Случайная инструкция к убийствам

Утро в Руннельбрюке просыпалось неохотно, будто весь город заранее знал: день опять будет непростой, и лучше бы ему еще минут пять поваляться под одеялом. Но солнце все равно поднялось, выгнулось над крышами и, как обычно, обнаружило, что никто его появлению не рад.

Особенно Харпл.

Харпл стоял у восточных ворот — той самой арки, где каменная кладка треснула еще до его рождения и с тех пор лишь расширяла трещины, слушая его ежедневные проклятия.

Если где-то в городе и существовал человек, способный ругаться на кирпичную стену с такой страстью, будто она подложила ему дохлую рыбу, то это был именно он.

Харпл был стражником.

Не лучшим, не худшим — просто стражником: достаточно хмурым, чтобы внушать уважение, и достаточно вспыльчивым, чтобы это уважение не переходило в симпатию.

И вообще, трудно было питать теплые чувства к человеку, который с утра пораньше успевал.

Нахамить торговцу муки за то, что тот слишком громко сказал «доброе утро», пригрозить кучеру «вставить колеса туда, где им точно будет тесно», и объявить войну ветру, который позволил себе растрепать Харплу волосы.

Если ветру было обидно, он никогда этого не показывал.

Харпл же показывал все: на лице, в голосе, в жестах — так, что даже птицы предпочитали лететь вокруг города, а не над ним.

Страж у ворот уже много лет, Харпл стал частью местного пейзажа. Как мост, который постоянно ремонтировали. Как собака у трактира, которая никогда не лаяла. Как надпись «Не стойте здесь!» на стене, которую все игнорировали.

Стоял он обычно, опершись на копье и задумчиво бурча.

Бурчание это было тяжелым, плотным, с хрипотцой — как звук чайника, который вот-вот закипит и сорвет крышку. Никто не знал, о чем он говорит, да и спрашивать никто не решался: было ощущение, что если отвлечь Харпла в этот момент, он перейдет на повышенный уровень ругани, опасный для здоровья.

И все же жители относились к нему терпимо. Не то чтобы они любили Харпла — просто привыкли. А в Руннельбрюке привычка была сильнее любых чувств.

Смена у Харпла начиналась рано. Стоило открыть ворота, как начиналась вереница людей, тележек, ослов и самых разных персонажей, которым по какой-то причине хотелось войти именно в этот город, хотя в нем с давних пор ощущалась хроническая нехватка здравого смысла.

Харпл видел все это, смотрел хмуро и мысленно готовил список новых людей, с которыми ему предстоит поссориться до полудня.

Список получался внушительный.

Но вдруг он на мгновение умолкал.

Это случалось редко — настолько редко, что стражники на башне однажды поспорили, не произошла ли в тот момент магическая катастрофа. Но нет — это было связано с появлением одного человека.

Он всегда приходил тихо.

Этот человек не требовал внимания, не размахивал руками, не шумел. Наоборот — его шаги были настолько аккуратны, что казалось, будто он заранее извиняется за каждый звук, который производит обувь.

Он подходил к воротам, останавливался напротив Харпла и слегка склонял голову.

Его голос был мягким, ровным, будто созданным для того, чтобы сглаживать любые острые углы жизни:

— Добрый день, офицер. Простите, что отвлекаю… могу пройти?

Сама формулировка казалась настолько воспитанной, что зрители этого небольшого спектакля — если они случались рядом — не знали, кому первым аплодировать: гостю или судьбе, которая свела его с Харплом.

Харпл, который минуту назад грозился разбить кому-то морду за кривой взгляд, вдруг становился… ну, не мягким — это слишком смелое слово для него — но хотя бы менее взрывоопасным.

Он бросал копье на плечо, бурчал:

— Да проходи уж. Пока настроение есть.

Это «пока есть настроение» могло значить все: что гость приятен, что Харпл уважаем,
или что Вселенная, по странной случайности, дала ему десять секунд спокойствия.

