Случайности

Закатное солнце тёплым сентябрьским вечером превращает воздух в городе в какую-то волшебную субстанцию. Его можно пить, как ароматный апельсиновый чай, или летать в нём, не отрывая ноги от асфальта. Такой свет всё меняет — в лучшую, чудесную сторону. Даже старые дома в отходящих от набережной узких улочках — их тёмные, пахнущие сыростью арки с обваливающейся штукатуркой и поросшим изумрудным мхом бугристым асфальтом, превращаются в порталы в иные миры...

Если ты сам захочешь, разумеется.

Для некоторых горожан они, конечно, так и останутся страшненькими объектами в историческом центре, вопиющими о внимании коммунальных служб и администрации. И гулять там на закате — скорее всего, небезопасно. Мало ли кто может заинтересоваться содержимым твоих карманов. Да и улочки тупиковые, насквозь от набережной до «парадного» центра не пройдёшь, упрёшься в бетонный забор, придётся возвращаться.

А на набережной многолюдно. Гомонят компании молодых людей, играют в догонялки мамочки с детьми, по двое-трое прогуливаются степенно беседующие дамы в шляпах и перчатках. Забавно наблюдать за молодыми и не очень молодыми парочками — некоторые шагают держась за руки и светятся от счастья, а кто-то идёт в полушаге друг от друга — и просто искрится от неуверенности.

А кто-то гуляет один, и если по некоторым одиночкам видно, что они наслаждаются таким положением дел, то взгляды других будто источают тот же оранжевый тревожный свет, каким делится с городом уходящее на покой солнце.

«Где ты?..»

Он любил помогать таким. Устраивать случайности.

Люди и сами себе вполне способны помочь, но им всё время что-то мешает. Нехватка времени, неуверенность, честное и искреннее намерение в ближайшее время стать лучше, более достойным, и вот тогда уже обязательно... Он беззлобно посмеивался над такими — ну неужели вы и правда думаете, что вас с большей вероятностью полюбят, если вы похудеете на пять кило, сделаете коррекцию бровей или даже купите новую машину? Это так не работает... Но почему бы не дать людям шанс?

И он его устраивал. Возможностей у него было чуть больше, чем у них самих, хотя всесильным он, конечно, не являлся.

Эту девушку он заметил в самом начале сентября. Она появлялась всегда в одно и то же время — значит, работала где-то поблизости и приходила на набережную сразу после окончания рабочего дня. Она шла неторопливо, часто останавливаясь у ограды и глядя на реку, явно о чём-то размышляя, и за пару недель он так и не понял, какова же «тональность» её одиноких прогулок — нужна ей та самая случайность или нет.

Ему стало любопытно.

Он мог воспользоваться своими привилегиями и узнать про девушку больше, но решил не портить удовольствие и просто понаблюдать. Она раскроется сама. Так всегда бывает. Никто не может долго прятать свои мысли и чувства здесь, у реки.

Здесь у города сердце; река — его главная артерия. А в сердце, всем известно, люди хранят самые сокровенные тайны.

***

Анна переехала в город в конце августа. Купила квартирку недалеко от центра, распроданной прежней жизни хватило только на малюсенькую комнатку в общежитии да необходимый минимум обстановки. Работа была найдена заранее, но до первой зарплаты ещё надо дожить... И потратить её на врачей.

Вечерами ноги не несли в пустую гулкую «коробочку», пока слишком сильно своей безликостью напоминающую больничную палату. Много гуляла, благо сентябрь расщедрился на пригоршню августовского тепла в золотой осенней оправе; прогулки уж точно не навредят...

Набережная притягивала. Там Анна училась быть горожанкой; растворяясь в потоке гуляющих, она выглядела будто бы своей, хоть пока ещё сама себя тут своей не ощущала. Но хотя бы так. Постепенно и она полноправной капелькой вольётся в эту людскую реку.

Лишь бы не оказалось, что совсем ненадолго...

