Случай на вахте. Кукла покойника

Человек в распахнутой куртке брёл сквозь сильный снег к озеру. Капюшон с головы давно сдуло, глаза пустые, в правой руке топор. В левой что-то непонятное, похожее на комок одежды.

Сознание бредущего человека, а вместе с ним полностью подавленная воля беззвучно вопили от ужаса, инстинкт самосохранения требовал вернуться в тепло, к людям, к прежней жизни, вот только телом несчастного завладел и управлял сейчас другой. Уже не принадлежавший этому миру чужак, которого глупый человек потревожил.

Когда фигура с пустыми глазами достигла озера, она шагнула на лёд и принялась его рубить. Но почти сразу, словно спохватившись, человек остановился и вернулся на берег. Снял и расстелил на снегу куртку и бережно пристроил на неё свою странную ношу, оказавшуюся не комком одежды, а довольно большой, сантиметров в пятьдесят, самодельной куклой без головы. В меховой обуви и оленьей ма́лице, верхней одежде мужчин у народов Крайнего Севера.

Постояв с минуту над куклой и словно услышав какой-то приказ, человек с пустыми глазами кивнул, взмахнул топором и отрубил себе указательный палец левой руки. Хлынувшей кровью он окропил миниатюрную ма́лицу, как будто совершил жертвенный ритуал, после чего безумец вернулся на лёд и продолжил вырубать в нём дыру. И как только закончил, бесстрастно в неё шагнул.

Тремя месяцами ранее.

Поехать работать вахтовиком на Север, в Ханты-Мансийский автономный округ, уговорил меня друг детства Генка.

Впрочем, правильней будет представить его не другом, а приятелем: мы были одногодки, жили через забор, поэтому в раннем возрасте много общались. Но чем старше становились, интересы всё больше не совпадали, а сразу после армии Генка вообще уехал из нашей деревни Петровка в большой областной город. Довольно быстро там женился и обзавёлся парочкой детишек. Деревенский Генка, с виду простачок и балабол, городской Людмиле неожиданно подошёл. Характерами эти двое сошлись идеально – оба на редкость жадные. Ещё с детства для моего приятеля яблоки в чужих садах и огурцы в соседских огородах были вкуснее своих, точно таких же. А уж сколько раз завистник присваивал чужие вещи! До сих пор помню пропавшую вдруг игрушечную белку – оранжевую, с роскошным пушистым хвостом, – которую мне подарили на день рождение в шесть лет. У кого она может быть, мать тогда сообразила быстро, правда, Генка и не отнекивался. Когда дело доходило до расплаты, он всегда признавался в содеянном с самым простодушным видом. Взрослые, конечно, сердились, ругали, но и быстро остывали. Голубые, наивно-бесхитростные глаза мальчишки заставляли поверить, что очередной неблаговидный поступок он совершил неосознанно, без злого умысла.

«Ладно уж, только больше так не делай, – говорили всякий раз взрослые. – Скоро подрастёшь и поймёшь, что брать чужое плохо». Однако свою детскую жадность Генка так и не поборол. Просто стал хитрее, научился уверенно отпираться, а свою добычу хорошенько прятать.

Время шло, мы росли, и где-то к совершеннолетию жадность Генки превратилась в идею-мечту когда-нибудь разбогатеть. «Так заживу, ещё завидовать мне будете!», – стало его обычной присказкой, притом, что ни особым умом, ни талантами будущий богатей не обладал. Больше надеялся на изворотливость и шальную удачу. Он и женился на своей Людмиле – прямо скажем не красавице и постарше Генки на семь лет, – явно ради городского жилья, никто из деревенских в этом не сомневался. Вариант был не идеальный, не отдельная квартира, но всё равно хороший. Женщина имела большую, метров двадцать пять, комнату в двушке-сталинке: с высокими потолками, большим коридором и немаленькой кухней, соседка же по завидной квартире была одна. Тихая одинокая старушка, Людмила с мужем очень рассчитывали, что её комната когда-нибудь перейдёт к ним.

Ещё у Людмилы была отличная работа, которая обоих супругов очень устраивала. Трудясь маслоделом на молочном комбинате, хозяйственная женщина подворовывала. Ежедневно выносила толику отборных продуктов, что позволяло семье существенно экономить на питании.

С будущей женой Геннадий познакомился на том же молочном комбинате, с которого потом уволился и принялся перебирать одну профессию за другой. Вечно ему казалось, что в других местах и платят больше, и сильно с работяг не спрашивают. Что касается меня, из своей Петровки я никуда не отлучался. Сразу после армии устроился трактористом, тоже женился на бывшей однокласснице, а когда нашей любимой дочурке исполнилось девять лет, старый совхоз, родом ещё из СССР, окончательно развалился.

Пришлось пристраиваться в большой гараж в соседнем посёлке, теперь трактора и другую спецтехнику я ремонтировал. Зарабатывал так себе – с протянутой рукой не ходил, но могли бы платить и побольше. Вот только откуда в деревнях большие зарплаты и вакансии на выбор? Жена моя Татьяна после развала совхоза другую работу вообще не нашла. Занималась домом и огородом, опять же в общий прожиточный котёл поступала пенсия моей матери, с которой мы делили дом. В общем – крутились, как могли. И вдруг появляется однажды у меня на пороге Генка и начинает соблазнять невиданными заработками вахтовиков-северян. Прямо при жене, которая спит и видит сделать к дому пристрой и жить со свекровью хотя бы через стенку. Об отдельном доме, при наших-то доходах, уже и не мечтает.

