Слуга государев 8. Великий реформатор.

Псков.

17 декабря 1684 года.

Генерал-губернатор Ливонии, фельдмаршал Бенгт Горн, был исполнен невероятной, почти осязаемой спеси. И, надо признать, в этот серый зимний день он был поистине счастлив.

Сложно было сыскать во всей шведской армии офицера, который столь люто, до скрежета зубовного, ненавидел бы московитов. Сам фельдмаршал не смог бы разумно ответить, откуда в нем укоренилась эта слепая, испепеляющая ярость ко всему русскому. Возможно, именно таким и должен был быть идеальный шведский наместник землями, находящимися в непосредственной близости от дикого восточного соседа.

Но была и еще одна причина, разъедавшая душу Горна. Ему откровенно осточертело наблюдать, как через его земли, через балтийские порты, в дикую Московию сплошным потоком текут лучшие умы Европы. Ну пусть и не лучшие, но много людей. Прям паломничество какое-то. Вот, и по осень сразу три корабля прибыли. И люди там и инструменты, товары разные.

Он тогда пропустил в Россию все, что пришло. Не хотел привлекать внимания, показывать хоть намеком, что готовится военная операция, как хотел бы Горн. Смотрел с крепостной стены Риги, как идут нескончаемой вереницей обозы с людьми, явно же усиливающими Москву.

Инженеры, пушкари, корабелы, архитекторы — все они стремились к русскому царю. Горн не раз пытался перекупать их, оставлять у себя на службе в Риге или Ревеле. Он сулил им чины и уважение, но хитроумные голландцы и немцы лишь вежливо кланялись и ехали дальше. Они прекрасно понимали: в нищей, зажатой в имперские тиски Ливонии никогда не заплатят столько полновесного серебра, сколько щедро отсыпали в дикой Москве за их знания. Это унижало Горна. Унижало его королевство. И Псков стал его личной, кровавой местью.

Сейчас Горн по-хозяйски восседал на массивном, крытом потертым бархатом стуле в разоренном доме псковского воеводы. Фельдмаршал, после зачистки Пскова, отказывался что-либо делать, картинно вздыхая и ссылаясь на то, что невероятно устал от трудов праведных. Да и откровенно же обиделся, что не ему доверили брать Новгород.

Но было то единственное, от чего он не уставал никогда, и чем никогда не пренебрегал — упиваться собственной властью. Судить, решать судьбы людей.

Генерал-губернатор Ливонии был человеком искренне верующим. И речь здесь шла вовсе не о религии. Он свято верил в то, что отныне находится на своей, по праву сильного взятой территории. В своих мыслях он уже окрестил эти земли «Восточной Ливонией». Горн морщился, пробуя на вкус варварское слово «Псков», и всерьез подумывал о том, что название города совершенно не соответствует тем новым европейским реалиям, которые он сюда принес. Какое-нибудь «Плескау» или «Ост-Ливландия» звучало бы куда благозвучнее для шведского уха.

Горн вальяжно перевел холодный взгляд на стоявших перед ним троих мужчин. Один из них еще недавно был тут хозяином. А теперь избит и поставлен на колени, как раб.

Швед не смотрел на псковского воеводу как на равного себе или хотя бы как на человека высокого достоинства. Нет, все московиты для него сливались в одну серую массу. Все они были грязными варварами, которые обязаны кланяться ему — просвещенному европейцу.

Горн действительно считал себя интеллектуалом высочайшего полета, ведь в его личном обозе путешествовала целая библиотека: там было почти десять толстых книг на латыни и немецком, большинство из которых он, правда, до конца так и не осилил. Но ведь книги есть. Как-нибудь, когда-нибудь....

— Что прикажете с ними делать, ваша светлость? — хмуро спросил ротмистр Отто Сейшерн.

Молодому шведскому дворянину категорически не нравилось происходящее. Сейшерн был солдатом чести, и ему претило выполнять то, чего требовал генерал-губернатор. Отто и вовсе казалось, что первыми начинать войну, да еще и таким подлым образом — сродни тягчайшему государственному преступлению.