Вежливый мужчина благодарил так естественно, будто все вокруг существовало лишь благодаря взаимной вежливости:

— Благодарю вас. Это очень любезно.

Он проходил в ворота, исчезал в городе.

И каждый раз после его визита где-то в Руннельбрюке обязательно находили свежий труп.

Но Харпл никак не связывал эти события. И жители тоже не связывали.

В конце концов — кто станет подозревать человека, который извиняется даже перед дверью, если случайно прикоснется к ней?

Тем более что настоящий убийца, по мнению Харпла, обязан быть огромным, злобным и с топором размером с половину коровы. Без этих признаков — что это за убийца?

И уж точно не этот аккуратный человек с безупречным плащом и тихим голосом.

У Харпла был свой устоявшийся распорядок дня, который он соблюдал столь же строго, как священник соблюдает расписание колокольных звонов.

Проснуться. Поругаться с миром. Поругаться с соседом. Поругаться с утренним солнцем за чрезмерную яркость. И только после всех этих важных ритуалов — прийти на службу.

Работа стража ворот в Руннельбрюке считалась спокойной.

По бумагам.

На практике она была гораздо ближе к полевой медицине при столкновении армий — только раненых меньше, а криков больше.

Харпл всегда проверял входящих. Только проверял как-то по-своему:

— Куда идешь?

— В город.

— Я вижу! Я не слепой! ЗАЧЕМ?

— По делам…

— Всем по делам! Никто ж не скажет «захожу убивать» или «красть»!

— Но я…

— ПРОХОДИ УЖЕ!

В общем, система была отлажена, как часы: неэффективные, громкие, но все еще тикающие.

К полудню Харпл обычно успевал: отчитать торговца за слишком быстрый шаг, выгнать мальчишку, который «слишком подозрительно чесал нос», и устроить перепалку с обозом, у которого «неправильный скрип колес».

Но больше всего Харпла раздражали штрафы.

Штрафы в Руннельбрюке появлялись неожиданно — как грибы после дождя, только без запаха леса и с запахом бюрократии.

Письмо из городской канцелярии прилетало каждый раз, когда умирало слишком много людей «при вашем, Харпл, надзоре».

Формулировки были одинаковы:

«Стражнику Харплу.
За пропуск опасного элемента в город — штраф.
Сумма: …»

Сумма менялась. Настроение канцелярии — тоже.

Первый штраф Харпл воспринял стоически.

Ну, бывает. Ошибки случаются. Может, кто-то проник тихо, а он отвлекся на важное дело — например, на то, чтобы отругать ворону.

Но когда пришел второй штраф — а затем третий, четвертый, пятый — Харпл начал подозревать заговор.

Он шел по улице, потрясая бумажками, и возмущался:

— Как я должен ловить убийц, если у них на лбу НЕ НАПИСАНО, что они убийцы?!

Прохожие соглашались из вежливости.

— Вы их сами придумали, этих преступников! Легко вам на бумажке писать «пропустил опасного элемента»! А КТО ЭТОТ ЭЛЕМЕНТ?! Где описание?! Где приметы, где рост, где топор?! Если человек не орет, не хрипит и не пускает слюни, я откуда знаю, что он кого-то там убьет?!

Канцелярия на это отвечала сухим:

«Страж обязан предвидеть преступления до их совершения»

Харпл долго смотрел на эту строчку, потом лишь сказал:

— Болваны.

Штрафов меньше не стало.

Однажды Харпл получил штраф за то, что подозреваемый прошел мимо него и… не вызвал у Харпла недоверия.

Это был прорыв в юридической мысли города.

Харпл неделю ходил с этим листом, как с судебным приговором всему здравому смыслу.

— Как это — «не вызвал недоверия»?! Он не обязан вызывать! Может, он хорошо себя ведет! Может, у него день удачный! Может, он просто человек!

— Но он позже убил человека, — напомнили в канцелярии.

— Позже! Не при мне! При мне он был самый воспитанный гражданин! Вы что, хотите, чтобы я людям заглядывал в души?! Да я лишних душ не храню!

Штраф, конечно, не отменили.