– Ага, про бешенные деньжища я в курсе. Там, где нас нет, – говорю я Генке, который с уверенным видом развалился на стареньком диване с расколотым деревянным подлокотником. Именно с Генкой, в детстве, мы подлокотник и раскололи, рубились дома самодельными саблями. – Пусть на твоём севере нефть из земли бьёт прямо в глаз, да только миллионы на ней наживают другие.

– Ты, Валентин, мужик или что? – снисходительно отвечает приятель, насмешливо щуря свои голубенькие, с виду наивные, как и в детстве, глаза. – Сильно уж северо́в не пугайся. Накрывай, Татьяна, на стол, – командует Генка уже моей жене и достаёт из пакета бутылку беленькой. – Сейчас я про одного своего знакомого расскажу, который поехал работать за Урал почти перед самой пенсией. Знаешь как теперь доволен!

Выпить со старым приятелем я, конечно, не отказался. Смотрю, и Танюха моя препятствовать не собирается. Засуетилась, быстренько нам сало порезала, хлеб, и достала из холодильника уже открытую банку маринованных огурцов. Потом принялась чистить картошку, но не у раковины, а на уголке стола, не сводя глаз с жующего Генки. Видя нетерпение жены, я приятеля поторопил:

– Так что там со знакомым, который перед пенсией на севера́ подался?

– А всё хорошо! – отвечает тот. – Насчёт предпенсионного возраста я малёхо преувеличил, Серёге сейчас сорок шесть, но всё равно он поменял прежнюю жизнь круто. Прежде мастером был в ЖЭУ, так вечно скандалы с недовольными жильцами, а в подчинении пьющие ханурики. Когда всё окончательно достало, мужик психанул и позвонил знакомому вахтовику, и тот посоветовал компанию, в которой работал сам. Теперь Серёга получает в три раза больше, семья перестала считать копейки, а в отпуск собираются на море. Детей туда ещё ни разу не возили.

Смотрю, Танюха слушает Генку как сказочника, затаив дыхание. Да и мне, чего таить, отчаянно захотелось получать большую зарплату. До такой степени, что заранее расстроился – вдруг с работой на Севере ничего не получится? Но приятель меня успокоил:

– Не бои́сь, работы полно. Лично на сайте «Вахтовички» смотрел, простые работяги опять в цене, зазывают наперебой. И проезд при этом оплачивается, и питание, осталось заполнить на сайте анкету и ждать вызова.

Теперь вдруг засомневалась моя Танюха:

– Чего же ты, Генка, за большими деньгами сам до сих пор не поехал? Зачем тебе Валентин?

– Так вдвоём, со знакомым, покорять севера́ сподручней. Я бы и Людмилу с собой взял, сам слесарем каким-нибудь, а она на кухню в эту же организацию, да жена при детях. Опять же старуха соседка совсем плоха, не сегодня-завтра помрёт и надо будет по инстанциям бегать, её комнату переоформлять. Потому как по закону у нашей семьи приоритет, квадратных метров на четверых по-любому не хватает.

– Погодите ещё хоронить бабушку, вдруг та лет до девяносто проживёт, – опять встряла жена, и я по глазам её вижу – отчаянно завидует. Собственное жильё давно больная тема.

– Соседке уже девяносто два, – покосившись на Татьяну, усмехнулся Генка. – Зажилась. Хотя бабуся неплохая, смирная. Свою пенсию Людмиле давно на прокорм отдаёт, сама ведь в магазин не ходит, а много ли старухе надо? Опять же у соседки большая коллекция старинного и советского фарфора. Только не посуда, а фигурки. Куколки. Я сдуру две как-то раз стащил и продал, каждую по пять тысяч, а потом в интернете цены посмотрел и чуть от злости не лопнул! Можно было просить от пятидесяти и выше!

– Тогда зачем тебе вообще куда-то ехать? – продолжала вредничать Татьяна. Даже не замечала, как подгорала картошка на сковороде. – Тащи себе чужое, не тобой нажитое и продавай!

– Ясное дело продам, ни мне, ни Людмиле эти куколки ни к чему,– и не думая смущаться, согласился Генка. – Пусть любуются разные коллекционеры, ну а нам после смерти бабки ремонт в квартире делать и новую мебель покупать. Опять же машину свою давно хочется, да и о собственной пенсии подумать никогда не рано. Северный стаж и надбавки дело хорошее.

После этих слов жена повернулась ко мне и так выразительно посмотрела, что стало понятно – на север я тоже еду. Осталось выбрать куда именно и по какой специальности. Но только я собрался объявить, что мог бы работать бульдозеристом или слесарем по ремонту спецтехники, как Генка опередил:

– Монтажниками пойдём на строительство нефтепровода. Вообще-то у них монтажники ещё и сварщики, но выучиться можно потом.

– Точно? Откуда знаешь? – потребовал я разъяснений.

– В контору позвонил, которая дала объявление. Условия для работяг нормальные, живут в вахтовом передвижном посёлке, в тёплых вагончиках на колёсах. Столовка и баня есть, спецовку и обувь выдаются бесплатно, а знаешь, сколько монтажник получает? – Генка со снисходительным видом озвучил сумму, после которой моя Танюха ахнула, а мне захотелось выехать на вахту немедленно. Как минимум уже завтра.

