Слуга двух господ психолога Джеймса Бьюдженталя

Основой этого эссе послужили некоторые — весьма, автор поневоле должен это признать, субъективные, — но занимательные и популярным языком изложенные попытки осмысления оптики (уникальной перспективы, взгляда) Джеймса Бьюдженталя, лежащей в основе современной экзистенциально-гуманистической психотерапии (ЭГП). Ключевой парадигмой здесь является «я-субъект» — живое, аутентичное присутствие в моменте, как антитеза объективизации себя: восприятию себя в роли пассивного отражения во взглядах внешних объектов или сил — будь то чужие ожидания, социальные роли или внутренние травмы.

Что всё это означает? — уверяю, всё совсем несложно. Если одной строкой: сумев осознанно передоверить «героику», нарциссическую составляющую своего «Я» более глубоким слоям психики и сфокусироваться на субъективном опыте как на непрерывном процессе поиска аутентичности, человек способен получить яркий и достаточно быстрый терапевтический эффект — освободиться от эго-блоков и психологических травм.

Бьюдженталь подчёркивал, что подобная работа ведёт к большей «живости» (aliveness) в жизни: человек перестаёт застревать в паттернах выживания и начинает по-настоящему открываться текущему моменту.

Джеймс Ф. Т. Бьюдженталь (1915–2008) — один из ведущих представителей экзистенциально-гуманистической психотерапии, «третьей силы» в психологии наряду с Маслоу и Мэем. Клинический психолог с 1940-х годов, сооснователь и первый президент Ассоциации гуманистической психологии, он сыграл ключевую роль в формировании подхода, сместившего фокус терапии от редукции человека к объекту к переживаемому и разворачивающемуся «я».

Преподавая и обучая терапевтов в ведущих университетах США, включая Стэнфорд и Калифорнийский университет, Бьюдженталь оставался активным ментором и супервизором почти до конца жизни. Его книги — The Search for Authenticity, Psychotherapy and Process, The Art of the Psychotherapist и Intimate Journeys — стали каноническими текстами ЭГП, утвердив терапию как пространство присутствия, ответственности и человеческой встречи.

Вам непонятно? — без проблем, я объясню это, прибегнув к стилистике моей любимой комедии Карло Гольдони. Образно говоря, у Труффальдино отнюдь не вызывает каких-то нарциссических травм, что кто-то дал ему затрещину «за пустяки: ему я на башмак случайно плюнул»; тогда как Флориндо, его синьора, произошедшее со слугой задевает столь сильно, что впору шпагу из ножен вынимать. Стало понятнее, не правда ли? Здесь слуга представляет позицию «я-субъект» — гибкое, не цепляющееся за эго состояние психики, тогда как его синьор символизирует эгоцентричное, объективированное «Я». Бьюдженталь не использует термин «бессознательное», но это близко к тому, как эго реагирует на внешние угрозы как на личную атаку, застревая в паттернах защиты вместо живого присутствия.

И вот здесь кроется психологически тонкий момент, который никак нельзя упускать: передоверяя решения (и даже травмы) этим глубинным, мудрым слоям психики — тому самому «хозяину» в метафорическом смысле, скрытой мудрости за поверхностным эго, — мы тем самым обретаем способность их решать, интегрируя в целостное собственное «я».

Да, нам с вами необходимо соблюдать меру, чтобы не скатиться в эскейп от реальности: Бьюдженталь всегда подчёркивал прагматичный баланс, где задача терапии — возвращение в социум, а не уход в мистику. В то же время не стоит забывать, что описанный механизм лежит в основе, например, восточных единоборств — айкидо или дзю-дзюцу, — где тело выбирает действие «само»: не эго участвует в планировании, но поток энергии берёт верх, приводя к гармоничному разрешению конфликта без усилий сознания.

А теперь представьте, что эту оптику Бьюдженталя можно разобрать через классическую иллюзию «вазы Рубина» — ту самую, где в одном и том же изображении вы видите либо вазу, либо два профиля лиц, в зависимости от того, как мозг переключает фокус. Несмотря на акцент Бьюдженталя на осознанности, вот спекулятивный поворот: эффект утраты семантического смысла фраз при их многократном повторении (как в медитативных практиках или терапии) вполне способен стать первым шагом к такому сдвигу субъективного фрейма. Феноменологии схожи: повторяя слова до абсурда, вы выбираете «вазу» основой, лишая её привычных объектных свойств — и, вуаля, это вводит в некое трансовое состояние, где впервые возможно прочувствовать безобъектный мир чистых энергий (те самые два белых профиля, внезапно выходящие на передний план). Конечно, Бьюдженталь не формулировал это напрямую, но такое прочтение выглядит логичным продолжением его парадигмы: от объективизации — к текучему субъективному потоку, где эго размыто, подобно контурам оптической иллюзии.