С каждым новым случаем Харпл все глубже убеждался: в Руннельбрюке прокуратура работает по принципу «виноват тот, кто ближе».

А ближе всех к убийствам был именно он — потому что всех в город пропускал он.

Однажды он так устал, что сказал:

— Вот если б я однажды поймал настоящего убийцу — я бы его так разнес, что даже в загробном мире удивились бы!

Сосед-стражник ответил:

— С твоим счастьем, Харпл, ты его и пропустил.

Харпл ворчал:

— Да пошел ты.

И снова штраф за пропуск опасного элемента.

Жизнь Харпла, как бы он ни ворчал, была размеренной.

Каждый день к воротам подходили десятки людей, и большинство из них он встречал примерно одинаково: хмуро, раздраженно, с готовностью придраться к чему угодно — к походке, к выражению лица, к подозрительной форме мешка.

Но один человек выпадал из общего ряда.

Тот самый вежливый.

Он появлялся почти каждый день — не всегда в одно и то же время, но всегда одинаково тихо. Не хлопал дверями, не стучал каблуками, не торопился. Похоже, это был человек, способный двигаться так, будто боится помешать воздуху.

Однажды утром, когда Харпл особенно громко ругался на ворону, которая села слишком близко к его плащу, рядом раздался мягкий голос:

— Простите за беспокойство, офицер. Могу ли я войти?

Харпл резко обернулся — так резко, что ворона взлетела с негодованием.

— А? Что? Да… проходи уже.

Это было удивительно: буквально секунду назад он готов был объявить птице войну до потомков, но с этим человеком почему-то спорить не хотелось. Возможно, дело было в том, что гость всегда излучал спокойствие — такое ровное, что даже Харплова ярость слегка сбивала шаг.

Гость вежливо склонил голову:

— Благодарю вас.

И пошел в город, аккуратно придерживая полы плаща.

Встреча закончилась так же незаметно, как и началась.

А вечером, как обычно, возникли слухи о каком-то неприятном происшествии. Но слухи — дело житейское; Харпл внимания не обращал.

Через несколько дней все повторилось: тот же тихий подход, тот же мягкий голос.

Но в этот раз гость остановился на секунду дольше.

— Офицер Харпл… можно задать небольшой вопрос?

Харпл нахмурился, готовясь, как обычно, выплеснуть на собеседника очередной поток раздражения.
Но гость смотрел так корректно, что ругаться стало как-то неудобно.

— Ну? Давай, — буркнул он. — Быстрее только.

— Я ищу одного человека. Господина Бакстера. Мне говорили, он работает с бумагами… но не уточнили, где живет.

Харпл фыркнул:

— Бакстер? О, этого я знаю. Мутный тип. Все время бумаги теряет. Живет в переулке рядом с прачечной. Дом кривоватый, узнаешь. И передай ему, что если он снова сольет мои отчеты — я ему их в… ну… сам знаешь куда забью.

Мужчина вежливо кивнул.

И вот тут Харпл впервые заметил странную деталь: гость достал крошечную записную книжку и аккуратно сделал пометку. Прямую, ровную, красивую.

Странно было не то, что он писал — а то, насколько тщательно.

Как будто это важная информация.

— Ты что, имена собираешь? — спросил Харпл с подозрением.

— Записываю, чтобы не забыть. Я стараюсь быть ответственным во всем.

Ответ прозвучал настолько прилично, что Харплу стало даже стыдно сомневаться.

— Ну… ладно… — пробормотал он.

Гость поблагодарил и ушел.

На следующий день город тихо обсуждал свежую трагедию. Харпл не связал это с беседой. В конце концов — кто станет связывать тихие записки вежливого человека с чем-то мрачным?

Через неделю такие разговоры стали… привычными.

Гость подходил. Спокойно здоровался. Просил уточнить адрес, маршрут, имя хозяина лавки. Иногда спрашивал:

— А как вы к нему относитесь, офицер Харпл?

