Слуга Государев 9. Империя

Преображенское.

18 февраля 1685 года.

С чего в России должны начинаться фундаментальные реформы? Ответов на этот вопрос можно набросать целую смету, но, как по мне, ни один, даже самый гениальный бизнес-план или царский указ не сработает, пока общество хотя бы на какую-то долю не готово к нему. Целевая аудитория должна созреть. Люди должны быть готовы принимать изменения ментально, душой, не саботировать их на каждом шагу.

И вот сейчас, подъезжая к ярко освещенному Преображенскому дворцу и разглядывая вереницы карет, нарядные европейские ливреи лакеев и суетящихся кучеров, я вдруг отчетливо понял: Россия — готова. Процесс пошел.

Однако же, с точки зрения грамотного антикризисного управления, стоило бы не так кардинально ломать русские патриархальные устои. По сравнению с тем, какой закрытой была жизнь русской боярыни до начала преобразований, резкий переход к европейским ассамблеям делал из многих дам откровенных... женщин с пониженной социальной ответственностью, по крайней мере, визуально. Из крайности в крайность.

Возможно, именно поэтому мы с Аннушкой так придирчиво отнеслись к дресс-коду на этот вечер, чтобы одновременно соблюсти и новый европейский регламент, и при этом остаться чуть более элегантными и сдержанными, чем все остальные.

По крайней мере, там, где у Анны по парижской моде полагалось быть глубокому, вызывающему декольте, красовалась тончайшая ручная испанская вышивка и дорогие кружева. Они изящно скрывали большую часть того женского капитала, который должен будоражить ум лишь одного мужчины — законного супруга.

С мужским корпоративным стилем в данном случае было несколько проще. Я надел свой парадный мундир, еще не установленного образца, для этого руки не дошли. Вот сейчас и устанавливаю.

Позволил себе определенные вольности — я намеревался наглядно показать двору, что военная форма может быть не только функциональной, но и чертовски красивой. Я был в мундире генерал-лейтенанта. Но главное новшество крылось в деталях: на моих плечах лежали настоящие погоны с двумя золотыми звездами на каждом, украшенные богатой вышивкой из золотой нити. Воротник был высоким, глухим, и на его петлицах также искрились небольшие звездочки.

И самое главное — никаких дурацких лосин! Я намерен жестко настаивать перед Петром Алексеевичем, прямо-таки умолять его, чтобы русские офицеры эти обтягивающие панталоны не надевали. Пусть это будут строгие штаны прямого кроя, с лямками-штрипками и широкими лампасами, расшитыми серебряной нитью, застегнутые на литые пуговицы из серебра.

Должна же быть в армии практичность. И пускай хоть какая-то избыточная роскошь вроде обильного золотого шитья останется исключительно для мундира фельдмаршала. А то ведь моду возьмут: обошьются золотом да бриллиантами с ног до головы, и только по размеру пуза генерал-лейтенанта можно будет отличить от полного генерала или фельдмаршала. Субординация должна читаться ясно, как финансовый баланс.

В огромном зале играла музыка, причем наняты были именно мои музыканты. В свое время я, наступив на горло собственному музыкальному невежеству, по памяти настучал и наиграл им кое-что из Бетховена и Моцарта. То, что смог вспомнить. Например, прямо сейчас камерный оркестр вполне сносно выводил «Лунную сонату». И плевать на хронологию — ну и пусть она появится в России на сто лет раньше срока! Людвиг ван Бетховен, как мне кажется, в своем будущем напишет еще немало интересного, не обеднеет.

А нам сейчас нужно Россию возвеличивать. Демонстрировать заезжим послам культурный шок, показывать, что мы тут щи лаптем не хлебаем. И делается этот культурный плагиат вовсе не для того, чтобы униженно отречься от своих традиций с криком «Смотрите, мы не варвары, мы тоже европейцы!». Нет.

Это сугубо прагматичный расчет. Нам необходимо плотно взаимодействовать с Европой. Так уж исторически сложилось, что к этому моменту именно Запад берет верх над Востоком за счет технологий. Именно оттуда нам сейчас нужно черпать инновации: скупать мозги, станки и чертежи. И чтобы преуспеть в этом рейдерском захвате технологий, сохранив свою политическую идентичность, мы должны научиться говорить с ними на одном языке. Стать передовыми европейцами в отношении культуры производства, логистики, добычи ресурсов и стандартов качества. А сонаты — это так, приятный бонус для статуса.