На деле вышло иначе, после отправки работодателю резюме и копий документов нам не отвечали почти два месяца. Генка пробовал было опять звонить, но получил лишь сухое: «Ждите». Однако потом всё завертелось. Кадровики прислали нам обоим направление на медосмотр, после которого наконец-то вызвали на работу.

Как мы с Генкой добирались до места, расскажу вкратце. Ехали сначала поездом, затем автобусом до некоего посёлка, в котором находилась база, временное пристанище работяг, ожидающих отправку на разные участки строительства нефтепровода. Вот тут и выяснилось, что вертолёта можно дожидаться и неделю. Нам с приятелем ещё повезло, прождали всего два дня, за время которых были подъедены последние продукты, взятые в дорогу. Надо сказать – Генка со своей жадностью как всегда отличился. Взял с собой хавчика всего ничего, пару банок консервов и десяток контейнеров с лапшой быстрого приготовления. Денег с собой тоже взял в обрез, поэтому питались мы вместе. Татьяна, не в пример экономной Людмиле, затарила меня щедро, когда уезжал, сумку с продуктами еле поднял.

Наконец в посёлок, где размещалась база, прилетел вертолёт. Длинный, пассажирский, он вместил двадцать шесть работяг, включая меня и Генку.

Потом мы летел над лесотундрой, где редкий лес чередовался с обширными открытыми пространствами. Пару раз я видел внизу большие стада оленей, затем вертолёт пошёл на посадку рядом с целым городком из вагончиков на колёсах. Нас всех расселили, накормили горячим в вагончике-столовой, выдали спецовку и провели довольно угрожающий инструктаж – кто будет замечен в распитии алкоголя, немедленное увольнение! И трудовые будни начались.

То ли я человек непривередливый, то ли был настроен заработать и санаторных условий не ждал, но меня работа устраивала. Да, по двенадцать часов почти каждый день, редко, когда заканчивали пораньше. Утром вахтовый «Урал» привозил бригаду к участку укладки трубы, вечером, уже в темноте, назад, в посёлок. Быстро моешься в вагончике-бане (отстояв, конечно, очередь), ужинаешь и бухаешься в постель. Храпят или нет соседи по вагончику – лично мне было пофигу. Опять же не слишком смущало, что повариха готовит не как моя Татьяна, а туалет на улице и филейную часть приходится серьёзно морозить. Ещё только сентябрь, но погода в лесотундре вовсе не золотое бабье лето, как в наших краях. Холодрыга жуткая. По словам мужиков-старожилов в октябре снег уже ляжет окончательно, и зима продлится семь месяцев.

«Ну и ладно, – подумал тогда я. – Знал, куда еду. И не всю же зиму буду пахать, с передыхом».

А вот Генка психовал из-за всего, его бесили и чужой храп, и однообразная еда, и стеснённые условия в вагончике. Возмущался Генка и отсутствию постоянной сотовой связи, но особенно приятеля обижало, что одалживать вещи, а тем более сигареты среди разношёрстного контингента было не принято. Привыкший не задумываться о последствиях, Генка как-то раз воспользовался чужими тапочками (свои мы не взяли, не догадались). Все уже готовились ко сну, лежали по своим верхним и нижним полкам, и тут приятелю приспичило сходить попить. Дойти в чужих тапках до тамбура он не успел, хозяин удобной обувки настиг и заехал кулаком в нос! Видимо для профилактики, чтобы посягательств на его имущество впредь не было. При этом я видел, что вахтовики часто друг друга выручают, отсюда вывод – просто нечего наглеть.

– Наврал всё этот гад Серёга, – со злобой произнёс как-то раз мой приятель. В этот момент мы вместе крепили трубу к опоре с помощью скоб и зажимов.

– Какой Серёга? – не понял я. Серёг в непосредственной близости находилось двое, один из монтажников и бульдозерист.

– Который прежде работал в ЖЭУ, а в сорок шесть на север подался.

– И чего он наврал?

– Будто бы на вахте успевает рыбу ловить и ягоды собирать. Вот когда? Кроме работы ни на что нет времени.

– И настроения, – поёжился я под косым дождём, который хлестал с мутного неба вместе с мокрым снегом. – А через полмесяца, говорят, завернёт сразу до минус двадцати.

– Чтобы на вахте собирать ягоды и рыбачить, это ни к нам, – вмешался в разговор монтажник Коля, крупный мужик старше меня и Генки лет на десять. Он работал поблизости, вкручивал в следующую опору анкерные болты. – Я, было дело, трудился в КРС, это капитальный ремонт скважин, вот в таких организациях, где пашут посменно, свободное время есть. После ночной смены чуток поспишь, и занимайся, чем хочешь.

Коля опять замолчал и принялся крутить свои болты, а вскоре вахтовый «Урал» привёз обед. Большие термосы с супом и кашей. Как раз к обеду прошёл и дождь со снегом, почти стих сильный порывистый ветер, от этого, да ещё на сытый желудок, работать стало веселее.

– Валька, гляди! – вдруг сказал Генка и показал рукой на что-то за моей спиной. Обеденный перерыв уже закончился, и мы опять закрепляли уложенную на опоры трубу. – Чукчи приехали!

Я быстро повернулся и уставился на местных во все глаза. При́были они эффектно. Щуплый мужичок в короткой ма́лице сидел за рулём квадроцикла, за его спиной пристроилась такая же щуплая девочка-подросток в одежде вполне современной – тёплой красной куртке с капюшоном и утеплённых болоневых штанах. Но пассажирка была не одна. К квадроциклу были прицеплены длинные нарты, где разместились ещё три женщины. Все в меховых, с богатым орнаментом национальных шубках и больших ярких платках.