И Харпл, не задумываясь, отвечал:

— Да этот тип меня бесит. Я б его… да я б ему…

Гость делал пометки — бесстрастно, аккуратно.

Когда вопрос звучал особенно невинно, Харпл даже чувствовал себя нужным:

— Вот, хоть кто-то у меня нормальные советы спрашивает.
А то весь город только ноет и штрафы мне шлет.

О штрафах он говорил охотно, как старый солдат о ранах.

Через несколько дней после очередной подсказки находили очередного покойника. Иногда — с явным сходством к тому, что Харпл в сердцах бубнил.

Но Харпл все равно ничего не замечал.

Он вообще редко замечал, что из его слов кто-то делает выводы. Гораздо чаще это были эмоции, не предназначенные для буквального применения.

Да и мало ли кто интересуется адресами — не только убийцы, но и долговые сборщики, ревнивые мужья, чиновники. А эти, как известно, иногда страшнее.

Гость стал появляться у ворот так же закономерно, как утренний туман.

Харпл перестал сомневаться в его намерениях. Он даже начал считать его… ну, не другом, конечно, — такое слово для Харпла звучало бы слишком нежно —
но хотя бы «нормальным человеком».

Вежливый. Не спорит. Не кричит. Не лезет со своим мнением. Слушает советы. Записывает.

И, что особенно важно, никогда не просит чего-то неприятного. Только уточняет адреса, имена и характер людей.

По меркам Руннельбрюка — почти ангел.

Если бы Харплу предъявили список всех жертв, он бы, возможно, заметил совпадение. Но никто ему ничего не предъявлял. Штрафы приходили как обычно, но в объяснениях было написано сухое и бессмысленное:

«Не проявил предусмотрительности».

Харпл только злился. Глупости, по его мнению.

Настоящие убийцы — это уродища с топорами. А этот…

Этот просто очень, очень вежливый человек.

Когда человек ворчит каждый день, рано или поздно кто-нибудь сочтет его слова полезными. Вежливый гость явно относился к таким слушателям.

Однажды он снова подошел, извинился заранее — будто входил в дом в час, когда все спят, — и открыл свою аккуратную книжку.

— Офицер Харпл… простите, что беспокою. Мне нужно уточнить, где живет госпожа Феллин.

Харпл вздернул брови:

— Феллин? Ох, эта… да она мне всю душу вымотала! Живет в восточном квартале, дом с синими ставнями. Знаешь что? Если встретишь — передай ей, что я бы ее… — Он осекся, но только на секунду, — …я бы ее в бочку засунул и покатил вниз по улице, вот честное слово.

Вежливый гость кивнул, не выражая ни удивления, ни осуждения. Словно Харпл только что порекомендовал хороший сорт капусты, а не метод внесудебных «воспитательных мер».

Он записал:

«Феллин — бочка, наклонная улица»

И, как обычно:

— Благодарю. Постараюсь передать.

Харпл довольно кивнул.

Ему казалось, что советы его наконец-то востребованы.

Через пару дней:

— Простите… а не подскажете ли насчет господина Лорнера?

— Лорнер?! Да я бы его… — Харпл даже руками замахал.— …я бы его связал, как колбасу, и повесил сушиться!

Запись:

«Лорнер — связать, подвесить»

И снова благодарность.

Через неделю:

— А господин Берт? Мне нужно с ним переговорить.

— Берт? Тот самый, что солонину портит? Да я б его в бочке засолил — вот и все дело!

«Берт — бочка, соль»

Вежливость убийцы была настолько ровной и спокойной, что казалось: любой метод можно записать с равным достоинством — хоть «утопить», хоть «засолить», хоть «переплести бантиками».

Харпл тем временем чувствовал себя человеком, чье мнение наконец-то ценят.

Сначала он думал, что просто помогает ориентироваться. Потом — что дает жизненный опыт. Позже — что выполняет важную социальную функцию.

И только один раз его что-то смутило.

Совсем чуть-чуть.

Это произошло в одно из утр, когда ветер снова решил испортить Харплу прическу, а ворона — настроение.