Моя Анна блистала. Блистала ровно настолько, насколько это вообще возможно в данном обществе. Даже Петр Алексеевич, проходя мимо, то и дело косил на нее заинтересованным взглядом, а потом с легкой, юношеской завистью посматривал на меня.

Мало того, что она была потрясающе красива природной красотой, так на ней еще и безупречно, как вторая кожа, сидело платье. У Аннушки из корсета вульгарно не вываливались прелести, как это, увы, случалось сегодня у некоторых чрезмерно усердных боярынь.

Платье было сшито исключительно по размеру, по точным лекалам, а не «на глазок», как придется. Вокруг хватало дам, у которых атлас либо трещал по швам, пережатый грубой шнуровкой, либо, напротив, висел унылым бесформенным мешком. Ну не привыкли еще русские женщины, веками носившие просторные летники да сарафаны, к жесткой геометрии западных нарядов! Поэтому Анна и выделялась на их фоне, как бриллиант идеальной огранки среди булыжников.

А еще она умела грациозно танцевать. Инвестиции в уроки танцев с выписанными мной французскими и итальянскими балетмейстерами не прошли даром ни для нее, ни для меня. Если на этом вечере и была пара, которую можно было назвать истинными, стопроцентными европейцами, так это мы с Анной.

Вокруг, пили. Причем пили достаточно много, списывая алкоголь декалитрами. Правда, государь сегодня на удивление сдерживался, что меня как его негласного советника несказанно радовало. Пётр Алексеевич совершенно точно не терял головы, то и дело поглядывал на меня поверх кубка, но сегодня всё же больше внимания уделял своей матушке, царице Наталье Кирилловне.

И я прекрасно знал, в чем тут крылась причина. Молодой Пётр — для меня, человека из будущего, он казался еще слишком юным для брака, — стоял на пороге серьезной династической сделки. Ему активно присматривали невесту. И Наталья Кирилловна, в точности как и в той, моей первоначальной исторической реальности, вознамерилась женить сына на Евдокии Лопухиной.

Что им, медом, что ли, намазано на этой девице из захудалого рода? Рентабельность этого брака стремится к нулю, одни политические убытки! Причем сам Пётр Алексеевич, изрядно повзрослевший умом за последние годы, уже прекрасно понимал всю тяжесть ситуации.

Но он также знал железобетонный характер своей матери: царица редко во что упиралась рогом, но если уж принимала решение, то давила и доводила дело до конца любой ценой. Зреет конфликт интересов. И мне, видимо, придется в него тонко вмешаться.

И тут же, неподалеку, находилась эта самая девица. Правда, конечно, не в тех смелых нарядах, в которых пришло большинство женщин. Она жалась в уголочке, наглухо застегнутая, как тот серый мышонок, который в ужасе забился в норку, спасаясь от хищников.

Но она Петру абсолютно не нравилась. Ни внешне, ни по темпераменту. И даже по тому простому факту, что Евдокия была значительно старше государя — а в этом юном возрасте подобная разница в активах ощущается очень остро.

Но это ничего. Меры с моей стороны уже приняты. И не то чтобы я так уж сентиментально заботился о личном счастье царя (хотя для лояльности первого лица это тоже архиважно). Просто надежная, современная женщина, которая будет не тормозить русские реформы, а являться их воплощением и красивой витриной — вот какая царица сейчас нужна России как государству. И не портомоя и шалашовка у трона!

Но Наталья Кирилловна, как и её братья Нарышкины, да и некоторые другие влиятельные лица из старомосковской элиты, считали иначе. По их консервативным сметам выходило, что Пётр в своём юношеском стремлении к западному менеджменту и культуре перешел все дозволенные границы. Они искренне верили: только если у него будет жена, олицетворяющая собой всё старое, исконно-посконное, воспитанная в строгом «Домострое» — только тогда и можно будет стреножить и немного остепенить молодого монарха. Зреет серьезный управленческий конфликт.

