поездок по лесным дорогам. Он резко, но плавно ударил по тормозам, одновременно выкручивая руль влево, чтобы не врезаться, а протащить машину юзом мимо препятствия.

«УАЗ», подпрыгнув на кочках, занесло. Мир за окном завертелся белой каруселью с чёрным пятном в центре. Раздался глухой скрежет днища о снежную целину, и они остановились, носом к сугробу у обочины.

В наступившей тишине, нарушаемой только завыванием ветра и шипением печки, оба мужчины перевели дух.

— Что это было? — выдохнул Егор, отлепляя ладони от потолочной рукоятки.

— Не знаю. Лось, что ли… — Асмаловский уже включал заднюю передачу, пытаясь выровнять машину. — Мелкий… Вспоминаю Васю с его драконами.

Когда мужчины, съехав обратно на укатанную колею, включили фары на полную, картина прояснилась. Прямо посреди дороги, в двадцати метрах впереди, стояло вполне обычное создание. Оно было похоже на оживший сугроб с глазами. Дикая свинья, кабан.

Но не огромный секач, а подсвинок, уже немаленький. Свин был покрыт густой, свалявшейся шерстью, на которую налипли пласты снега, отчего казался мохнатым и неестественно крупным. Зверь явно был оглушён и напуган. Лесной бродяга поскользнулся на обледенелой колее, пытаясь перебежать дорогу, и теперь стоял, растопырив ноги, его маленькие глазки поблескивали в свете фар испуганно и зло.

— Свинья… — произнёс Асмаловский, глуша мотор. — Что ж ты, дуреха, в такую погоду на дорогу выползаешь?

Егеря осторожно вышли из машины. Холод и ветер тут же обожгли лица. Кабан, увидев людей, фыркнул, но не бросился бежать. Он сделал шаг и снова поскользнулся, едва удержавшись на ногах. Его задние ноги разъезжались. Однако не это было причиной.

— Гляди, — сказал Егор, направив фонарь чуть в сторону от животного, на обочину. Там, в снегу, валялись тёмные комки. — Картошка. Кто-то мешок выбросил или потерял.

Всё стало на свои места. Голодный подсвинок, привлечённый запахом гниющей на оттепели картошки, рискнул выйти к дороге. А тут — буран, скользко, и вдруг свет и грохот.

— Ну вот, — хрипло сказал Асмаловский, медленно приближаясь к кабану, но не напрямую, а по дуге, чтобы не спровоцировать. — Человек мусор бросил — зверь под ноги попадает. Классика.

Кабан, почуяв, что люди не нападают, а просто стоят, немного успокоился. Он перестал фыркать и, наконец, смог переставить ноги. Сделав несколько неуверенных шагов, он добрался до обочины, сунул рыло в снег, вытащил мороженую картофелину и, громко чавкая, начал её жевать, уже игнорируя людей.

— Всё, иди, ешь, — махнул рукой Асмаловский. — Только с дороги-то уйди. Не ровен час, следующий не успеет затормозить.

Егеря сели в машину, дали кабану время уйти в кусты у дороги, что тот и сделал, не спеша, унося во рту ещё одну картофелину.

— Повезло, — сказал Егор, когда они снова тронулись в путь, теперь уже с удвоенной осторожностью. — И ему, и нам.

— Повезло, — согласился Асмаловский, прищурившись, чтобы разглядеть хоть что-то за снежной стеной. — А могло и не повезти. И зверь бы погиб, и машину в хлам. И всё из-за чьей-то лени или глупости — мешок картошки до помойки довезти.

Мужчины ехали молча, каждый думал своё. Егор — о том, как тонка грань между обычной дорогой и местом трагедии. Асмаловский — о том, что его работа не кончается границей леса. Она тянется вдоль всех этих дорог, куда люди, сами того не желая, приманивают зверей то помойкой, то выброшенным урожаем. И долг егеря — не только охранять зверя в чаще, но и понимать эти связи. Предвидеть.

А в зеркале заднего вида ещё долго виделось тёмное, мохнатое пятно, жадно хрустевшее подаренной кем-то картошкой в кромешной тьме и во́е бурана. Случай на дороге. Один из сотен. Который мог закончиться плохо, но не закончился. Спасибо опыту, реакции и, как ни странно, той самой выброшенной картошке, что заставила зверя замешкаться ровно на секунду, которую Асмаловский и использовал, чтобы избежать самого страшного.