– Чукчи живут в Якутии, а это ха́нты, – снисходительно объяснил всё тот же Коля, который опять оказался рядом. Остальные мужики из бригады тоже побросали работу и заинтересованно поглядывали на приехавших. – Надо же, местные красотки. Какие-то у них тут дела.

Женщины тем временем поднялись с нарт, девочка-подросток соскочила с квадроцикла, только мужичок никуда не спешил, остался сидеть в седле.

Затем женщины собрались в кружок, о чём-то посудачили, размахивая руками, и видно определились. Направились вдоль трубы прочь от строительства, прошли пару десятков метров и дружно поднырнули под нефтепровод на опорах. Там начинался редкий лес, проход к которому труба как раз перегораживала. Щуплый мужичок за женщинами не пошёл, остался дожидаться.

– Почему, интересно, приехали не на оленях? – сам у себя спросил вслух Коля. И сам же ответил. – Видно мы тут сильно шумим, олени боятся.

– Вот бы узнать, что женщины собираются делать? – взволнованно произнёс я. Суровый, но удивительный Крайний Север начинал завоёвывать моё сердце, в первую очередь непохожестью на российскую глубинку.

– Сейчас попробую, – сказал Коля и, стряхнув рукавицу, достал из кармана тёплой куртки-спецовки пачку сигарет. – А вы работайте-работайте, нечего глазеть. Потом всё расскажу.

Я и Генка занялись делом, но в сторону Коли и местного мужичка посматривали. А те покурили, немного побеседовали, и вскоре Николай вернулся.

– Женщины пошли молиться ду́хам, бабушка плохой сон про внучку видела, – доложил он нам. – Как бы девочка не заболела.

– Куда молиться? – мне стало ещё интересней. – Кругом одна тундра. И почему мужик не с ними?

– Женское место, мужчинам нельзя, – туманно объяснил Коля. А когда я разочарованно вздохнул, вдруг усмехнулся. – Да ладно, слушай сюда. Это родственницы бабушки, которая видела плохой сон, а отправились они к священной берёзе. Дары будут к веткам привязывать, здоровье для девочки просить.

– Вот нехристи, – проворчал Генка, притом, что сам крестик не носил. Потом приятель прищурился и нарочито небрежно добавил. – А что за дары?

– Обычно ленточки яркие и какие-то маленькие свёрточки, я пару раз натыкался на такие украшенные деревья, – принимаясь за работу, отозвался Николай

– И что, интересно, в свёрточках? – учуяв поживу, не унимался мой приятель.

– Кто же знает, я трогать не стал. Нехорошо это, не по-человечески, – пожал плечами монтажник. И добавил. – Впрочем, один чересчур любопытный вроде тебя как-то раз свёрточек со священного дерева снял и развернул. Нашёл большую старинную монету.

– Не в курсе почём потом продал? Дорогая?! – у завистника Генки голос заметно дрогнул.

– Он её назад на дерево повесил. От греха подальше.

Коля замолчал и отошёл, а мой приятель до конца дня был сам не свой. Он уже рвался к таинственной священной берёзе всей своей скаредной душой. И что вы думаете? Нашёл-таки повод до неё добраться!

Буквально на следующий день, словно по заказу, на строительстве упал стрелово́й кран. Работа остановилась, но на базу, в вахтовый посёлок, бригаду не повезли. Оставили дожидаться другого крана, который поднимет упавший, после чего работы возобновятся.

Мужики, радуясь передышке, полезли в «Урал». Кто собирался подремать, кто затеял игру в карты, а мой предприимчивый приятель в это время взял и смылся. Отправился в тот самый лес, где побывали вчера местные женщины. Звал и меня с собой, да только я отказался.

Назад Генка вернулся довольно быстро, минут через сорок, и с недовольным лицом.

– Выдь, покурим, – заглянув в будку «Урала», позвал он.

Я так и сделал и сразу приступил к расспросам:

– Как прогулялся? – говорю. – Хоть не зря? Специально для тебя на берёзу кошелёк с кредитками повесили?

В ответ приятель смачно меня обматерил, потом достал из кармана куртки яркий лоскут, завязанный узелком. Развязал и сунул мне под нос две новенькие купюры по пятьсот рублей.

– А вот это видал?

– Ого! – удивился я. – И впрямь на дерево деньги вешают?

– И не только, – сказал Генка и достал из другого кармана ещё один лоскут, только сильно выцветший.

– Какое-то украшение из бисера, – оценил я, разглядывая выуженную из тряпочки разноцветную вещицу. – Симпатичное, только непонятно куда надевать.

– Коллекционеры разберутся, – буркнул приятель, снова заворачивая свою добычу в тряпицу и пряча в карман.

– Священное дерево долго искал? – зачем-то уточнил я.

– Нет. Лес редкий, аж просвечивает, а берёза вся в разноцветных лентах. Свёрточки на ветках как игрушки на ёлке, прямо новый год с подарками.

– Тогда почему так мало подарков урвал? Что-то на тебя не похоже.