Вежливый гость, как всегда, подошел тихо, поздоровался, извинился, открыл свою книжку.

Но когда он раскрывал ее, страницы колыхнулись — и Харпл впервые увидел, что имя «Берт» аккуратно вычеркнуто ровной линией.
Рядом — «Феллин».
Еще ниже — «Лорнер».

Тонкая, четкая черта, проведенная так, будто вычеркивание — важная часть ритуала.

Харпл прищурился.

— Слушай… а чего это у тебя тут зачеркнуто?

Он ткнул пальцем — резко, но без злобы.
Больше от неожиданности.

Гость не задумался ни на секунду:

— Ах, это? Просто отмечаю, с кем уже удалось поговорить.

Харпл стоял пару секунд.
Слова, казалось, гуляли в его голове, пытаясь найти хоть какую-то связь.
Зачеркнутые имена…
Недавние убийства…
Совпадения…

Но мысли Харпла жили короткой жизнью и редко достигали сложных выводов.

— А-а-а, ну тогда понятно. — Он отступил. — Молодец. Так и надо. Главное — порядок.

Гость чуть улыбнулся.

— Я стараюсь.

Он перевернул страницу — новую, чистую — и спросил:

— А теперь… простите… мне нужно уточнить насчет господина Хаффи.

Харпл оживился:

— О-о-о, Хаффи — я бы его…

И все пошло своим чередом.

Только одна мысль царапнула его краешек сознания — совершенно случайная:

Интересно, почему у него всегда ровные зачеркивания? Я бы так ровно не смог…

Но дальше этого думать он не стал.

Зачем?

В конце концов — настоящие убийцы всегда ходят с топором. Это известно всем.

Городская канцелярия работала медленно, осторожно и с неизменным чувством собственной важности. В Руннельбрюке ходили слухи, что следователи делают перерывы даже между вдохом и выдохом, чтобы удостовериться, что все происходит по протоколу.

Но даже они не могли игнорировать волну преступлений, накрывшую город за последнее время.

Что особенно тревожило — странная однообразность. Все убийства отличались методами, но каждый метод был… слишком конкретным. Будто кто-то не просто убивал, а выполнял чьи-то очень точные инструкции.

И тут в дело вступила та самая, руннельбрюкская логика.

Метод №1: Утопление в бочке

Метод №2: Подвесить за ноги на рынке

Метод №3: Засолить в бочке

Следователь Кольман, человек со склонностью к аналитике и хроническому недоумению, сложил бумаги в стопку, посмотрел на коллег и произнес:

— Эти методы я где-то уже слышал.

Коллеги задумались. Глубоко. Старательно. С таким выражением лица, будто прямо сейчас решают судьбу мира.

И только потом один робко сказал:

— Харпл так говорил.

Кольман поднял голову:

— Что?

— Харпл. У ворот. Он всем так говорит. Ну… когда злится.

Пауза была долгой. В комнате повисла тишина, которую можно было мазать на хлеб.

— То есть, — уточнил Кольман, — методы убийства совпадают с тем, как Харпл угрожал людям?

— Совпадают, — подтвердили несколько голосов.

— И даже очень точно.

Кольман снова посмотрел на бумаги, где аккуратные описания казней выглядели так, будто их списали… ну, с человека, который именно так выражает свои эмоции.

— И все эти жертвы были в конфликте с… Харплом?

— Ну, в каком-то смысле весь город был в конфликте с Харплом, — заметил кто-то с задней лавки.

Эта фраза, увы, только усилила подозрения.

Харпла вызвали в канцелярию.

Он пришел шумно, сердито, как человек, которого позвали ненужным вопросом в то время, когда он занят очень важным делом — например, планирует, на кого именно накричит после обеда.

— ЧТО опять? — спросил он, входя.

Следователь Кольман потер виски и аккуратно разложил бумаги перед собой.

— Харпл… — начал он осторожно. — Тут такое дело.
Мы изучили последние убийства… и заметили совпадения.

— Совпадения? — Харпл приподнял бровь так, будто собирался поднять вместе с ней всю комнату.