Впрочем, не думать об этом «ненадолго» она научилась уже давно.

А пока — с удовольствием планировала, что купит в первую очередь в свой новый дом, как будет зимними вечерами вязать коврики и салфеточки — символы уюта... Гуляла не спеша, чтобы пульс не повысился, дышала ровно и неглубоко. Разглядывала прохожих — незаметно, мимоходом, чтобы не вызвать желания разглядывать её в ответ.

Её задачей было остаться незаметной. Ни у кого не вызвать интереса.

Ни в коем случае не завязывать знакомств сверх необходимого. Не приятельствовать, а тем более не дружить. Про романтику и упоминать не стоило. Не хотела Анна оставлять после себя печаль и слёзы. Разбитые сердца...

Потому что её собственное сердце готово было вот-вот отказаться работать.

Ни малейшей перегрузки, иначе... Года полтора, максимум три, говорил врач. Не слушай его, говорила бабушка. Просто он врач от слова «врать». Поезжай в «область», там есть кардиоцентр, там разберутся.

Потом врач неожиданно оказался прав насчёт самой бабушки — «от старости лекарства нет». Похороны прошли как в тумане, на горстях таблеток — волноваться-то нельзя...

И мало ли что врач в этот раз не ошибся — бабушка сказала «езжай в область», как Анна могла не послушаться?

И вот она — жительница областного центра. Город увлёк, закружил ярко освещёнными улицами, старомодным шармом центра у первого моста через реку и карнавальной яркостью новостроек, обступивших новую набережную у моста второго. Но перемещаться по городу на автобусах было тяжело: любая поездка — риск свалиться в позорный обморок и попасть в больницу раньше, чем планировалось. Поэтому, купив жильё и устроившись на работу, Анна гуляла только между этими двумя точками.

К счастью, между ними нашлось много интересного.

К ажурной тесьме литой ограды набережной были «пришиты» и мост через реку, и городской парк с каруселями и фонтаном, и несколько улочек старой застройки, разной степени солидности, и сквер с монументальным сооружением — огромной «тарелкой» ретрансляционной антенны. А если пересечь сквер, то выйдешь на странную короткую улочку, которая, судя по направлению, должна выводить на одну из основных улиц старого центра, но узкая, покрытая выбоинами дорога, пробежав под окнами всего-то двух домов странной архитектуры, упиралась в кирпичный забор какого-то учреждения.

Впервые оказавшись там, Анна даже пару раз прошлась от начала и до конца потрескавшегося тротуара, внимательно глядя по сторонам — ища подвох: ну не может же улица в большом городе состоять всего из двух домов? Посмотрела по онлайн-картам — и правда, два дома, номер четыре и номер шесть. И всё...

Загадка! А Анна обожала загадки. И, как от назойливо пищащего комара, отмахивалась от самой простой и очевидной разгадки: просто раньше улица была длиннее, состояла, скорее всего, из частных одноэтажных домов, потом их снесли, построив другие улицы с другими направлениями, а эти два дома остались памятниками ушедшему «детству» города.

С тех пор, проходя мимо сквера с антенной, Анна каждый раз испытывала желание свернуть в него и добраться до странной улочки. Иногда заходила — но не слишком часто: во-первых, всё-таки смотреть там было решительно не на что, все детали обшарпанных домов и заросших бурьяном двориков она уже знала наизусть; во-вторых, не без оснований подозревала, что местные жители в конце концов обратят внимание на то, что к ним подозрительно часто захаживает какая-то девица, тут не проживающая. Ещё примут за распространительницу всякой гадости, которую стало модно закапывать во всяких укромных местах и продавать путём скидывания координат бедолагам-зависимым. Тогда точно побьют. Или ещё что похуже...

Так Анна уговаривала сама себя не бродить по «полуулочке» слишком часто. А на самом деле...