Хотя, конечно же, он беспрекословно, как и подобает, выполнял все приказы. Сейшерн понимал, что генерал-губернатор, и до этого отличавшийся жестоким, садистским нравом даже по отношению к собственным подданным шведской короны, по своей воле развязал эту бойню.

Ротмистр успокаивал себя лишь тем, что он, простой офицер, скорее всего, не знает каких-то высоких политических мотивов, сподвигших правительство в Стокгольме к этим боевым действиям. С другой стороны — он военный. Его долг — подчиняться. Как и сегодня утром, когда ему приказали сперва жестоко избить псковского воеводу и его дьяка-помощника, а затем, окровавленных и униженных, бросить на колени перед восседающим, будто римский император, фельдмаршалом Горном.

План Горна был поистине дьявольским в своей простоте. Он использовал ту самую слабость русских, которая его так раздражала — их жадность до европейских специалистов. Может не жадность воеводы, но из Москвы приходило такое число грамот с требованием “оказать содействие”, “расположить”, “обеспечить”, что воевода старался не чинить никаких препятствий, всегда держать все двери и ворота открытыми, чтобы и быстрее выпроваживать дальше иноземцев.

Рано утром, за пару часов до рассвета, к Великим воротам Пскова подошел огромный обоз. С виду — типичный поезд иноземцев-наемников и купцов, которых русские ждали с распростертыми объятиями. На деле же под суконными плащами и в крытых повозках скрывались три сотни лучших шведских гренадеров. Элита, которую Горн отбирал и натаскивал лично.

Они заговорили с караулом на ломаном немецком, посулили золото, показали бумаги с печатями, состряпанными в Риге. Расслабленный, ничего не подозревающий гарнизон, уверенный, что войны нет, открыл ворота.

И тогда «европейские розмыслы да мастеровые» достали из-под плащей короткие клинки и заряженные пистоли. Сонная, растерявшаяся стража была вырезана за минуты. Следом в открытые ворота, сминая остатки сопротивления, лавиной влетела тяжелая шведская кавалерия. К моменту, когда солнце поднялось над куполами псковских церквей, город был залит кровью и полностью перешел под контроль короны.

Воевода, старый грузный человек с разбитым в месиво лицом, тяжело дышал, стоя на коленях. Его седая борода слиплась от крови. Он поднял тяжелый взгляд на шведа. Взгляд несломленного человека, но того, кто явно сожалеет о своей ошибке. Готов был бы и зубами впиться в горло шведскому генералу, но не пускают и сил уже нет.

— Будь ты проклят, пес ливонский… Без объявления… аки тати в ночи пришли… — прохрипел воевода, сплевывая на паркет красный сгусток. — Царь придет… на куски вас, собак, порвет…

Ротмистр Сейшерн дернулся, чтобы ударить пленника эфесом за дерзость, но Горн ленивым жестом остановил его. На тонких губах генерал-губернатора заиграла презрительная улыбка.

— Царь? Ваш малолетний щенок, играющий в солдатиков? — Горн усмехнулся, поправив кружевной манжет. — К тому моменту, когда ваш царь узнает о падении Пскова, здесь будет стоять половина шведской армии. А вы, варвары, усвоите урок просвещенной Европы.

Горн брезгливо поморщился, достал надушенный платок и прижал его к носу, словно запах русской крови оскорблял его обоняние. Напускное. Этот нос привык и к дерьму и к запаху гнили, миазмов. А в Пскове на удивление всего этого привычного и не было. Только что запах крови.

— Выпороть их прилюдно на торговой площади, — спокойным, будничным тоном вынес свой вердикт нынешний верховный судья Пскова. — Кнутом. До костей. Чтобы весь город видел, чего стоит власть их царя. А тех, кто выживет после экзекуции, заковать в кандалы и отвезти в Нарву. Кинуть в сырой каземат. Мало ли, вдруг этот мусор еще пригодится нам при подписании мирного договора с московитами для обмена пленными. Уведите скот.