— Методы… — Кольман посмотрел в бумаги. — почти полностью совпадают с тем, что вы… э-э… говорите людям в сердцах.

Наступила тишина.

Харпл посмотрел на бумаги. Потом на Кольмана. Потом снова на бумаги.

— И ЧТО?! — наконец выпалил он. — Я всем так говорю! Если бы я ДЕЛАЛ все, что говорю — город бы опустел года три назад!

Кольман вежливо кашлянул:

— Тем не менее… совпадение значительное.

— ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ?! — Харпл вспыхнул. — ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ совпадением будет, если я сейчас СДЕЛАЮ то, что говорю!

Следователь записал что-то в протокол.

Харпл увидел.

— Ты ЧТО там пишешь?!

— Фиксирую эмоциональное состояние, — честно ответил Кольман.

— Я тебе сейчас такое состояние зафиксирую!!!

— Вот, — пробормотал один из помощников, — именно так он и говорил про Лорнера. «Зафиксирую», помните?

Харпл развернулся к нему:

— А ТЫ МНЕ ПАМЯТЬ НЕ ПРОВЕРЯЙ! Я тебе ее…

— Харпл! — остановил его Кольман. — Мы не обвиняем. Мы просто… уточняем.

— Вот и уточняйте! — рявкнул Харпл. — А убийцу вы когда искать будете? Или мне еще и ЭТО сделать?

Это тоже записали.

Когда Харпл ушел, грохнув дверью так, что потолок сипло вздрогнул, следовательская группа осталась в полной растерянности.

— Так мы что, думаем, что Харпл… убийца? — робко уточнил один.

— Если судить по методам… — начал Кольман.

— Тогда почему он не скрывает эмоций? Почему угрожает ВСЕМ, включая следствие?

— Возможно… он слишком честен? — предположил кто-то.

— Или слишком глуп, чтобы скрываться?

— Или слишком громок, — заметил старший следователь. — Убийца бы не стал так шуметь.

Это был единственный логичный аргумент за весь день.

Но несмотря на это, бумаги начали складываться в стопки: «Возможная причастность Харпла», «Поведенческие совпадения», «Особенности речевых угроз»

Городская бюрократия набирала ход, как старый механизм, который вот-вот заскрипит, но все еще движется.

И никто не подумал спросить: а не слишком ли ровно тот вежливый человек вычеркивает фамилии? Не слишком ли удобно совпадает время его визитов и преступлений? Не слишком ли спокойна муха, которая неизменно сидит у него на плече?

Но таких мыслей в Руннельбрюке почти ни у кого не возникало.

Кроме, может быть… человека, который менее всех на свете умел делать выводы.

Харпла.

Следствие в Руннельбрюке никогда не отличалось скоростью. В этом городе даже солнце поднималось медленнее, чем хотелось бы, чтобы не почудилось, что оно торопится. Но в деле Харпла все было удивительно оперативно.

Когда число совпадений между его угрозами и методами убийств стало уже таким, что их пришлось складывать в отдельный шкаф, следователям ничего не оставалось — нужно было действовать.

Канцелярия подготовила официальную бумагу: строгую, длинную, с ненужными словами и обязательной печатью, которая стоила казне больше, чем весь документ.

«Стражник Харпл, в связи с подозрением в причастности к серии преступлений, подлежит задержанию…»

Документ выглядел убедительно.

Куда убедительнее, чем здравый смысл.

Утро было ясным, по меркам Руннельбрюка — почти праздничным.

Харпл, стоящий у ворот, даже не успел как следует поругаться с бродячей собакой, как за его спиной раздался характерный звук — кашель канцелярского служителя, который заранее боится, что его ударят.

— Эм… офицер Харпл? — раздался робкий голос.

Харпл обернулся:

— ЧТО?!

Слуга вздрогнул:

— Вас… э-э… вызывают в канцелярию.

— Я в курсе! — рявкнул Харпл. — Меня туда вызовут даже после смерти!