– Завидуешь? – приятель усмехнулся, но как-то невесело. Потом принялся объяснять. – Место возле берёзы какое-то нехорошее… Так и кажется, что кто-то смотрит в спину. Снял я с ветки первый узелок – позади как прошуршит! Обернулся – никого. Только пень гнилой торчит, длинный корень из земли вылез. Плюнул я на страхи, ещё один узелок с ветки снял – ворон над головой как заорёт! И тут же что-то коснулось ноги, корень-то от пня уже до ботинка дотянулся! Ну я ноги в руки и бежать!

– Это был другой корень, – не поверил и засмеялся я. – Уже торчал рядом, ты просто не заметил. А шуршала какая-нибудь мышка под листьями.

– Теперь я тоже так думаю, поэтому надо бы вернуться. Ещё подарочков набрать, – опять загорелся жаждой наживы приятель. – Слушай, а давай вдвоём? Быстренько к дереву сбегаем, вместе-то не страшно и время есть. Начальство уехало и неизвестно когда вернётся.

Но я и на этот раз отказался. Обворовывать места почитания последнее дело, это как тырить свечи в церкви. Или собирать цветы на могилах и опять их продавать. Но моих доводов Генка не понял, окрысился и долго потом не разговаривал, несколько дней.

Правда, к священной берёзе в тот день больше не пошёл, Поэтому здорово психанул, когда вернувшийся мастер сообщил новость – уезжаем. Другой кран пока занят, и нашу бригаду перекидывают на новый участок. Магистраль ведь не одна-единственная труба. Бывает до восьми линий с ответвлениями к напорным и приёмным станциям, так что работы навалом, а просто́и ни вахтовикам, ни подрядчику не нужны. На прежнее место наша бригада больше не вернулась.

Пока Генка меня игнорировал, я много общался с Колей, с которым мы сдружились. Спокойный мужик, тоже из деревенских. И тоже, как и я, отец дочки. Только уже взрослой, поступившей после школы в институт. Ради её образования Николай на Север и вернулся, хотя последнюю медкомиссию прошёл с трудом.

– Повышенное давление мучает, будь оно неладно, – поделился со мной Коля, когда мы с ним, а уже не с Генкой, ставили обжимающее трубу крепление. – Так-то таблетки помогают, но главное для меня не работать по ночам. Тогда здоровичко более-менее.

– А работа в холода? – заинтересовался я. – Слышал, с октября загнут жуткие морозы.

– При минус сорок пять уже не работаем, ну а минус двадцать-тридцать переносятся нормально. На хорошей спецовке компания не экономит, – успокоил Николай. – И лично для меня зима на Севере лучше, чем лето. Когда тепло гнус просто сжирает!

Потом разговор перекинулся на Генку, которого сегодня поставили помогать сварщикам – принеси, подай, долей в сварочный агрегат солярку.

– Что, расплевались с товарищем? – кивнул Коля на моего земляка. – У кого он будет теперь сигареты стрелять или одно другому не мешает?

– Свои пока курит, сам удивляюсь, – усмехнулся я. – Да, Генка большой жмот.

– Он ведь ходил к той священной берёзе? Когда на старом участке упал кран?

– Ходил, – не стал я скрывать. – Два узелочка успел с веток снять, потом что-то спугнуло.

– Накличет этот парень себе беду, – серьёзным тоном предупредил Коля. – Разве можно забирать, что уже принадлежит ду́хам.

– Ду́хам?

– Или какому-то местному божеству, точнее не скажу. Не дереву же, в самом деле, люди жертвуют?

– Не больно-то я верю в разную мистику. Сказочки, – отмахнулся я.

– А у себя в деревне в полночь париться в баню пойдёшь? – задал неожиданный вопрос Николай.

– Нет, конечно, ещё нарвёшься на нечисть… Вот блин! – опешил я, а потом засмеялся. – Подловил. Выходит, тоже верю.

– Тут хоть верь, хоть нет, а какие-то существа скрытно рядом с людьми живут. Или заглядывают в гости из собственного мира, и тогда происходит чёрт знает что. Сейчас расскажу про одного типа, с которым когда-то работал в этих же краях. Парень тот – кстати, на редкость бестолковый, – тоже был любитель дармовщинки вроде твоего приятеля. Однажды взял и спёр у семьи ха́нтов и́ттырму! Поплатился потом сильно, не позавидуешь.

– Чего он спёр? Что это за зверь такой? – успел ввернуть я, после чего уже слушал не перебивая.

Рассказывал Николай хорошо, красочно, словно картинку рисовал, поэтому и́ттырму я представил, словно наяву. Умрёт в семье ха́нтов взрослый или ребёнок, тут же мастерят особенную куклу. Деревянную, довольно грубо вырезанную и обязательно без лица. Глаза и всё остальное на голове даже не намечены, а вот одежду и́ттырме шьют, затем кукла остаётся жить в семье умершего, и хранится в специальном коробе. Но не просто положили и забыли. Каждый день и́ттырму усаживают вместе с семьёй за стол, укладывают спать, рассказывают ей новости. Так продолжается несколько лет, если умер взрослый и где-то с полгода, если на тот свет ушёл малыш. И только потом куклу хоронят в земле или сжигают. Да и то не всегда, и́ттырма особенно уважаемого члена семьи остаётся в доме. Считается духом-покровителем.

– Шпаришь, как профессор, – уважительно сказал я, когда Коля замолчал.

– После случая, о котором собираюсь рассказать, я много читал о куклах для покойников в интернете, – объяснил Николай.

– Но зачем местные так делают? Зачем ублажать деревяшку?