А пока музыка лилась. Бородатые бояре, достаточно комично и мешковато одетые по европейской моде, самодовольно поглаживали бороды (те, кто их еще не сбрил). Все приглашённые иностранцы с удивлением отмечали, что музыка, которая наполняет просторный зал Преображенского дворца, необычна, сложна и удивительно сладка для ушей. Мол, знай наших! Что у нас, дескать, не только не хуже, чем в любых европейских правящих домах, но акустика и репертуар местами даже превосходят оригиналы.

— Готова удивлять? — тихо спросил я свою супругу, наклонившись к самому ее ушку, когда оркестр закончил очередную композицию.

Главный музыкант, прозванный мной про себя Трубадуром, уже нашел меня преданным взглядом. Он ждал, когда я неуловимым взмахом руки дам отмашку начинать играть новую композицию, тоже пока никому в этом мире не известную.

Анна напряженно осматривала присутствующих. Её откровенно раздражало всё то, что она видела вокруг. Непривычные к корсетам женщины неизменно поправляли платья на груди так неловко, что постоянно держали руки на своём глубоком декольте, заливаясь густым, пятнистым румянцем. Приглашённые бояре-отцы в это время сжимали костяшки пальцев до побеления, искренне считая, что их дочери или жёны пришли в таких срамных нарядах, почитай, голые вовсе.

Правда, с каждой выпитой бутылкой хлебного или солодового вина, которое было щедро закуплено на передовом винокуренном заводе нашей Торгово-промышленной корпорации, придворные всё больше раскрепощались. Языки развязывались, и по углам уже начинали отвешивать сальные, похабные шуточки.

Так что то, что мы с Анной собирались прямо сейчас сделать, произойди оно в самом начале вечера, на трезвую голову, вызвало бы бурю эмоций и праведное негодование. Но сейчас мало кто на этом приёме ещё не успел опростоволоситься или попасть в такой конфуз, которых в русской традиции никогда ранее не было и считалось, что быть не может. Моральный порог был существенно снижен.

Нежно, с чуть подрагивающими от волнения руками и на подкашивающихся с непривычки коленках, Анна выходила вместе со мной в самый центр расчищенного зала.

Трубадур взмахнул смычком. И сразу же, без вступления, зазвучала необычайно ласковая, пронзительно мелодичная и проникающая прямо вглубь души музыка. Знаменитый вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», гениального Евгения Доги. Я всегда считал этот шедевр абсолютной квинтэссенцией всей музыкальной культуры вальсов.

Долго, до кровавых мозолей на пальцах пришлось моим музыкантам разучивать эту сложнейшую мелодию и наполнять её глубокой полифонией, ориентируясь лишь на мое насвистывание и скудные нотные наброски. Но они справились, в чём честь и хвала этим действительно безгранично талантливым самородкам.

Мелодия хлынула в зал водопадом. Я уверенно взял свою супругу за талию, вытянул левую руку, и она, словно пушинка, вложила свою теплую, в белой перчатке ладонь в мою. А потом мы начали кружиться.

И, возможно, именно сейчас те из присутствующих дам и кавалеров, которые обладали хоть каплей эстетического вкуса, начинали с опозданием понимать истинную ценность происходящего. Понимать, почему платье Аннушки без каркаса, не огромное. Но идеальный парижский крой и тот отборный крупный жемчуг, которым оно было щедро расшито, по своей итоговой смете могли бы легко поспорить со стоимостью постройки небольшого, но крайне зубастого военного шлюпа. А может, даже и целого фрегата.

Мы кружились в идеальном, пьянящем ритме. Я плавно отпускал её руку, мы расходились и шли рядом, не разрывая зрительного контакта, глядя глаза в глаза, а затем снова сливались в едином движении. Конечно, этот танец был заранее до мелочей заучен и отрепетирован, и постановщиком его являлся я сам — тот, кто в прошлой жизни весьма неплохо вальсировал.

Я всегда искренне считал, что каждый офицер обязан это уметь. Уметь вести себя с дамами нежно, изящно и галантно, чтобы своими сильными руками выгодно подчеркивать хрупкую грациозность своей спутницы.