Сейшерн побледнел, скрипнул зубами, но козырнул. Так относится к дворянам? К служивым людям? А если он, ротмистр Сейшерн, окажется в плену? Такое же унижение испытает?

— Слушаюсь, господин фельдмаршал, – между тем отчеканил офицер.

Когда окровавленных пленников выволокли из залы, Горн откинулся на спинку воеводского кресла, прикрыл глаза и удовлетворенно вздохнул. Восточная Ливония была у его ног. И теперь никто не смел сказать, что Бенгт Горн не умеет переписывать карты империй.

И пусть Новгород еще не взят, но то, что требовалось от Горна он выполнил, считал, что даже с честью. Но имел крайне ошибочное понимание, что есть такое... честь.

* * *

Москва.

21 декабря 1684 года.

Москва задыхалась. И не только от тяжелого, предзимнего свинцового неба, нависшего над маковками кремлевских соборов, но и от удушающего ужаса, ползущего по узким коридорам дворца. Гнев государя словно бы перекидывался на других и уже можно говорить, что гневался весь стольный град, а может и Россия.

И хотели бы бояре придержать новости о начале войны и о том, что шведы, вероломно, лишь после указав, что какой-то там отряд... Чушь никакого отряда быть и не должно. А был бы, так мало ли... Вон с поляками каждый год, а то и чаще, появляются разные отряды, которые ходят “погулять”, как русские, так и польские. Ну что? Разве же из-за этого войны начинаются?

Или же зерновая сделка. Мол, Россия не соблюдает ее условия, потому вот и... Ну и вооружение, что Москва собирается напасть. Много разных претензий, но ничего серьезного, что могло было бы действительной причиной войны.

В Грановитой палате стояла такая тишина, что было слышно, как трещат свечи в тяжелых серебряных шандалах и как капает горячий воск на дубовые полы. Бояре, частью облаченные в тяжелые парчовые ферязи и собольи шапки, стояли вдоль стен, вжав головы в плечи. Никто не смел поднять глаз.

Боярин Матвеев в этот раз оделся в европейское, иные в по-польской моде, были еще двое бояр, что европейские платья нацепили на себя. Прознали, что Петр благоволил к европейскому. Так на Артамоне Сергеевиче платье выглядело на удивление неплохо, как и парик. А на других... не очень.

Посреди палаты метался царь. И на нем так же было европейское платье. Но не в этом дело. Петр Алексеевич излучал такую злость, что казалось молнии сейчас будут от него разлетаться.

Молодой, не по годам высокий, нескладный, с порывистыми, дергаными движениями, Петр напоминал запертого в клетке льва. Нет... Льва как раз нужно было убивать, шведского льва. А метался русский медведь, может слегка и медлительный, но если уж его потревожить...

Лицо Петра Алексеевича исказила судорога, правая щека мелко подергивалась — верный признак того, что государь пребывает в состоянии неконтролируемого бешенства. В руке он сжимал смятую, истерзанную бумагу — письмо из Новгорода.

— Сдали… — голос Петра сорвался на хриплый, страшный шепот, от которого у старых бояр по спинам побежал ледяной пот. Царь резко остановился, обвел присутствующих безумным взглядом и вдруг заорал во всю мощь своих легких: — Псков сдали!!! Без боя! Без единого пушечного выстрела! Как кур в ощип шведу отдали! Вот где ваши стрельцы, да поместные. А были бы там преображенцы мои, то не было бы такого.

Он швырнул смятую реляцию прямо в лицо стоящему ближе всех думному дьяку. Тот покорно зажмурился, не смея увернуться.

— Крепость, которую Баторий взять не смог! Твердыню о ста пушках! Шведская собака Горн вошел туда, как к себе в спальню! — Петр схватил со стола тяжелый кубок и с силой швырнул его в стену. Кубок со звоном отлетел, оставив на штукатурке вмятину. — А где были дозоры?! Где были пикеты?! Проспали?! Водку жрали?! Баб мяли?