– Просто они верят, что в иттырму вселяется душа умершего.

– Ещё лучше! – такую странную версию я услышать не ожидал. – Самим-то от своих выдумок не страшно?

– А тебе страшно смотреть на фото умершего дедушки? – парировал Коля. – И́ттырма кукла хорошая, опасной у хантов считается другая, называется у́ра. Такую куклу делают, когда человек умирает неестественной смертью. Допившиеся алкаши, утопленники, самоубийцы получают вместилище души в виде большой мягкой куклы без головы. Родственники погибшего у́ру тоже кормят, почитают, но в доме никогда не держат. У куклы собственный домик, называется у́ра-хот. На могиле покойника, на высоком пне, стоит маленький амбарчик, а внутри кукла и любимые вещи умершего. Но дверцу ура-хота никогда не открывают, дотрагиваться до у́ры опасно.

– А как тогда кормят? – от любопытства я бросил обтягивать гайку и застыл.

– Устраивают рядом с могилой поминки. Когда кушанье готово, вежливо стучат в стенку ура-хота, как бы будят усопшего и приглашают. Безопасной кукла станет, только когда полностью сгниёт. Правда ведь местные традиции поразительные?! – с восторгом произнёс Коля. – Я когда стал работать на Крайнем Севере, даже тетрадку себе завёл, записываю здешние легенды и всякие странные случаи. Теперь слушай про парня, который стащил у семьи ха́нтов и́ттырму. Звали этого деятеля мы все по фамилии, точной, как анкета – Криворучко.

– Серьёзно? – засмеялся я.

– С чего бы мне врать? – слегка нахмурился Коля. – Портачил этот золотой работничек постоянно. Сначала прощали и косяки исправляли. Потом уже только материли и гнали от более-менее ценного оборудования, потому что необучаемый Криворучко продолжал портить всё, до чего дотрагивался. Пришлось мастеру парня перевоспитывать, рублём. Криворучко был серьёзно депремирован, и когда об этом узнал, страшно оскорбился и пошёл в вахтовый посёлок увольняться. Пешком, за пятнадцать километров, через тундру, а самое главное – никому ничего не сказав. Смылся с участка незаметно, на базу даже к ночи не пришёл, и на стройке объявили ЧП. Утешало одно – если парень заблудился, по крайней мере не зима.

– А хищники? – разволновался я задним числом. – Волки в тундре водятся? На человека напасть могут?

– Этот вариант тоже не исключали, – не стал вдаваться в подробности Николай. – Но обошлось, наш Криворучко благополучно объявился в вахтовом посёлке, только на следующий день. Действительно заблудился и попал к ханту-охотнику. Потерявшегося вахтовика охотник приютил, утром на стройку отвёл, взамен неблагодарный Криворучко стащил из гостеприимного дома красивый, покрытый узорами туесок. Сунул его незаметно в рюкзак, а хозяева сразу не хватились. Что уж рассчитывал найти в туеске ворюга неизвестно, но точно не печенье рядом с маленькой куклой. То была и́ттырма, в семье охотника недавно умер малыш.

– Какой же этот Криворучко урод! – горячо возмутился я.

– Не то слово, – кивнул Коля. – Слушай, что было дальше. Хант-охотник, когда обнаружил пропажу туеска, опять явился на базу и потребовал украденное вернуть. Но Криворучко от всего отпёрся. Не брал и всё! А вскоре, буквально на следующий день, за парнем стали замечать странности. Ходит какой-то бледный, растерянный, без конца по сторонам озирается, и время от времени уши себе зажимает. При этом всех подряд спрашивает – слышит ли кто сильный детский плач? Никто ничего подобного не слышит, многие уже крутят пальцем у виска, а Криворучко всё продолжает озираться, трясти башкой и зажимать себе уши.

Наступила ночь. Один вахтовик, сосед Криворучко по вагончику, встал попить и увидел, что парень на своей верхней полке не спит. Сидит с остекленевшим взглядом и укачивает на руках маленькую куколку. Затем говорит вахтовику озабоченным голосом замученного, но ответственного папаши – не знаешь, мол, где бы достать младенцу детское питание? А то орёт и орёт как резанный, уже мозги вылетают.

– То есть Криворучко спятил? – ахнул я.

– Или ему и в самом деле слышался плач младенца. Тут какая-то местная магия, связанная с потусторонним миром.

– И чем дело кончилось?

– Прилетел вертолёт с врачом, и повезли нашего Криворучко в областную больницу. Вместе с куколкой, парень её из рук не выпускал и всё продолжал укачивать. Так и сказал врачу – останавливаться нельзя. Если малец проснётся, опять станет вопить, хоть вешайся.

Коля замолчал и закурил, я последовал его примеру. Затягивался сигаретой немного нервно и усиленно размышлял, переваривая услышанное. Неужели это было на самом деле? Или Николай большой выдумщик, а я чересчур легковерный?

Однако допытываться мне не захотелось. Рассказал и рассказал, мало ли кто какие травит байки. Один из вахтовиков, на полном серьёзе, громко уверял вчера в столовке, что в прошлый свой заезд видел летающую тарелку. Дескать, вышел ночью из вагончика облегчиться, а огромный инопланетный корабль завис над спящим посёлком и медленно проворачивается как волчок, испуская зелёное сияние. «И чего ты никого не разбудил?», – спросил кто-то вруна, пока остальные мужики и пожилая повариха громко ржали. В ответ рассказчик раскричался, что не сумел никого растолкать. Все дрыхли, как бесчувственные колоды! Ну а сфотографировать себя летающая тарелка не дала, резко уменьшилась в размерах и исчезла.