Хотите ещё один престранный фокус? Хм, а вот послушайте. Антитеза чёрных и белых фигур в «вазе Рубина», требующая переключения фрейма, чтобы увидеть то одно, то другое, — разве это не почти прямая аллюзия к кляйнианскому расщеплению параноидно-депрессивной позиции, где «хорошие» и «плохие» объекты (внутренние репрезентации людей или частей себя) сперва жёстко разделены, а затем интегрируются?

Таким образом, Фрейд, вероятно, увидел бы в методиках Бьюдженталя свою излюбленную регрессию к доэдипальному состоянию — то самое «океаническое чувство» без границ, о котором он писал Ромену Роллану: возврат к младенческому единству с миром, где «я» растворено в бесконечном потоке и защищено от тревог реальности. Бьюдженталь делал акцент на росте и аутентичности, а не на регрессии, но эта параллель придаёт нашему с вами подходу особый оттенок: фрейдовский пессимизм как будто поворачивается другой стороной, и расщепление становится не ловушкой, а трамплином к живой и гибкой субъективности.

Дальше — больше. Из сказанного следует поразительный вывод, такой, что способен заставить вас замереть, словно в кадре sci-fi фильма. Представьте: этот «мир чистых энергий», к которому мы только что прикоснулись через призму «вазы Рубина» и феноменологического сдвига Бьюдженталя, — не просто абстрактная метафора утраты эго своих границ. Нет, это нечто куда как более радикальное: Вселенная, где привычные категории пространства и времени схлопываются, словно карточный домик под порывом ветра. Они теряют смысл, растворяясь в бесконечном «сейчас», где не существует объектов «тогда» или «там», а есть лишь пульсирующий поток субъективного опыта. Бьюдженталь старательно избегал соприкосновения с этим миром в его, действительно, мистической ипостаси: цель терапии — не превратить клиента в отшельника-мистика, парящего в эфире, а «социализировать» его, вернуть в реальный мир с большей «живостью» (aliveness), где аутентичность помогает выстраивать связи, а не разрывать их.

И всё же парадокс остаётся: если вы сумеете по-настоящему проникнуть в суть «я-субъект» Джеймса Бьюдженталя — этого текучего, неуловимого «я» как процесса, а не объекта, — вы окажетесь в состоянии, поразительно схожем с тем, что физики описывают при приближении к субсветовым скоростям.

Представьте это ещё ярче. В теории относительности Эйнштейна, когда вы движетесь на околосветовой скорости, время замедляется, а расстояния сжимаются: прошлое, настоящее и будущее сплетаются в единую ткань, где «здесь» и «там» становятся условностями. Аналогично, и в бьюдженталевском «я-субъекте» вы выходите за пределы эго-объекта, застрявшего в линейном времени — с его травмами прошлого, страхами будущего — и в пространстве социальных ролей, где «я» есть лишь отражение чужих взглядов. Вместо этого — чистый поток энергии, где каждый момент бесконечно полон, а границы размываются, как в квантовом поле. Здесь не нужны ни мистика, ни громыхающие космические корабли: достаточно осознанно «сдвинуть фрейм», как в той самой «вазе Рубина», — и вот вы в «океаническом» единстве, где будильник не тикает, а расстояния не разделяют.

Фрейд бы усмехнулся: «Регрессия к инфантильному слиянию!» Кляйн бы язвительно добавила: «Интеграция расщеплённых объектов в целостное поле взамен депрессивной позиции!» А Бьюдженталь, вероятно, лишь улыбнулся бы: «Это не эскапизм. Это ключ к полноценной жизни — здесь, в социуме, но без оков объективизации».

Всё вполне логично и последовательно, не правда ли? От слуги Труффальдино, не цепляющегося за эго, через расщепление в «вазе», к финальному «схлопыванию» — мы лишь раскрываем слои одной и той же идеи: переход от объекта к субъекту открывает дверь в реальность, где свобода заключается не в бегстве, а в присутствии. Возможно, всё это звучит излишне поэтично для терапии — но именно таков шарм экзистенциально-гуманистического подхода: он не только исцеляет, но и побуждает взглянуть на себя как на часть чего-то большего и вечного.

Всё так. Но… что это? Кажется, я забыл рассказать вам нечто важное. Да, но что же именно? О мой Бог, проклятый склероз… хотя нет, вспомнил.

Вернёмся вновь к «вазе Рубина». Если принять её как модель переключения субъективного фрейма: ваза — это объект, допустим. А что же мы получаем вместо обращённых друг к другу профилей лиц, перейдя в вечную субъектность, для которой не существует ни времени, ни пространства?

Вы не поверите. Это те самые энергетические коконы — плотные, замкнутые коконы светимости — о которых так любил рассказывать Карлос Кастанеда, начинавший, между прочим, свою профессиональную деятельность помощником психотерапевта. Ни больше и ни меньше.

Интересно, правда?