На самом деле не возмущения местных жителей она опасалась. И даже не возможной встречи с настоящими «закладчиками» или их нервными «клиентами». А того, что при приближении к перекрёстку с «полуулочкой» пробегал по загривку какой-то холодок, сердце чуть тяжелело. Будто предчувствие опасности... Или, наоборот, чего-то хорошего, будто это место обещало ей какие-то чудесные открытия.

Только вот страшнее всего было признать, что у неё не всё в порядке с нервами, а то и с психикой. Ещё только психиатрического диагноза ей не хватало в дополнение к «сердечному»...

Поэтому — просто гулять. Иногда заглядывать. Ненадолго. И идти дальше.

***

В первый раз он обратил на неё внимание именно там. На этой короткой мрачноватой улочке, ведущей в никуда. Она точно на ней не жила, так зачем было приходить снова и снова? Точно не к знакомым: она ни разу не зашла ни в один подъезд, ни разу ни с кем не поздоровалась. И не с преступными целями: такое он про людей понимал сразу, с первого взгляда; подобными вещами она точно не занималась. Тогда что она там делает минимум пару раз в неделю?

Он решил последить за ней. Выяснил, где она работает и живёт. Понял, что в городе она недавно — стоило хоть немного отклониться от привычного маршрута, как она отходила в сторонку и лезла в онлайн-карту. А ещё он обратил внимание, что она часто останавливается и отдыхает, будто бежала бегом или тащила тяжёлый груз, хотя ходила всегда неторопливо и налегке. Неприятная догадка кольнула; не выдержал, проверил по «своим каналам». Да, оказался прав. Смертельно больна, смирилась, хорошо держится. Неожиданно сильно огорчился. Укорил сам себя: «Вокруг тебя постоянно кто-то умирает, а ты из-за какой-то приезжей расклеиваешься». А вот что-то было в ней такое, что заставило испытать злость на несправедливую судьбу... какой-то огонёк, крошечный, но если погаснет — сразу станет темнее... Такая эмоция — не на пользу. Осторожнее надо быть. Ещё не хватало устроить какой-нибудь локальный катаклизм. Она одна, а остальных горожан — полмиллиона. Они-то чем виноваты? Они не судьба.

Он уже особо не таился — ходил за ней, наблюдал, старался держаться поблизости на случай, если ей вдруг станет плохо. Уже понял, что она не очень-то замечает, кто оказывается рядом. Главное — слишком близко не крутиться. Тогда, скорее всего, испугается, спрячется, может, даже место прогулок сменит.

Для него-то это не проблема, он и в другом районе города мог бы без труда её найти. А вот ей каково будет добираться до другого места прогулок? Не надо слишком навязчиво «лезть в кадр», а то спугнёт, как осторожную птичку.

Сентябрь в этом году выдался таким щедрым на тепло, что даже не по себе становилось: уж не в подарок ли это от судьбы — на прощание?

Он не хотел об этом думать. В конце концов, ведь и правда: каждый день люди десятками умирают, чем она лучше и значительнее их?

А всё равно думалось. И это было неправильно.

***

Погода продолжала радовать, и вечером пятницы Анна решила, что погуляет подольше, а как стемнеет — зайдёт в кафе неподалёку от театра, съест пирожное — уж такую-то малость можно себе позволить, пусть до зарплаты ещё целых пять дней. Идя привычным маршрутом вдоль ограды набережной, она любовалась изгибами реки — синей ленты в золотых кудрях прибрежных зарослей. Оранжевый предзакатный свет придавал окружающему пейзажу ощущение какой-то нереальности, таинственности... Будто во сне. В хорошем сне, где вот-вот встретишь лучшего друга, чьё имя наяву не можешь вспомнить.

Вдруг трепыхнулось, кольнуло в груди, и Анна испуганно остановилась, прислушиваясь к ощущениям. Ну только не сейчас... Нет, всё в порядке, продолжения не последовало. Можно идти дальше. Только вот... Что за странное ощущение взгляда в затылок? Анна невольно обернулась: вроде бы никто на неё не смотрит. Снова медленно двинулась вперёд — и вдруг до неё дошло, что ощущение-то ей уже знакомо!