И опять потянулись дни, заполненные одной работой. Однообразный труд, однообразная труба и более чем однообразный пейзаж вокруг. Тундра, перемежающаяся небольшими островками редкого леса. Ежедневная усталость, потом крепкий сон, а из развлечений лишь общение с другими вахтовиками, но не с семьёй. Сотовая связь в этом месте была отвратительной.

Когда Генка перестал на меня злиться, мы опять стали работать в паре, а Колю вдруг назначили помощником мастера. Забот у добросовестного мужика резко прибавилось, и больше интересных историй мне никто не рассказывал. Генкины же разговоры сводились к привычному – как бы да где бы ещё что-то урвать, помимо причитающейся зарплаты.

– Помнишь то бисерное большое украшение, которое я нашёл? – спросил как-то раз Генка, сияя как начищенный медный таз. – Теперь продам его, как вернёмся, вот и лишний приварок.

– Нашёл украшение? Когда? – не понял я.

– Ой, ну ладно, не нашёл. Снял с какой-то там священной берёзы.

– Так бы и говорил. Почему ты думаешь, что сможешь продать?

– Так покупатель уже есть! Позавчера, когда нормально работала связь, отправил я фотку украшения Людмиле, а та выложила в интернет. Желающий приобрести нашёлся сразу, приличную цену даёт и просит ещё что-нибудь эдакое, самобытное. Вот бы ещё одно священное дерево отыскать.

– Лучше не надо, Коля считает, что приношения предназначены духам. Не стоит сердить потусторонние силы, – предостерёг я. Затем взял и пересказал Генке историю про украденную и́ттырму умершего ребёнка.

Заодно и про вторую куклу рассказал, про опасную у́ру, до которой вообще нельзя дотрагиваться. Описал и у́ра-хот, домик посмертной куклы. Приятель внимательно, даже жадно слушал, кивал и хитро щурился. Видимо запоминал информацию. Возможно, даже прикидывал, за сколько сможет продать коллекционерам ритуальную куклу, попади она в его руки. Так что распинался я зря.

Меж тем половина месяца на вахте уже прошла, и я стал всё чаще вспоминать родных, особенно жену и дочь. Правда, дозванивался до них редко, но выручали фотографии в телефоне. Полистал и вроде как повидался.

Когда до конца сентября осталось меньше недели и домой захотелось особенно нестерпимо, нашей бригаде вдруг объявили – в связи с производственной необходимостью вахту продлевают. Ещё на месяц, ну а с несогласными компания трудовой договор разрывает.

– Надо так надо, только как предупредить жену? – спросил я у мастера, который принёс нам новость. – Связь отвратительная!

– Сходи в вагончик к айтишнику, он что-нибудь придумает, – подсказал мастер. Потом похвалил. – Правильно делаешь, что не скандалишь. Тяжеловато, конечно, пахать два месяца подряд, зато хорошо заработаешь.

В общем, наша бригада осталась в полном составе. Производственная необходимость, бывает. Опять же вернись я домой, пришлось бы всё равно куда-то устраиваться. И не факт, что прежнее место, в гараже в соседнем селе, всё ещё меня дожидается.

Генка, который в первые дни переносил вахту хуже, вроде бы тоже попривык. Ворчал, конечно, как и многие, что поездка домой откладывается, но и с удовольствием прикидывал, сколько заплатят сразу за два месяца. Кто же мог знать, что именно ему лучше было бы тогда уехать. Пусть даже через увольнение.

Тем временем наступил октябрь, и снег теперь шёл часто. Не тихо и красиво – из-за постоянных сильных ветров над тундрой завывали метели. Пока недолгие, но вахтовики-старожилы предупреждали, что пуржить может и несколько суток. Температура в октябре тоже ушла в минус, правда ещё не сильно. При безветрии и минус десяти нам работалось комфортно. В один из таких спокойных дней Генка наконец-то постиг закон бумеранга. Приятель опять сунулся, куда не следовало, и присвоил, что ему не принадлежит. Беда прилетела незамедлительно.

Нет, мой приятель не нашёл ещё одну священную берёзу с дарами северным духам. Хотя искал он и впрямь берёзу. Когда рядом с участком трубопровода возникал очередной лесок в пределах досягаемости, Генка рвался туда со страшной силой. Использовал для этого обеденное время – привезёт «Урал» из столовки большие термосы с первым и вторым, все усаживаются неторопливо есть, а Генка бегом в лесок на разведку. Разве что проглотит на ходу котлету и сунет в карман хлеб.

Уже потом, когда ничего было не исправить, свою вину в случившемся я тоже осознал. Если бы, дурак, не рассказал Генке о ритуальных куклах и домике у́ра-хоте, приятель, возможно, прошёл бы мимо. Принял бы деревянный амбарчик на высоком пне за какую-нибудь ловушку на зверьков. Впрочем, Генка и в капкан бы нос сунул, надежда чем-нибудь поживиться не оставляла его никогда.

В тот день, вернувшись из леска, Геннадий выглядел страшно довольным. Отвёл меня в сторону и вытащил из-за пазухи мягкий ком какой-то одежды.

– Что это? – с любопытством спросил я, склоняясь ниже. – Вещи какие-то, но слишком маленькие. Сшиты, словно на куклу.

