Случай на дороге в Эш-Шам

Случай на дороге в Эш-Шам

Тележное колесо налетело на очередную кочку, колымагу тряхнуло, и задремавший было Олег впечатался лицом в деревянные прутья клетки. Он поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее. Со связанными руками и ногами это оказалось непросто. Олег бросил взгляд на сидевшего в противоположном углу разбойника. Тот щербато осклабился в ответ.

Олег был попаданцем. Он осознал это в тот момент, когда, шагнув из лифта на парковку, оказался на залитой солнцем площади посреди каких-то глинобитных лачуг. Поначалу такой поворот даже воодушевил. Он любил читать про попаданцев и в общих чертах представлял, что делать.

Местных на площади было десятка два, но на Олега никто не обратил внимания. Люди сосредоточились чуть поодаль, молча за чем-то наблюдая.

Олег подошёл поближе. Местные были одеты в какие-то подобия полосатых хламид или халатов, закрывавших их с головы до пят. Теперь он слышал два мощных гулких голоса, то говоривших попеременно, то перебивавших друг друга. Олег обрадовался, поняв, что понимает слова. Видимо, это одна из положенных попаданцу суперспособностей.

Он осторожно протолкался сквозь редкую толпу. В центре людского кольца стояли два классических старца. Одеты они были в те же хламиды, но у одного одежда висела чуть ли не лохмотьями, а у второго была чистая и белая. В руках каждый сжимал посох с замысловатым навершием.

Оборванец, сверливший взором противника, перевёл горящий взгляд на толпу. Олег поёжился.

— Слышите, братья? Кто покрывает себя яркими тканями и мягкими одеждами — тот ищет славы людской, а не угождения Господу нашему. Слышите? Разве не сказано: ходящие в пурпуре и в тонком льне уже получили награду свою? Лучше в рубище, лучше во вшивой шерсти, чем в багрянице мирской! Ибо убранство — обман очей. Господь не на ткань смотрит, а на сердце смирённое.

Второй спорщик театрально вздохнул и устало опёрся на посох.

— Но разве если мы будем похожи на безумцев, в рубище и грязи, не оттолкнём ли тех, кто ищет свет истины? Разве Господь сказал: «Одежда оскверняет вас»? Нет! Он сказал: «Что выходит из сердца — то оскверняет». Не в цвете ткани грех, не в гладкости полотна, но в гордыне. И если кто носит одежду чистую, но в душе своей хранит смирение — разве он не угоден Богу? Пастырь должен быть примером благообразия, а не предметом насмешки.

Старик в рубище раздражённо стукнул концом посоха в землю и резко обернулся к противнику.

— Лучше нагому предстать пред Господом, чем явиться к Нему в узорах мирских! Лучше плоть обесчестить, чем душу отдать на служение тщеславию! Не обманывайтесь! Кто любит шёлк и лён тонкий — тот уже любит мир сей, и сердце его пленено.

— А я скажу иначе. Господь сотворил травы зелёные, цветы полевые — и они прекрасны. Разве красота их — грех? Так и ткань, если соткана руками честными и носится без гордости, может быть доброй. Судите не по одежде — по делам и милосердию. Ибо не рубище спасает, но вера, действующая любовью.

Оборванец раздражённо фыркнул и, пробившись сквозь толпу, куда-то удалился, сердито стуча посохом. Победитель некоторое время торжествующе взирал на собравшуюся паству. Паства молча смотрела в ответ. Видимо, до «браво» и «бис» тут ещё не доросли. Осознав, наконец, что аплодисментов не будет, проповедник не спеша удалился в том же направлении.

Аудитория на площади потеряла фокус, люди начали озираться по сторонам. Олег тут же почувствовал себя очень одиноко. В его джинсах и рубашке лососёвого цвета, о том, чтобы затеряться в толпе можно было и не думать. Очень скоро он оказался в таком же неплотном человеческом кольце, что недавно окружало старцев. Похоже, от необычно одетого незнакомца ждали продолжения лекции о высокой моде.