Вот, вот оно: будто сквозняк тихонечко дует в основание шеи! И хочется обернуться... Нет, хочется побежать! А бежать нельзя, да и зачем бежать, от чего, куда?..

А вот с этого места поподробнее, сказала себе Анна. И медленно пошла туда, куда ей хотелось побежать.

К возвышающейся над деревьями «тарелке» антенны-ретранслятора.

И сквозь сквер, и на ту самую «полуулочку».

И плевать на «психиатрический диагноз». Надо туда — значит, надо.

В сумерках там было, по правде говоря, в самом деле страшновато. Фонари ещё не горели, а солнечного света уже не хватало, чтобы рассеять сгущающуюся темноту в подворотнях. В довершение впечатления крайний подъезд дома сегодня «щеголял» сорванной с петель дверью и кучкой осыпавшейся штукатурки сбоку от входа. Будто кто-то пытался сквозь дверь выйти, мелькнула мысль. Будто кто-то удирал от кого-то...

Анна поёжилась и ускорила шаг. А толку — улица-то не проходная, если убегать от неведомой опасности, то назад, а не вперёд.

Из тёмного прохода между домами доносились странные тихие звуки — то ли кашель, то ли кряхтение. Анна замерла на месте, прислушиваясь. Плачет кто-то, что ли?..

Стараясь медленно и размеренно дышать, чтобы унять разогнавшееся с перепугу сердцебиение, Анна осторожно двинулась на звук. У стены в тени куста сирени что-то белело, какой-то плохо различимый в сгущающихся сумерках комок, не слишком крупный, но и не мелкий, не кошка и не собака. Ребёнок?

При приближении Анны «комок» дёрнулся и засопел громче. Но с места не двинулся.

— Эй, ты чего тут? — Девушка остановилась шагах в трёх, чтобы не спугнуть неведомого страдальца. — Что случилось? Помочь тебе чем-то?

— А... А я потерялся... — пробормотал «комок» заплаканным детским голосом. — Я чего-то ничего не понима-аю... — Голос задрожал, выпуская наружу сдерживаемые слёзы. — Я где-е вообще-е...

— Погоди, — Анна шагнула ближе. — Ты где живёшь-то, знаешь? Адрес можешь назвать? Я тебя отведу. Или отвезу...

— Да конечно, по-омню-у! — провыл мальчишка. Теперь Анна видела, что ему лет девять–десять, одет он в белую футболку и песочного цвета шорты, сидит скорчившись и обхватив колени руками, оттого и кажется, что под кустом лежит белый узелок с тряпками или что-то подобное. — Гурина, восемь, квартира тринадцать! Я же не маленький, чтобы адрес не знать!

— Ну так в чём проблема... — начала Анна — и осеклась. — Восемь?

— Ну да, восемь! — вскинулся мальчик. — Я непонятно сказал, что ли?

— Да всё понятно, — осторожно проговорила Анна, — я тебе верю... А как ты тут оказался?

— Да очень просто, — буркнул ребёнок. — Лёшка позвал со двора, я вышел, побежал на наше место, а его там нет. Я пошёл его искать, бегал-бегал... смотрю — уже стемнело, и никого... Двор пустой. А тут ведь и баба Клава с Полинкой гуляла, и Санька из девятого дома с сеструхой... И куда все подевались? И стемнело... — Он снова всхлипнул. А я вышел — ещё двенадцати не было. Я домой побежал, а там... — Он глянул в сторону кирпичного забора в конце «полуулочки» и добавил тихо и хрипло: — И я вообще ничего уже не понимаю. Я спятил, да?..