Гомон стих. Пьяные шуточки замерли на губах бояр. Во всем огромном зале, кроме летящей, пробирающей до мурашек музыки, роскошного шелеста наших одежд и ритмичного, легкого стука каблуков по деревянному паркету, больше не было слышно ничего.

Двор замер в ошеломленном благоговении. Россия училась танцевать, а не отплясывать. Смотрела, как это делаем мы.

Но вскоре эта пьянящая, возвышенная эмоция осталась позади, музыка смолкла, и мы с Анной вернулись в реальный мир. А реальность — потрясенно молчала. Она просто не знала, как реагировать на то, что сейчас произошло на паркете.

Если в моей родной истории вальс считался неприлично вульгарным танцем даже в начале XIX века (пусть и недолго, при правлении весьма неоднозначного императора Павла Петровича), то что уж говорить про это дремучее общество? Общество, где только три года назад, может, чуть больше, торжественно сожгли местнические книги. Где женщины, многие из которых присутствовали в этом зале, только-только вышли из глухого «Домостроя», из душных теремов. Где увидеть непокрытые женские волосы для мужчины считалось уже верхом эротических мечтаний — это как в будущем, наверное, посмотреть видеоролик с весьма откровенным, похабным содержанием. Культурный шок колоссальной мощности.

С виду Пётр — уже почти что взрослый мужчина, хотя иногда в нём всё же проскакивают резкие детские эмоции. Он тяжело поднялся со своего кресла. Его гулкие шаги и зачем-то акцентированные удары массивной трости, которую государь в последнее время взял моду повсюду носить с собой, эхом раздавались в огромном, парализованном тишиной помещении, битком набитом людьми.

И вот он подошёл ко мне... Нет, не ко мне. К Анне.

Пётр шагнул к ней вплотную и, повинуясь какому-то дикому, животному порыву, потянулся поцеловать её прямо в губы. Но Анна безупречно, с изяществом прирожденной графини отвернула голову, предоставляя самодержцу лишь щеку. Да и ту очень быстро отстранила, изящно приседая в реверансе и протягивая Петру Алексеевичу руку для ритуального поцелуя. Ему пришлось довольствоваться малым.

Хотя я прекрасно видел этот потяжелевший взгляд молодого, разгоряченного самца.

В моей голове в ту же секунду сработал холодный, расчетливый триггер, и родились весьма радикальные идеи. Я абсолютно четко осознал: свою женщину я ни с кем делить не собираюсь. Ни с кем. Лучше плаха, лучше смерть, чем стерпеть подобное.

И, возможно, мне действительно нужно как можно быстрее форсировать женитьбу Петра, чтобы у него появился законный наследник. Чтобы, если вдруг случится непоправимое и мне придется пустить в ход оружие, меня потом меньше глодала историческая совесть за то, что я собственными руками лишил Россию Великого царя из-за приступа ревности.

Может быть, эту ледяную, убийственную решимость в моих глазах почувствовал сам Пётр, потому что он неожиданно для меня отшатнулся. Государь посмотрел мне прямо в лицо, моргнул, и в его взгляде вдруг промелькнуло нечто вроде повинности.

Он вспомнил. Он знал — мы с ним неоднократно и жестко об этом говорили наедине, — что животная похоть не должна застилать ему глаза. Что правитель империи должен мыслить совершенно другими, макроэкономическими категориями. Если уж человек ему важен, если он ценит меня как своего главного архитектора реформ, то он обязан с предельным уважением относиться к моей жене и к моей дочери.

А не тянуть приглянувшуюся бабу за руку за угол, чтобы задрать там юбку и совершить то, что не красит ни одного человека, а уж монарха и подавно. Ибо мы люди, а не дикие звери, повинующиеся лишь своим первобытным инстинктам.

Мне кажется, прямо сейчас в его голове неоновой бегущей строкой пронеслись эти слова. Вспомнилась та жесткая лекция, которая звучала на наших уроках нравственности. Эту дисциплину я еще год назад выделил для царя в особую науку, назвав её «царственной этикой» — где, помимо прочего, учил его различным дипломатическим премудростям, включая протокол поведения на публике. Сработало.