Возможно, если бы у него было время разобраться со своими способностями попаданца, он бы действовал увереннее. Но пока Олег не понял даже как открыть инвентарь. Пришлось по-простому лезть в карман.

На огонёк дешёвой пластиковой зажигалки местные отреагировали вялым любопытством. Пламя почти не было видно под яркими лучами полуденного солнца. А вот смартфон привлёк куда больше внимания, особенно когда Олег включил сохранённый плейлист.

Это оказалось совсем не то внимание, которого жаждал бы попаданец. Местные отобрали у него смартфон, зажигалку, обшарили карманы и куда-то повели. Пара попыток сопротивления была вознаграждена беззлобными, но увесистыми тумаками. Олег счёл за благо подчиниться.

Через пару минут они достигли сооружения, которое походило на таверну или постоялый двор. Под навесом стояла длинная скамья, за которой расположились двое давешних старцев и ещё какой-то щуплый мужичок. Все трое с аппетитом уплетали что-то из глиняных мисок. Рядом с навесом приткнулась телега с большой деревянной клеткой с частыми прутьями. В клетке сидел здоровенный бугай в драных штанах. Ноги у бугая были связаны, а в руках он держал такую же глиняную миску.

Толпа немного помялась, потом неким образом исторгла из своих недр делегата, который направился под навес. К удивлению попаданца, обратился делегат не к проповедникам, а к невзрачному мужичку. Впрочем, после нескольких фраз старцы сами подключились к дискуссии. Как Олег ни напрягал слух, разобрать о чём идёт речь не смог.

Через некоторое время мужичок встал из-за стола, подошёл к клетке и махнул рукой. Толпа качнулась, и Олег очутился рядом с повозкой. Дверь открылась, мужичок приглашающе кивнул. Олегу ничего не оставалось, как залезть внутрь.

— Звать-то тебя как? — мужичок говорил с каким-то непонятным акцентом.

— Олег. Слушайте, я всё объясню…

— Олег? Ничего себе имя. Не переживай, почитай, отмучился ты с ним. Меня Саллюстием звать. Сейчас, святые отцы закончат трапезничать — им всё и объяснишь. Сам голодный?

Олег растерянно покачал головой.

— Ну смотри… Миску давай, — Саллюстий забрал посуду у второго узника. — Это вот Барух, сосед твой. Теперь уж на всю жизнь.

Саллюстий коротко хохотнул и удалился. Олег посмотрел на соседа. Тот подмигнул и потянулся, разведя здоровенными ручищами на всю ширину клетки.

— Разомнись, пока можешь. В дороге связанными будем.

— Но я же ничего не сделал…

— А это ты зря. Я вот кучу всего сделал, теперь и помирать не жалко.

Олег ощутил какую-то пустоту в груди.

— Как — помирать?

— Известно как. Как до Эш-Шама доберёмся — сразу к палачу. Топором по шее бум — и под камень. Я честный разбойник, мне и честную казнь.

Олег плюхнулся на застеленный соломой пол.

***

Старцы в сопровождении толпы местных изволили явиться, когда солнце уже прилично напекло Олегу голову. Саллюстий стоял у телеги, держа в руках какую-то табличку.

После небольшой перепалки вперед выступил проповедник в новой чистой хламиде.

— Скажи нам, пришлец: что более угодно Господу нашему? Чтобы ученик Его являлся в одеждах чистых и благообразных, не смущая малых сих видом безумца? Или чтобы он ходил во вретище, дабы плоть его смирялась?

Олег тихонько вздохнул. Похоже, шмотки у этих дедов — идея фикс.

— Э-э… ну смотрите. Если человек всё время ходит в грязном и рваном… извините, виде бомжа, — его ведь никто всерьёз слушать не станет. Люди просто не будут воспринимать слова, а будут думать только про дырки и запах. Смысл ведь в том, чтобы донести… ну, послание. А для этого лучше выглядеть… хотя бы нормально: чистая одежда, аккуратная. Это не ради понтов, а… ради эффективности, что ли.

Старик в лохмотьях яростно застучал посохом по земле.

