Слуги его

Скачут кони, мчатся кони, да сквозь ночь торопятся слуги его. Пьяный месяц скрывается за еловым горизонтом, и не видать в этой ночи ни зги. Мчит всадник, летит всадник, из последних сил торопится, да куда его выведет эта ночь? Ковыль да дорожная пыль. Мох да пепел.

Ветер завывает на перекрестке, и всадник сбавляет ход своего коня. У того ножки-веточки трясутся от усталости, того и гляди издохнет. Да чего животину губить? Да чего человеку в этом лесу гнить?

Там по большаку ещё несколько вёрст, домчит до руин и пожарищ. До костров. До сожжённого леса, который жгли молодые бесы, да, молодые бесы. Пепел и кровь…

– Царица, царица наша матушка! – доносился вой сенных девок из каждой комнаты. Никто из них не посмел в ночь выйти во двор. Никто из них не смел поднять взор. Потому что страшнее, чем сама смерть, была участь встретить царя...

Царь Иоанн сидел у ночного озера, а на руках его непробудным сном покоилась царица Анастасия.

– Небо сегодня звёздами, как жемчугом, расшито, Настюш. Точно твоё полотно, что ты Ванюше на именины вышивала. Оно ему не понравилось, да ты не переживай, подрастёт, уму-разуму наберётся, оценит твой подарок. Что говоришь? Что коня вороного не нужно было мальчишке дарить? Так, полно, Настюш. Меня отец в четыре года на коня посадил. А ордынские дети? Говорят, вообще в сёдлах их матери рожают. Представляешь, посажу тебя в седло, заставлю нашего следующего мальчишку или девчонку рожать. Что улыбаешься?

Царь поцеловал супругу в губы, утёр рукой кровавый привкус железа и вновь зарылся лицом в длинные чёрные волосы царицы.

– Слушай, а чего ждать? Я сейчас коня возьму, и мы помчим отсюда. Далеко-далеко. Ванюшу на Андрюшку оставим, а сами поедем в те земли, где солнце светит весь год и дивные звери и птицы живут. Там никто не будет знать о том, что я царь. О том, что ты царица. Будем жить, пахать плодородную землю. Не шучу, что ты. Вырастим, помнишь, фрукт такой был, ну этот, как его… арбуз. Вот будем их как раз выращивать. Ну, видишь. Всё же не так плохо, Настюш. Вот уже и загадали себе жизнь тихую. Человеческую.

Царь поцеловал царицу в лоб и улыбнулся.

– Ладно, Настюш. Всё, полно. А то замёрзла ты. Вот сейчас прям и пойдём на конюшню. И лошадь заберём. Ты спи, звёздочка моя ненаглядная, спи, я тебя донесу, ты у меня такая лёгкая, точно пёрышко совиное. Спи. А проснёшься – далеко будем. Далече...

Иван встал на колени и, не выпуская из объятий своей жены, попытался подняться. Медленно, превозмогая усталость, он, пошатываясь, встал. Сделал один шаг, другой, а затем нога его подвернулась, и рухнул царь, только не выпустил из рук тело царицы.

– Настюш. Глина родная ближе тебе земель солнечных. Знаю, что ближе. Хочешь здесь остаться – останемся. Только вернись ко мне. Глаза открой…

Голос Ивана дрожал, хрипел и превращался в шёпот. