Случайностей у судьбы не бывает

Гор. Королёв

Диана

Существует мнение, что человек начинает запоминать события своей жизни примерно с трех лет. Но я не могу похвастаться такими воспоминаниями этого раннего периода. Возможно, причина в том, что мои дни были наполнены будничной рутиной и однообразием, как, впрочем, и у большинства детей, выросших в детских домах с самого рождения.

Однако, я отчетливо помню руки и голос. Голос той женщины, которая успокаивала меня, гладила и обнимала по ночам. Этот голос и эти ласковые руки были моим единственным утешением и опорой на протяжении всего времени, пока меня не перевели в другой детский дом.

Однажды девочка, которая была немного старше меня, поделилась со мной печальной правдой: сюда чаще всего попадают дети, потерявшие своих мам. А одна из нянечек, с доброй улыбкой, утешала нас, объясняя, что умершие мамочки становятся ангелами на небесах и оберегают своих малышей.

Тогда мне пришла в голову мысль, что, возможно, это моя мама спускается с небес, чтобы каждую ночь обнимать и защищать меня.

Но я не была одинока. Рядом были тетя Галя и ее сыновья, мои двоюродные братья, немного старше меня. А еще дядя Владимир – я считала его своим отцом и очень любила.

Тетя Галя заглядывала ко мне часто, дважды в неделю. Иногда по выходным она приходила со своими сыновьями, которые всегда проявляли заботу и опекали меня. И неизменно каждый визит сопровождался подарками.

Дядя Владимир тоже приходил, хоть и не так часто, но я всегда с нетерпением ждала его визитов. Они были для меня настоящим праздником и наполняли моё сердечко особой радостью. Больше всего мне нравилось сидеть у него на руках. Когда он приходил, я с удовольствием устраивалась у него на коленях. Он всегда приносил с собой подарки – много подарков, целую охапку. Некоторые из них он сразу дарил мне, а другие передавал воспитателям или нянечкам. Правда, потом я подозревала, что, вероятно, они по ошибке раздавали их другим детям.

В свой пятый день рождения я принимала поздравления от дяди Владимира, тети Гали и ее двух сыновей. Комната наполнилась подарками, сладостями и яркими воздушными шарами. Особенно запомнилось, как я задувала свечи на праздничном торте. Это был по-настоящему веселый праздник!

На следующий день тетя Галя приехала за мной, и сказала, что хочет мне кое-что показать. Сначала мы долго ехали на машине, а потом шли по пустынным узким тропинкам.

- Это кладбище, - сказала она.

Но тогда я совсем не понимала, что это слово значит.

Уже издали я различила фигуру дяди Владимира. Он стоял на коленях, и его плечи подрагивали. Когда мы подошли ближе, он поднялся, ласково коснулся моей головы рукой и, не говоря ни слова, направился по тропинке.

Я смотрела вслед удаляющемуся от меня папе, и сердце рвалось вслед за ним. Я даже сделала шаг, когда заметила, как тетя Галя опустилась на колени.

Срывающимся голосом она обратилась к памятнику:

- Вот, Ксюша, я привела её, как и обещала. Но у меня ничего не получается, забрать её к себе. Прости меня!

И тут же, не в силах сдержаться, она разрыдалась.

Сначала я ласково погладила тётю Галю по голове. Затем мой взгляд переместился на фотографию той, к которой она обращалась. На меня смотрела молодая, поразительно красивая женщина, чьё лицо озаряла искренняя улыбка.

Немного успокоившись, тетя Галя проговорила:

- Это твоя мама, Дианочка.

Я снова взглянула на улыбающееся лицо. Моя ладонь, словно повинуясь неведомой силе, потянулась к нему и коснулась холодного гранита. В этот миг я ясно осознала: эта улыбка – для меня. Подойдя ближе, я ласково погладила её по щеке.

- Мамочка, я знала, что ты у меня такая! Я всегда это чувствовала, – прошептала я, глядя в её глаза, и улыбнулась ей в ответ.

В этот момент вернулся дядя Владимир. Он опустился на колени передо мной, крепко обнял и прижимая к себе разрыдался:

- Если бы она призналась мне сразу, я бы смог понять и простить. А тебя полюбить было так легко! Но она предпочла вырвать мне сердце и унести его с собой.

Когда я снова услышала плач тети Гали, слезы сами хлынули из глаз. Отец, заметив это, успокаивая, крепче прижал меня к себе, и поднявшись с колен, направился к выходу с кладбища.

Мой прощальный взгляд упал на фотографию улыбающейся мамы. Но сердце моё сжималось шепча:

- Прощай, мамочка! Я обязательно вернусь. Но сейчас папа нуждается во мне.

Весь оставшийся день мы провели вместе с папой. Он улыбался мне, но я, словно ощущая эту скрытую боль, чувствовала, как ему тяжело.

Через несколько дней дядя Владимир снова приехал. Он сообщил, что уезжает в Москву, привез мне вещи и дал карточку с номером телефона.

- Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, позвони мне, – сказал он.

Он долго держал меня в плену своих объятий, но затем отпустил, отвернулся и растворился вдали. А я, застыв на месте, смотрела ему вслед, и моё сердце разрывалось от безмолвного крика и мольбы:

- «Папочка, не уходи!»

Нянечка подошла и взяв меня за руку, увела в дом. Обернувшись на ступеньках, я увидела, как папа, смахивая слезы, садится в машину.

Я взглянула на карточку в своих руках и бережно поместила ее в коробочку, где хранила самые дорогие мне вещи. Там хранились снимки с дядей Владимиром, тетей Галей и ее сыновьями, а также наше общее фото. А вчера к этой коллекции добавилась фотография мамы, которую мне передала тетя Галя.

После того как дядя Владимир уехал, тётя Галя заглянула ещё пару раз, но потом её визиты прекратились. Однажды, сидя на подоконнике и выжидая их появления, я услышала, как одна из нянечек, тяжело вздохнув, промолвила:

- Наигрались, наверное?

А я находила утешение в мысли, что моя мама теперь со мной. Доставала её фотографию и, сдерживая слезы, просто любовалась. Но взгляд мой неустанно скользил по окнам, выискивая их.

Через две недели, глубокой ночью, меня разбудила нянечка. Её тихий голос сообщил о переводе в другой детский дом. Она заботливо заплела мне косички, помогла надеть новую, красивую розовую одежду. Рядом, словно ждал своего часа, стоял розовый чемодан, набитый моими вещами.

Меня вывели из детского дома и повели к машине. Незнакомый мужчина усадил меня на заднее сиденье, а рядом со мной устроилась женщина.

В свете фонарей, сквозь оконное стекло, я видела, как стояли нянечки и воспитатели. Некоторые из них крестились, другие же осеняли нас крестным знамением, казалось, благословляя нас. Я же, не проронив ни слезинки, не подавала виду, что мне тяжело.

Едва машина тронулась, как женщина взяла меня за руку. И в тот же миг я узнала её – эта рука была мне до боли знакома.