И тут меня словно тряхнуло током – вместе с одеждой и меховыми сапожками добыча Генки походила именно на большую мягкую куклу, только без головы. От понимания, что это может быть, я невольно попятился.

– Неужели та самая у́ра? Ты нашёл в лесу могилу утопленника или самоубийцы?

– Могила там или нет непонятно. Просто увидел высокий обтёсанный столбик, а на нём деревянный домик с дверцей. Смотри, что ещё лежало внутри, – радостный Генка вынул из кармана хороший охотничий нож в чехле и старую, закопчённую трубку.

– Не суй мне ничего! – пробормотал я и шарахнулся ещё дальше. – Иди скорее назад, верни всё на место! До куклы покойника вообще нельзя дотрагиваться, я же тебе говорил!

– Пошёл бы ты, зануда, со своими нотациями! – процедил в ответ приятель. – Куда именно подсказать?

Резко развернувшись, он зашагал в сторону вахтового «Урала». Рядом с ним сейчас стоял мастер, а сам «Урал» должен был вот-вот уехать опять в посёлок. Отвезти в столовку посуду и опустошённые термосы.

Поговорив с мастером, Генка вдруг забрался в машину. Как я потом выяснил, приятель пожаловался на резкие боли в животе, а так как фельдшер в вахтовом посёлке имелся, не отпустить заболевшего начальство не имело право. Я же тогда подумал – приятель рвётся в посёлок, чтобы хорошенько спрятать свою добычу. Жадный идиот превзошёл самого себя, украл у мертвеца.

Прошёл день, другой, и мой приятель Генка начал меняться.

Жуткий болтун, сплетник и матершинник, сначала он заметно притих. Перестал строить бесконечные планы, какую новую мебель, и какую машину они с Людмилой скоро купят. Не подсчитывал больше и причитающуюся ему за два месяца зарплату, а работать стал медленно и плохо. Часто застывал на одном месте, при этом в глазах так и плескалась неуверенность. Я, конечно, как мог приятеля прикрывал, ведь мы по-прежнему работали в паре.

Понимая не умом, а каким-то шестым чувством, что всё дело в проклятой кукле, я как-то раз тоже сказался больным и не поехал вместе со всеми с утра на участок. Решил непременно обыскать вещи приятеля. У́ру следовало найти и выкинуть подальше, за территорию вахтового посёлка. Пусть бы её замело снегом или растерзали собаки, охраняющие территорию от визитов зверья.

Но задуманный план не удался. Сначала из-за водителя гре́йдера, тот жил со мной и Генкой в одном вагончике и, как правило, чистил от снега дороги по ночам. С утра водитель должен был лечь спать, но вместо этого сначала долго чаёвничал, а когда всё-таки залёг на свою полку, пожелал почитать книгу. Обыскивать Генкины вещи при постороннем было нельзя, прослыть воришкой мне не хотелось.

Затем к нам в вагончик вдруг заявился фельдшер. Видимо по просьбе обеспокоенного мастера, потому что сам я до медпункта так и не дошёл. Медик долго меня расспрашивал о симптомах, и хотя жаловался я на якобы головную боль, взялся обследовать добросовестно. Померил температуру и давление, попросил показать язык и помял живот. Ничего подозрительного не обнаружил, но всё-таки подстраховался. Положил до следующего утра в бокс при медпункте, и симулировать дальше я не рискнул.

Ещё через три дня сильно похудевший Генка почему-то стал косить на один глаз и вдруг закурил трубку, найденную в у́ра-хоте. Табак для неё он добывал из сигарет.

Дальше – больше. Во время работы Генка стал громко петь, уже не просто удивляя, но и пугая бригаду. Песня была тягучая, бесконечная, а самое главное – на языке ха́нтов. С детства мне знакомый человек прямо на глазах перерождался в кого-то другого.

Чтобы не сходить с ума одному, я, в конце концов, доверился Николаю. Рассказал про украденную Генкой опасную куклу, ну а последствия её влияния были налицо.

Коля за молчание меня хорошенько отругал, потом ненадолго задумался и твёрдо заявил, что действовать следует незамедлительно. План был такой – сегодня же вечером, пока все ужинают, устроить в нашем вагончике шмон. Куклу мертвеца найти, изъять и сразу же сжечь в пустой бочке из-под солярки.

От решимости Николая я было воспрянул духом, но непохожий больше на себя Генка видно что-то учуял. Или учуяла проклятая у́ра, подчинившая себе своего похитителя. Ужинать мой приятель нарочно не пошёл, а когда все уснули, сбежал от людей прямо в морозную и метельную ночь.

Что с ним произошло доподлинно – мы все так и не узнали. Просто сопоставили факты, когда во время поисков пропавшего отыскалась большая прорубь во льду ближайшего озерка. Рядом валялся брошенный и заметённый снегом топор, а на берегу опять же заметённая куртка Генки.

Почему новый монтажник совершил самоубийство, выбрал страшную смерть в ледяной воде, для обитателей вахтового посёлка так и осталось загадкой. Было расследование, а ещё много домыслов и пересудов, но ни я, ни Коля, никому про куклу покойника не рассказали. Выставлять себя на посмешище было ни к чему. Сам же я думаю следующее – украденную Генкой у́ру, посмертное вместилище души, видимо делали для утопленника. Утопленником мой приятель и стал, повторил судьбу обворованного мертвеца.