— Вот слышите! Он ставит угождение людям выше угождения Господу. Говорит о пользе человеческой, а не о спасении души. Кто ищет славы человеческой, тот уже отпал. Еретик!

Он поднял свой посох, направив его на клетку, словно собираясь метнуть огненный шар.

— Скажи, еретик, если кто отвергнет украшение и краску, и носит шерсть грубую, тем самым умерщвляя плоть свою, — не лучше ли он пред Господом, чем тот, кто заботится лишь о внешней чистоте?

Там, на площади, Олегу показалось, что прилично одетый старик победил в диспуте, но сейчас, похоже, симпатии толпы были на стороне оборванца.

— Ну… наверное, да. В этом есть логика. Человек, который терпит неудобства ради… ну, ради принципа, показывает, что вера у него реально сильнее, чем желание удобства. Это как тренировка характера, что ли. Наверное, так он гордыню свою держит в узде. Так что… да, пожалуй, это честнее, чем наряжаться ради похвалы.

Теперь уже сторонник ухода за одеждой повернулся к толпе.

— Слышите! Он презрел чистоту и благообразие, о которых учат наши учителя. Он зовёт нас к дикости, будто в рубище спасение. Но Господь сказал, что не внешнее, а внутреннее делает человека. Значит, он отвергает саму суть учения. Еретик!

Олег окончательно запутался.

— Я… честно, я вообще не понимаю, чего вы хотите. Одежда — это… просто одежда. Она может быть дорогая, дешёвая, удобная, неудобная. Но человеком она никого не делает. Можно быть сволочью в дорогом костюме, можно быть нормальным человеком в старых джинсах. Важно же не ткань, а… ну, как человек себя ведёт: врёт он или нет, унижает слабых или нет. Для меня главное — не воровать, не хамить, не причинять зла. А что на тебе надето — это уже второстепенно.

Старцы переглянулись.

— Еретик! Он отверг сам предмет вопроса, — оборванец вбивал наконечник посоха в землю, как будто хотел расколоть ссохшуюся в камень глину. — Он сказал: "Одежда — ничто". Но одежда — знамение, образ и свидетельство! Так говорят лишь губители истины!

Второй проповедник лишь многозначительно кивал.

***

Телега медленно тащилась по разбитой дороге. Саллюстий считал, что спешить ему некуда. Его пассажиры тем более не торопились. Перед выездом из города он связал им ноги и руки, не забыв предварительно извиниться за неудобства.

— Саллюстий, слушай… — Олегу не давала покоя мысль о несправедливости происходящего. — Разве так можно, человека на казнь без суда? Разве я не имею права на справедливый суд?

— Имеешь, — их конвоир бросил поводья и обернулся. Лошадка продолжала флегматично тащить телегу по ухабам.

— Мы ж цивилизованные люди. И вас, варваров, сделаем цивилизованными. Тебя ж допросили и признали еретиком. Уважаемые святые отцы, между прочим. Теперь тебя ждёт костёр. Как еретика.

— Я вообще не понял, что им надо было говорить, чтобы меня отпустили. Чтобы обоих устроило.

— Зачем тебя отпускать? Тебя ж задержали, как колдуна. Вся деревня видела, как ты свои колдовские штучки показывал. А уж что случилось, когда мы инструменты ремесла твоего нечестивого в очаг бросили… Теперь путникам придётся сухомяткой перебиваться, пока очаг тот не починят.

— А с колдунами вы что делаете?

— А что с вами ещё делать? Сжигаем, конечно.

Олег чуть не вскочил от возмущения.

— То есть вы в любом случае меня бы сожгли? Зачем тогда вообще этот спектакль был?

Саллюстий укоризненно покачал головой.

— Вот ты, Олег, всё только о себе думаешь. А нам важно, как, кого и за что сжигать. Как я спать спокойно буду, когда окажется, что отправил на костёр за ересь невиновного в оной?

В углу клетки заворочался разбойник.

— Эй, в животе уже бурчит. У вас, цивилизованных людей, не принято узников кормить?

Саллюстий натянул поводья.