И был царь грозен. Впервые таким, что и мудрые мужи не смели возражать государю. Неужели вырос? Мужним стал?

Из толпы бояр медленно, тяжело опираясь на посох, выступил фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Он был живым воплощением той, старой Руси, которую Петр так отчаянно пытался перекроить. Широкая окладистая борода, тяжелый взгляд из-под кустистых бровей, расшитый золотом кафтан. Старик много повоевал на своем веку, ходил на турок и поляков. А последние победы, да и взятие Крыма, делало все же его несколько выше иных бояр, если вопрос касался, конечно, войны.

— Не вели казнить, надежа-государь, вели слово молвить, — басовито, неспешно начал Ромодановский, кланяясь. — Беда великая, спору нет. Но швед татем пришел, хитростью. Надобно полки собирать, да степенно к Пскову идти. С обозами, с нарядом пушечным. Осаду править по всем правилам воинским, шанцы рыть… К лету, глядишь, и выбьем супостата.

Петр замер. Его глаза расширились, а лицо пошло красными пятнами. Он медленно подошел к старому фельдмаршалу, возвышаясь над ним на целую голову.

— Степенно?! — прошипел царь, брызгая слюной. — Шанцы рыть?! К лету?! Да швед к лету в Новгороде будет! А осенью он тебе, старый ты пень, бороду в Москве подожжет! А как воевал ты в Крыму? А? Или Стрельчин воевал, а ты степенно... шанцы?

— Государь… — попытался возразить Ромодановский, но Петр не дал ему договорить.

— Молчать! — рявкнул Петр так, что зазвенели окна. — Воевать со шведом по-старому удумал?! Да шведская пехота твои стрелецкие полки в чистом поле по ветру пустит! У них дисциплина, у них мушкеты бьют как часы, а твои ратники пищали заряжают, пока швед три раза выстрелить успеет! Ты, Григорий Григорьевич, воевать с настоящим европейским войском не умеешь. Ты во вчерашнем дне застрял! Сколь ты употреблял на учениях последних штуцерников? А они – наша главная сила. Ты токмо сразумел о линейном бое, а... да неча тут говорить. Такова воля моя!

Петр резко отвернулся от побагровевшего от оскорбления старика и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Сдай командование. Поезжай в деревню. Гуси у тебя там не кормлены. А здесь война пойдет по новым правилам. По правилам, которые диктует Европа! – продолжал жестить царь.

— Ваше величество, но так же нельзя... – попробовал вразумить государя Матвеев.

— Что? – с вызовов спросил Петр.

— Прошу простить, ваше величество, воля ваша, – сказал Матвеев, при этом посчитал, что свой союзнический долг перед Ромодановским выполнил сполна, ведь никто более не осмелился и звука произнести.

Ромодановский тяжело сглотнул, стиснул узловатыми пальцами посох, низко поклонился и, тяжело шаркая ногами, молча пошел к выходу. В его сторону даже опасались посмотреть, чтобы не вызвать гнев государя на себя. Вместе с ним из палаты уходила целая эпоха.

Петр, тяжело дыша, подошел к столу, оперся на него кулаками и обвел зал горящим взглядом.

— Где он? — коротко бросил царь.

Из тени, отделившись от группы иноземных советников, стоящих особняком, приглашенных лично государем, плавно выступил человек. Невиданное дело! Поругание Боярской Думы. Многие так подумали, никто не сказал вслух. Но присутствие иноземцев для каждого русского боярина вызывало негодование. Если бы не гнев царский, то именно это стало бы главной темой собрания.

Вышедший из толпы иноземцев человек разительно отличался от бояр. На нем был безупречно скроенный синий европейский мундир, расшитый золотым позументом, белоснежный шейный платок и напудренный парик. Гладко выбритое лицо с тонкими чертами выражало учтивую, но высокомерную уверенность профессионала, который снизошел до общения с дикарями.