— Да почему сразу «спятил», — стараясь, чтобы голос звучал спокойно, произнесла Анна. Сердце стучало как дождь по металлическому подоконнику — часто и звонко. Анна с трудом подавила зевок — стало душно, но не зевнёшь же на слова перепуганного ребёнка! Таблетку надо срочно... Но сначала надо успокоить «потеряшку». — Бывает, не туда свернул, забегался и не заметил, как время прошло. Давай пойдём твой дом искать. Вылезай из своего укрытия. — Она протянула мальчишке руку. — Да зовут-то тебя как? Я — Аня. Я тут работаю недалеко, гуляю вот после работы.

— Слава, — отозвался парнишка и поднялся на ноги. Анна оглядела его — и правда лет десять. Тощий, коротко стриженный, уши-лопушки торчат. И что же теперь с тобой делать, Слава? Куда вести — в полицию или в больницу сразу? Где тебе смогут помочь, как и чем? Если дома, про который ты говоришь, в городе уже лет пятьдесят как нет... да и не было никогда.

«Полуулочка» с домами номер четыре и шесть как раз и носила название — улица Гурина. И когда-то, до начала массовой застройки этого берега реки, была длинной, и восьмой дом здесь тоже, конечно, имелся... Только и тогда без тринадцатой квартиры — был он максимум двухэтажным на четырёх хозяев.

Откуда мальчишка взял этот адрес?

«Всё же надо в полицию, — решила Анна. — Пусть ищут родителей, ребёнок явно нездоров, его уже наверняка обыскались». Она полезла в карман за телефоном — посмотреть по картам, где ближайшее отделение, и заодно глянула на часы...

— Эт-то ещё что такое? — успела выговорить она немеющими губами, уставившись на цифры «12.48» на дисплее. А потом сердце будто рванулось наружу сквозь рёбра, сквозь горло... Горячо, больно.

Темно.

***

Он едва успел. Мелкий «нарушитель» шмыгнул буквально из-под ног, как мышонок. Девушка падала будто в замедленном видеокадре, и телефон из её руки секунд пять не соприкасался с таким близким асфальтом...

Подхватил. И хрупкую коробочку, без которой современному человеку ни утром встать, ни нужное место в городе найти, успел поймать над самым тротуаром. И достал свой смартфон — дорогой, с хорошей камерой, а как же, и боги любят фотографировать закаты — и вызвал скорую.

***

— Я... в больнице?

— Ну а где же ещё. После сердечного приступа-то. Но зато не в морге.

— Ну... почему бы и нет... Я бы...

— Тихо, тихо. Не напрягайся пока что. Я, что ли, зря тебя спасал, на себе тащил, надрывался?

— Вы... к-хто?

— Просто прохожий. Ты упала, я тебя поднял. И сдал врачам.

— Сп-пасибо...

— Не за что. Поправляйся.

— Сла-вик...

— А, ты ещё об этом чёрте беспокоишься! Всё с ним в порядке, вернулся домой. Получил от мамы по первое число, чтоб неповадно было.

— А... Адрес...

— А что адрес? Какая разница? Главное, что парень дома.

— Есть... разница...

Девушка кашляет, пытаясь «оживить» плохо слушающиеся голосовые связки.

Он укоризненно качает головой.

— Не надо дёргаться. Не упрощай дело старухе с косой.

Молчит. И только взглядом сверлит — сердитым и умоляющим одновременно.

— Ну что ты хочешь услышать? — Не получается, почему-то никак не получается игнорировать этот взгляд. В голову лезут какие-то глупости на тему «Не хотелось бы, чтобы она умерла с мыслью о том, что от неё утаили разгадку». Не умрёт она. Пока — точно не умрёт.

Пока он хотя бы на что-то способен влиять в этом городе.

— Ты же... оттуда? — вдруг спрашивает она.

Он замирает, выброшенный из своих размышлений — будто швырнуло вперёд при резком торможении в машине. Пугающее сравнение.

— Откуда — оттуда?

Он тянет время, хотя уже прекрасно понимает: там, за гранью, откуда он успел-таки её вытащить, она видела его настоящим. И теперь отпираться и увиливать бессмысленно. Но он уже лет сто, а то и больше никому вот так не показывался. Страшно... Для людей так же страшно признаваться в любви. Откроешь душу — а тебе туда плюнут. Или ещё что похуже...