— Верно подметил. Да и на ночлег пора, сегодня уж не доберёмся.

Их конвоир удивительно быстро поставил лагерь и всего за полчаса соорудил в походном котелке какое-то подобие то ли каши, то ли рагу. Наполнив варевом две большие толстостенные миски, Саллюстий открыл клетку и, согнувшись, зашёл внутрь.

Когда Олег протянул к нему связанные руки, он непонимающе поднял бровь, а потом покачал головой.

— Ещё чего. Так ешь.

— Да давай уже, жрать охота, — Барух потянулся к миске. Саллюстий шагнул к нему.

— Саллюстий!

— Ну чего ещё?

Конвоир недовольно повернулся к Олегу, и в этот момент Барух связанными руками выхватил у него из рук одну миску и с коротким замахом обрушил её на голову Саллюстия. Тот, так и не распрямившись, кулём рухнул на соломенную подстилку.

— Руки!

Олег протянул руки, и Барух схватил осколок миски и полоснул по стягивающим запястья верёвкам, разрезав их одним движением. Олегу пришлось повозиться, освобождая собрата по несчастью, но вот они уже были снаружи их постылого узилища.

Барух споро собрал разложенные у костерка пожитки и протянул Олегу нож.

— Держи. Мне с дубинкой-то привычнее. И котелок прихвати, пожрать-то мы не успели.

— А с ним что? — Олег кивнул в сторону клетки.

— А что с ним? Вроде дышит.

— Ну, если выживет — может на нас донести.

— А что он донесёт? Что в холмах появился разбойник по имени Барух? Тут что разбойников, что Барухов… Как блох на овце. Вот колдун и еретик по имени Олег — другое дело. Придётся тебе имя сменить. С другой стороны — нож у тебя есть.

Олег сначала не понял последнюю фразу, а потом отчаянно замотал головой.

— Как знаешь, милосердный ты наш. О, вот и имя тебе придумал, буду звать тебя Ханан-милостивый. Всё, Ханан, шевели сандалиями. Ночи самое ходкое время для нашей братии.

— Думаешь, он выживет?

— Удар у меня добрый, но и миска — не дубинка. Может, дурачком станет, или оглохнет. А может, тоже в проповедники подастся. А может, и всё сразу, — Барух коротко хохотнул.

***

К полуночи они отыскали какую-то нишу под скалой и Барух решил, что здесь можно безопасно развести костёр. Перекусив подогретыми остатками рагу, они кое-как устроились на камнях. Олег наконец-то решил задать тревоживший его вопрос.

— Слушай, Барух… А какой был правильный ответ?

Разбойник вопросительно хмыкнул.

— Ну, когда эти проповедники меня допрашивали.

— Правильный ответ? А такие вообще бывают? Я их не знаю. И эти два злобных старикашки не знают. Они ведь не об одежде спорили. Они спорили, кто из них святее. А кто святее — тот и главнее. Им плевать на ответы, им важнее сам спор, победа в споре. Они с таким же азартом будут играть в сенет. И с радостью отдадут твою или мою жизнь за победу. Да просто за удачный ход.

— Получается, что бы я ни сказал…

Барух задумчиво покачал головой.

— Ты просто не сказал то, что они хотели услышать. По-настоящему хотели, хоть и не признались бы никогда. «Отцы, простите меня, дурака. Я не смею судить о таких материях. Благословите меня». Ты — ничтожество, недостойное спора с мудрецами. А посмел встать с ними вровень. Мнение своё высказать. Вот они и обиделись.

Олег некоторое время лежал молча. Потом повернулся к спутнику.

— Знаешь, там, откуда я, получается всё точно так же. Людям победа в споре важнее истины, важнее правильного ответа. Я думал, что мы так далеко ушли вперёд. А мы всё такие же.

Разбойник слабо улыбнулся.

— Конечно такие же. Люди всегда и везде одинаковые. Ответы, истина… Здесь их нет. Когда придёт время — спросишь у него.

Барух махнул рукой куда-то вверх. Оттуда, огромная, покрытая тёмными оспинами, на них смотрела луна.