И только сейчас, когда государь явил свою волю и отступил на шаг, в зале раздались первые, пока еще робкие и жидкие хлопки. Аплодировал старый боярин Матвеев, весь вечер умеренно потягивавший вино в стороне. А затем уже и с других сторон, нарастающей лавиной, послышались овации. Зал выдохнул. Зрители аплодировали с искренней благодарностью за то, что им показали такое невероятное, завораживающее представление.

Зачем всё это было нужно? Зачем я так рисковал? А ведь именно в таких, казалось бы, мелочах и рождается общая национальная культура. К таким эстетическим высотам подсознательно тянутся люди. Если мы хотим доказать, что наша цивилизация сильнее той, в которой мы пока вынуждены догонять, мы должны бить их на их же поле.

Если перенять у Европы их этикет, частично музыку, архитектуру, возможно, поэзию, и в обязательном порядке — фундаментальную науку и инженерию... Опередить их, а не тянутся в хвосте...

То что тогда вообще останется эксклюзивного у этой самой Европы? Да, она продолжит существовать, от нее еще долго будет исходить немало полезного. Но вектор изменится. Светлые европейские умы начнут приезжать к нам, начнут думать над другими материями уже на наши деньги, и это обогатит мировую науку под эгидой российской короны.

— Зело лепо... — хрипло выдохнул Пётр, глядя то на Анну, то на меня. — Всё было так красиво, Егор, что ты просто обязан научить меня эдакой пляске.

И напряжение окончательно спало. А затем вечер вновь покатился по своим рельсам, вернувшись к непринужденному, пьяному духу русской ассамблеи. Удивительно, но, несмотря на огромное количество выпитого алкоголя, народ всё-таки старался держать себя в руках. Было видно, как некоторые из бояр начинали сильно пошатываться, но тут как тут, словно тени, появлялись специально проинструктированные мной слуги, которые вежливо, но твердо подхватывали их под локотки и провожали освежиться на морозный воздух. Служба безопасности работала без сбоев.

— Ваше превосходительство, сделано, — едва слышно шепнул мне проходящий мимо один из прислужников с подносом, по совместительству являвшийся скрытым оперативником моей службы безопасности.

Нет, некоторых своих людей я, конечно, Петру официально представлял как надежную охрану. Но мне ни в коем разе не хотелось, чтобы государь догадался об истинных масштабах моей сети. Он не должен был даже подозревать, что под видом лакеев к нему приставлены профессионалы, которые будут не только следить за каждым вздохом во дворце, но и, если потребуется, в любой момент смогут кого угодно технично ликвидировать. И нет, убивать мы сегодня, конечно, никого не собирались. Но вот устроить небольшую политическую дискредитацию…

Я перевел взгляд в ту сторону, где сидела Евдокия Лопухина. Девушка вдруг резко, изрядно пошатываясь, встала. Она тяжело вышла в самый центр зала, прямо на опустевший паркет, и вдруг начала что-то бессвязно кричать и неистово креститься. А затем с размаху рухнула на колени, являя собой классическую, хрестоматийную юродивую.

— Бесы! Вокруг одни бесы! Срам и погибель! Вы черти все! — истошно вопила она, закатывая глаза.

Её побледневший отец с ужасом бросился к ней, пытаясь вразумить дочь и поднять её с пола. Но хрупкая с виду девица оказалась на удивление ловкой и нечеловечески сильной. Она с разворота зарядила своему родному батюшке такую звонкую пощёчину, что я на секунду испугался, как бы у того не отвалилась челюсть.

А ведь Илларион Аврамович Лопухин только недавно был назначен заместителем командующего вымирающей, но всё ещё существующей поместной конницы. Мужчина он был весьма видный, жилистый и отнюдь не хлипкий.

Спектакль тем временем набирал обороты. Молодой, неискушенный организм Евдокии принял снадобье — вытяжку на основе некоторых весьма специфических грибов и трав, строжайше запрещённых в моем будущем, — крайне бурно. И когда Евдокию прямо на глазах у всего изумленного двора вывернуло наизнанку… Она извергла из себя обильно съеденное недавно лакомство (я лично видел, как она весь вечер от нервов налегала на дорогущие шоколадные конфеты, съев просто неимоверное их количество)… В общем, зрелище получилось максимально отталкивающим.