А ведь надо открыться. Просто позарез необходимо.

Смотрит обиженно, брови сведены, того и гляди заплачет. А ей волноваться-то нельзя!

— Нет, я не оттуда. Если ты о том конце улицы Гурина, где есть четырёхэтажный дом номер восемь. Но я там бываю. Регулярно.

— Ты...

— Молчи, я сам расскажу. Хотя зачем? Ты ведь и так всё поняла.

Она молча «кивает», прикрывая глаза.

— Отдохни. Потом поговорим.

— Манговый. Грушевый. Всё, что тебе нельзя... Но очень хочется. — Он выставляет на прикроватную тумбочку пакеты сока. — Но я разрешил, значит, можно. Персонал не отберёт — я им глаза отвёл.

— Ишь, всемогущий какой. — Она улыбается, осторожно садясь на кровати. Она уже окрепла настолько, чтобы даже вставать, хотя ходит ещё очень медленно и по возможности вдоль стен, касаясь их рукой.

— Многомогущий, — улыбаясь, поправляет он. — «Всемогущий» — это кто-то рангом повыше. А я всего-навсего...

— Город, — улыбаясь, подхватывает она. — Просто город, которому надоело стоять на берегу речки в виде скопища каменных домов, и он решил прогуляться среди своих жителей как один из них.

— Ну, примерно так, — соглашается он. Город, который давно уже бродит среди своих людей, наблюдает за ними, устраивает случайности...

«А наша встреча... Что, как не случайность, устроенная кем-то, кто сильнее меня?»

— Расскажи, как это — быть городом, — просит она, устраиваясь поудобнее со стаканчиком оранжевого ароматного сока в руке.

— Что рассказать? — хмыкает он. — Я просто есть. И всё. Ты вот можешь рассказать, каково это — быть человеком?

Она замирает на несколько мгновений, хмурится — как он это называет, «нацеливается в собеседника бровями».

— А знаешь, — говорит задумчиво и тихо, — пожалуй, могу.

И начинает рассказывать. Как это — ценить и ненавидеть своё тело, которое то радует, то в неподходящие моменты даёт сбой. Как это — искренне любить людей и страшно беситься от них же, потому что «Ну тупы-ые же! Сами себе вредят!». Как это — верить то ли в бога, то ли в науку... То ли верить в то, что науку тоже создал бог, а что, ему и не такое под силу... Гореть в эмоциях и ругать себя потом за это последними словами, клясться, что «больше никогда» — и снова гореть. Делать глупости — и радоваться, действовать рационально — и страшно, горько об этом жалеть. Проживать одинаковые дни — и учиться жить заново каждый день.

«Не дам я тебе умереть».

Если бы это от него в самом деле зависело...

— А почему — я?

— В смысле? — Он раскладывал на тумбочке виноград и пирожные. И этого ей нельзя, но — очень хочется же! А он боялся признаться себе, что игнорирует запреты врачей неспроста. Что просто хочет подарить ей побольше радости... Пока может.

— Почему ты именно мне решил открыться? Ты же говорил, что уже давно никому о себе не рассказывал. Это потому, что я чуть не умерла, да?

«Да?»

— Нет. — Он уселся на стул у изножья кровати, как обычно; откинулся на спинку и скрестил руки на груди. — Просто так совпало. Я же бог случайностей. Вот и на меня нашлась своя... Случайность. Что тут удивительного? И я так же не смог сопротивляться, как и мои «подопытные» не могут противиться тому, что я для них устраиваю.

— То есть ты хочешь сказать, что нас кто-то свёл в одной точке вот таким замысловатым образом? Слава потерялся, я его нашла, мне стало плохо, и меня нашёл ты?

— Ну... не совсем так. — Он помолчал, глянул в сторону. — Я давно за тобой наблюдал. Почти с самого твоего переезда на мою территорию.