— Нет… — слуга поробел. — Вас вызывают… сейчас. И сразу… задерживают.

Наступила короткая пауза, за которую ворона успела дважды моргнуть.

— ЗАДЕРЖИ… что?!

Дальнейшие объятия Харпла с законом были непростыми.

Его пришлось вести втроем. Причем двое шли не для того, чтобы держать, а чтобы уговаривать Харпла НЕ «объяснять следователям, как выглядит настоящая смерть».

Звук его шагов по каменному полу ратуши был примерно таким, будто стадо разъяренных баранов штурмует двери, но в итоге Харпл оказался там, где давно мечтали видеть многие бюрократы: в камере.

Камера была небольшая, чистая — по меркам города — и неожиданно тихая.

У Харпла отобрали копье, поэтому он ругался более выразительно: когда руки свободны, можно жестикулировать шире.

Он ходил взад-вперед, как зверь в клетке, и повторял:

— Да я им всем покажу! Да я им… да я бы убил этого убийцу так, что…

Следователь записывал каждую фразу, не поднимая глаз.

— «Высказывает знания о методах убийств…»

— Я им сейчас такие знания выскажу!!!

— «Повышенная агрессия…»

— Да что ж вы… да я же вовсе НЕ…!!!

— «Отрицание собственной вины…»

Харпл понимал, что ему не выиграть эту словесную войну — здесь правила писали люди, которые умеют сопротивляться эмоциям путем ухода в бумажную работу.

Он опустился на скамью и мрачно заметил:

— Вот если бы настоящий убийца был рядом… я б ему показал. Я б его так…

Следователь поднял глаза:

— Интересная формулировка. Вы уверены, что рядом его нет?

Харпл ответил словами, которые следователям потом снились:

— ЕСЛИ БЫ ОН БЫЛ РЯДОМ — ЭТОТ ГОРОД УЖЕ БЫ НЕ СЛЫШАЛ МОИХ КРИКОВ.
А пока слышит — все в порядке!

Это тоже записали.

И все же случилось нечто странное.

На следующий день — убийств не было. И на следующий — тоже. И через день. И через три.

Город затих, как ребенок, у которого внезапно исчезли все проблемы кроме домашнего задания.

Торговцы начали улыбаться. Магистрат стал говорить по существу. Даже мост ремонтировали аккуратно, а не «как придется».

По всему выходило, что арест Харпла — не просто совпадение, а настоящий успех следствия.

В канцелярии чувствовали себя героями.

А Харпл — врагом государства.

Он возмущался:

— Да я тут СИЖУ, а кто-то там УБИВАЕТ! И если никого не убили — значит, убийца либо в отпуске, либо в шахту провалился!

Следователь тихо сложил руки:

— Вы сами сказали «в отпуске». Любопытная оговорка.

— Да я тебе сейчас оговорку устрою!!!

Но убийств все равно не было.

И, как водится, отсутствие плохих новостей сделали плохой вывод: все решили, что преступник пойман.

А через день, когда канцелярия уже почти составила отчет о «блестяще проведенной операции», в ратушу тихо вошел курьер.

В руках — конверт. Запечатанный аккуратным почерком.

Внутри — короткое письмо:

«Уважаемые господа, уведомляю, что покидаю город на некоторое время по личным обстоятельствам.

С уважением — ваш покорный и благодарный за содействие.»

Никакого имени. Никакой подписи — только утонченная закорючка.

Кольман прочел письмо вслух. Коллеги переглянулись. Но логика подсказывала только одно:

— Вероятно… — неуверенно сказал кто-то, — …какой-то горожанин уехал отдыхать.

— Да, — согласился Кольман. — А убийца… задержан.

И пока город праздновал тишину, вежливый человек шел по тракту вдоль реки, насвистывая тихую, спокойную мелодию.

Муха на его плече сидела, как обычно, и казалась довольной.

Через две недели спокойствия город начал вести себя непривычно уверенно. Будто кто-то снял с него застарелую усталость. Убийств не было. Слухов — тоже. Даже базарщики спорили тише обычного, словно берегли голос.