Это был Карл Евгений, герцог де Круа. Наемный генерал, чья сабля служила многим дворам Европы. Человек, который в иной реальности спустя пару лет бездарно мог бы проиграть битву под Нарвой и первым сдаться шведам, бросив русские полки на растерзание. Но сейчас, в глазах ослепленного западным лоском Петра, он казался спасителем. Гением военной мысли.

Он прибыл в Россию два месяца назад, после того, как европейцы смогли нанести поражение туркам при Белграде. В том сражении и отличился де Круа... С его слов. Но царь поверил. А еще много правильного говорил этот, сейчас уже русский генерал-лейтенант.

Де Круа изящно щелкнул каблуками штиблет и отвесил изысканный придворный поклон.

— К вашим услугам, ваше величество, — произнес он на чистейшем немецком, который тут же начал переводить стоящий рядом толмач.

— Герцог, — Петр шагнул к нему, глаза царя лихорадочно блестели. — Ты видел европейские баталии. Ты знаешь, как бьют шведы. Старый дурак предлагает мне рыть землю полгода. А мне нужен Псков сейчас. Иначе шведы поднимут мятеж по всему Северу. И там много, нынче уже слишком много немцев. Мало ли и они присягнул Карлу. Так что действуй незамедлительно!

Де Круа снисходительно улыбнулся, выпрямившись.

— Ваше величество, — бархатным, успокаивающим тоном ответил наемник. — Армия генерала Горна, как и другая армия, что идет на Новгород сильны, но они растянули коммуникации. Ваши так называемые стрельцы хороши для подавления крестьянских бунтов. Но вы ведь создали новые полки? Преображенский, Семеновский? Одетые по-немецки, обученные по-немецки?

— Да! — горячо кивнул Петр. — Моя гвардия! Мои потешные! Они готовы! И вы... сударь вы давали клятву тайны наши не передавать противнику. Вы еще удивитесь, что мы умеем и какое оружие пользуем.

— Дайте мне эти полки, мой повелитель. Дайте мне наряд артиллерии и золото для фуража, — герцог де Круа картинно положил руку на эфес своей изящной шпаги. — Я покажу этому ливонскому выскочке Горну, что значит настоящая европейская маневренная война. Мы не будем сидеть в траншеях. Я сокрушу его в генеральном сражении, разгромив его гарнизон до того, как к нему подойдут подкрепления из Риги.

Бояре угрюмо переглядывались. Иноземец стелил мягко, обещал красиво. Слишком красиво для той кровавой мясорубки, которая ждала их в псковских лесах. Они-то знали, что и батюшке нынешнего государя могли стоять русские супротив шведа. И знали, что это сложно. Швед силен, очень силен. А этот... хлыщ. Бояре чуяли такого... похожего на них, часто пускавших пыль в глаза.

Но Петр услышал именно то, что хотел услышать. Слово «Европа» действовало на него как заклинание. Царь подошел к наемнику и крепко, по-русски, ухватил его за плечи, едва не оторвав эполеты.

— Быть по сему! — громко провозгласил Петр, чтобы слышали все. — Отныне ты, герцог де Круа, назначаешься главнокомандующим русскими войсками на северо-западе! Бери гвардию, бери пушки. Выступай завтра же. Верни мне Псков, генерал. Не дай взять Новгород шведу. И я осыплю тебя золотом так, что ни один король в Европе не сможет с тобой тягаться.

Де Круа склонил голову в парике, скрывая торжествующую, алчную улыбку.

— Слушаюсь, ваше величество. Псков будет у ваших ног.

В этот момент никто в Грановитой палате еще не знал, что слепая вера царя в красивый европейский мундир обойдется русской армии реками крови. Машина Северной войны, нет... Ледяной войны, с лязгом и скрежетом, начала свой неумолимый ход. И первые ее жернова уже вращались там, на севере, под сапогами ливонского наместника Горна.

И никто не заметил лукавую ухмылку де Круа.