— Уберите её отсюда! — брезгливо и яростно взревел Пётр.

Он так ждал этого приёма, так к нему готовился. Ему всё так нравилось, он был так по-мальчишески горд этим европейским вечером, и именно Лопухина сейчас всё испортила. Она одним этим истеричным, грязным актом навсегда разрушила любые, даже самые робкие фантазии молодого Петра на свой счет. Актив обесценился до нуля.

Опозоренный Илларион Аврамович, красный как рак, подхватил брыкающуюся дочь на руки. Тут же к ним подлетела царица Наталья Кирилловна. Она с тревогой стала всматриваться в лицо Евдокии, ища, возможно, признаки злого умысла или отравления.

Если бы в этом времени существовала нормальная судебно-медицинская экспертиза, токсикология, конечно же, мгновенно выявила бы всё то, что сейчас бурлило в крови у несостоявшейся царской невесты. Вот только я был абсолютно уверен, что сама Евдокия, когда придет в себя, ничего внятного не скажет. Будет ссылаться лишь на божественное вмешательство: дескать, сам Бог её сподвиг на прозрение и заставил обличить греховный европейский срам.

А я тем временем холодно, рационально и жестко размышлял о рисках. Того парня из моей агентуры, который всё-таки филигранно подмешал в клюквенный морс Евдокии эти капли, придется ликвидировать. Оставлять такого свидетеля, знающего, что я травил царскую фаворитку, категорически нельзя. Мертвые молчат, а тайны такого уровня не должны иметь уязвимостей. Надо будет сегодня же вечером отдать Игнату негласный приказ о зачистке.

После случившегося, когда опозоренные Лопухины поспешно уехали прочь, вечер как-то сразу не задался. Морок спал. Некоторые бояре начали откровенно, мрачно напиваться, а потом один за другим уходили, не прощаясь.

Я, конечно, мог бы вмешаться, скомандовать музыкантам сменить ритм, запустить какую-нибудь забаву и развеять эту тягостную атмосферу. Однако, как антикризисный менеджер, посчитал, что делать этого не нужно. Пускай Пётр, да и другие приглашённые, которым искренне нравилось всё происходящее до инцидента, прочувствуют эту потерю. Пускай они четко знают, из-за кого именно у них украли этот волшебный вечер. Отрицательное закрепление сработает лучше любых уговоров.

И вдруг, когда уставшие музыканты уже по пятому кругу, без прежнего задора заиграли тот самый вальс Доги, массивные двери бального зала с грохотом распахнулись.

Внутрь, отталкивая зазевавшуюся стражу, влетел замыленный, грязный, тяжело дышащий ротмистр. Его лицо было серым от усталости, а в сапогах хлюпал растаявший снег.

— Государь! — хрипло выпалил он, падая на одно колено прямо на начищенный паркет. — Казаки на юге взбунтовались!

Музыка оборвалась. Пётр резко подался вперед.

— Ногайского хана убили, и всех его приближенных вырезали! — продолжил вестник на выдохе. — Ногайцы присоединились к бунтующим казакам… Но главное, Ваше Величество… Среди зачинщиков наши разъезды видели австрийских военных советников! И знать не ведаем, может и цесарцы с ними.

В зале повисла мертвая, звенящая тишина.

Я медленно сжал кулаки. Похоже, в моей грандиозной стратегии всё-таки нашлась брешь, которую я до конца не просчитал. Неужели нашим «западным партнерам» уже со стороны настолько хорошо видно, что мы укрепляемся? Что Россия встала на прочную дорогу создания настоящей, зубастой Империи? Что здесь началась эпоха великих реформ, и если нас сейчас не остановить, то завтра мы изменим политический ландшафт всей Евразии?

Что ж. Рвать на себе волосы и паниковать — это удел слабых, а для этого у нас точно нет никаких причин. Сметы составлены, заводы работают, пушки льются.

Вы хотели войны руками марионеток? Вы её получите. А вот принуждать вас всех к миру на наших условиях… пожалуй, этим мы прямо с завтрашнего утра плотно и займёмся.