— А зачем?!

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто заинтересовала чем-то.

— У тебя полмиллиона людей только сейчас живущих! И что, никого поинтереснее не нашлось?

— Ох, ну и вопрос! — Он усмехнулся. — Любой мужчина и любая женщина на свете во все времена так могли бы спросить: «А почему ты выбрала или выбрал меня?» И что — кто-то на это смог хоть раз ответить?

— Погоди... Это ты про любовь сейчас?

— Ну... Вроде того. — Странное чувство. Будто воздуха не хватает... Какой, к чёрту, воздух, если у него и тело-то по большому счёту иллюзия, чтобы удобнее было за подопечными наблюдать?!

— О... — Она поставила стакан и села прямо, обхватив себя руками. И замолчала, глядя куда-то в угол.

Он ждал, что она скажет дальше. И сам не верил тому, что ощущает: он боялся того, что может услышать.

«Я же не человек. Я такого ощущать не могу! Просто не могу…»

— И как я должна это воспринимать? — наконец тихо спросила она, не глядя на него.

— И ещё один хороший вопрос, — так же тихо ответил он. — И на него у меня нет ответа.

Она медленно сползла пониже на кровати и укрылась одеялом до самого подбородка. И закрыла глаза.

Он молча поднялся и неслышно вышел из палаты.

***

Ночь давила, душила горькой чёрной жижей, которая затопила лёгкие и не давала дышать. Сердце стало огромным и выламывало рёбра. И ничего больше не осталось в мире — только боль, удушье и смертный ужас. И будто бы поодаль, наблюдая со стороны, белым призраком стояло горькое облегчение: «Теперь-то точно всё...»

И вдруг чернота пропустила в лёгкие немного воздуха. И ещё, и ещё вдох. Всё в тумане... Тошнит... Но вроде бы жива. Как так?..

— Ну нет, так дело не пойдёт! — Знакомый голос, хотя и звучит как через воду. Непослушное тело, почти себя не ощущающее, вдруг оказывается в воздухе. Кожа чувствует прохладу — рубашка-то мокрая, а на улице осень...

«Я на улице?!»

— Сейчас, сейчас...

— Город? Это ты?

— Я. Молчи. Закрой глаза.

Голова кружится, сознание уплывает, так что совершенно непонятно, как и куда перемещается тело. Ладно, подождём...

Больше не холодно. Зато тряско и пахнет. Пахнет салоном машины. Такой скрипучий и гудящий пластмассово-кожаный запах...

Покачивает. Укачивает. Не отключаться.

Уснула всё же. Уже приехали?

— Вот так. — Сильные руки вытаскивают из салона машины. Анна уже почти пришла в себя. Открывает глаза, смотрит... Резко вдыхает и пытается сесть прямо, цепляясь за плечи держащего её на руках человека.

Не человека, а... Неважно.

Да, они на улице Гурина, вот знакомые Анне дома номер четыре и шесть, а по другую сторону неширокой асфальтовой полосы — дома один, три, пять и дальше, а от восьмого дома вприпрыжку несётся знакомый белый «комок», только теперь он не комок, а скорее набор палок и шарниров, увенчанный ушастой стриженной головой. За «попаданцем» гонится другой местный обитатель — темноволосый лохматый мальчишка лет двенадцати в клетчатой рубашке и джинсах. Это, видимо, и есть Лёшка. А у пятого дома на скамейке двойняшки Саня и Нася — то есть Настя, конечно, но так же «прикольнее» звучит — весело мутузят друг друга, а по тротуару бабушка Клава катит внучку на коляске-велосипеде, а та верещит и пытается вывалиться вбок, потому что в траве лежит блестящая пробка от бутылки...

Анна уже стоит на асфальте — твёрдо и уверенно, будто не она полчаса назад чуть с белым светом не попрощалась, а Город держит её за руку и улыбается, глядя на всё это восхитительное безобразие.