На этом фоне решенр было вернуть Харпла к службе у ворот, чтобы компенсировать растрату на его содержание в камере. Под надзором.

Харпл пришел к воротам сердитый, как всегда, но и слегка довольный — все-таки не каждый день его отпускают из камеры «за отсутствием общепринятого здравого смысла».

Он встал на привычное место, откашлялся, попробовал поругаться с ветром — но ветер был сегодня уравновешенный, и спор получился вялый.

Ему уже казалось, что день будет скучным, и он даже успел обидеться на этот факт, когда услышал знакомые тихие шаги.

Шаги были настолько вежливыми, что казались заранее согласованными со звуком мостовой.

И вот — тень.

Затем человек.

Тот самый.

Свежий, опрятный, будто только что вернулся не из путешествия, а из рекламы хорошей жизни. Плащ отдохнувший, лицо спокойное, муха на плече — бодрая, довольная, будто побывала в спа.

Он остановился перед Харплом, как и всегда:

— Добрый день, офицер Харпл. Простите за долгое отсутствие.

Харпл уставился на него, будто мир опять решил бросить вызов.

— А… ты что… жив? — спросил он вместо приветствия.

— К счастью, да. Был в отъезде.

— В отъезде, значит… — Харпл хмыкнул. — А я вот сидел в камере! Типа убийца я! Да чтоб меня! Чтобы я! Еще и убийства прекратились, понимаешь ли! Как будто я и правда к ним причастен!

Гость кивнул с пониманием, хотя был единственным человеком во всем городе, кому это действительно было смешно.

— Сочувствую. Надеюсь, время было не слишком тяжелым.

— Да я бы им ПОЛОВИНУ города на ленточки порезал, если б они меня там еще день подержали! Вот честно, КАЖДОМУ бы по порции досталось!

— Понимаю… и в связи с этим я пришел к вам с просьбой.

Гость открыл свою записную книжку.

Аккуратную, ровную, идеальную — как характерная черта человека, который делает все спокойно и обдуманно.

На новой странице было три свежих имени.

— Офицер, не подскажете ли, где можно найти этих людей?

Харпл даже не моргнул. Просто завел свою привычную, любимую песню:

— Этих? О-о-о, этих я знаю! Вот этот, Хаффин, живет у моста. ПЕС его знает, как он меня достал! Я бы из него такую лепешку раскатал, что ею можно было бы крышу латать! Вот честно — раскатал бы, как тесто!

Гость записал:

«Хаффин — раскатать (лепешка)»

Рядом муха одобрительно повела крылом.

— А второй, Зерра — этот ткач-подлец. Он мне на ногу наступил, как будто я статуя! Я бы его в узел завязал, вот прямо в узел! И повесил бы для красоты!

«Зерра — завязать (узел), подвесить?»

— А третий… Беред? Этот пьянчуга мне лишний кружек в счет вписал! Да я бы его в бочку запечатал и катил бы по улице, пока не перестанет врать!

«Беред — бочка, катить»

Гость поднял глаза — мягко, уважительно.

— Благодарю вас, офицер. Ваши советы всегда очень… содержательны.

— Да пожалуйста! — сказал Харпл с видом человека, наконец-то признанного по заслугам. — Кому еще объяснять, как с людьми обращаться, если не мне? Я тут всех знаю!

Гость учтиво поклонился и тихо отошел.

— Проходи уже! — бросил Харпл, как по привычке. — И если увидишь этих троих — передай им, что я на них НЕ закончил!

— Обязательно, офицер.

Он ушел. Плавно, почти бесшумно — как и всегда.

Харпл постоял секунд пять, потом буркнул:

— Ну что… хотя бы кто-то слушает, что я говорю. Не то что эти идиоты из канцелярии…

И вернулся к своим обязанностям — стоять хмуро и быть Харплом.

Ни одного подозрения. Ни единой искры догадки.

Только спокойная уверенность, что мир устроен просто: если он кого-то проклял — значит, заслужил.

И все.