— Как это?..

— А вот так. Это моя самая лучшая случайность. Я ей горжусь, ты себе не представляешь, до какой степени. Пойдём, в восьмом доме есть свободная квартира.

— Ты будешь заходить в гости?

— Если ты захочешь — обязательно.

— Конечно, захочу. И манговый сок приноси.

— Вот ведь какие вы корыстные, люди...

Она хмыкнула и уселась на старенький диванчик. Похлопала по покрывалу рядом с собой — садись, мол, рядом. Он послушался, стараясь не соприкоснуться с ней плечами.

— Ты ещё на кучу вопросов мне должен ответить. Что это за место? Кто эти люди? Как они сюда попали? Ты их привёл так же, как меня? Или... — Её глаза расширились. — Или на самом деле мы все умерли, и это какой-то твой собственный «загробный мир»?

— Нет. — Он повернулся, чтобы заглянуть ей в лицо. — Не бойся. Вы живы-живёхоньки. А что это за место... Ну, скажем, так, это та случайность, которую я когда-то получил в дар. От того, кто сильнее меня. Та версия города, которая могла бы стать реальностью, если бы реальность пошла по другому пути. А эти люди — просто потомки тех, кто когда-то жил в той реальности, которая — общий источник и для того города, который знаешь ты, и для этой его версии. И да, из той «версии» я могу кого-то забирать сюда.

— И много тут таких, как я? — Она впилась в него взглядом.

— Нет. — Он не выдержал, отвернулся, сел прямо. — На самом деле... — И замолчал.

— Что? — поторопила она.

— Что, что... — Он почему-то смутился. — Ты первая.

— Во как... — Она, похоже, искренне удивилась. — А почему я-то? Чему обязана такой честью?

— Я же тебе уже объяснял. — Он обречённо вздохнул. — Не знаю я, почему. Ну... Так вышло.

— Случайность?

— Ага, — он искоса глянул на неё. — Весь мир и всё, что в нём происходит, — череда случайностей. А наш случай чем хуже или лучше?

— Ну ладно, пусть так. — Судя по интонации, объяснение её не устроило, но и как выпытать правду, она пока ещё не придумала.

Ничего, времени у неё впереди много. Теперь точно много…

Он, конечно, будет заходить. Не слишком часто, но будет. Всё-таки, если уж кто-то решил устроить ему такую случайность — игнорировать было бы как минимум невежливо. А то и опасно. В конце концов, то, что Анна всё ещё жива, — результат той самой случайности. А если его решат «аннулировать», признав эксперимент неудачным?

Люди это называют «не дразни судьбу»...

И вот, значит, как ощущают себя все те, кому он сам устраивал подобные случайности. Вершитель судеб сам попал в некий «вращающийся барабан», из которого некто наугад вытаскивает детали пазла. Выловил пару — если подходят друг к другу, сложил. Действуйте дальше совместно. А каково «деталям» — кого это интересует?

«Они — люди. Они привыкли так жить. А я? В достаточной ли мере я от них научился?»

«Вот и проверим...»

Он посмотрел на Анну. Девушка сидела, скрестив руки на груди, с нарочито сердитым видом. На щёки вернулся лёгкий румянец — на умирающую и даже на тяжелобольную она точно больше не походила.

— Расскажу я тебе всё, не дуйся. Точнее, всё, что сам знаю. И как это — быть городом, тоже расскажу. А ты меня продолжай учить быть человеком.

Она молча кивнула и улыбнулась.

В открытое окно доносились смех и крики ребятишек и треньканье велосипедного звонка. Закатное солнце заливало двор оранжевым светом, похожим на апельсиновый чай. Или на манговый сок? Такой свет всё меняет — в лучшую, чудесную сторону. И мир становится похож на повторяющийся сон. Хороший сон, где тебя каждый раз встречает лучший друг, чьё имя ты, конечно, прекрасно помнишь.

«Сложно быть человеком. Но оно определённо того стоит».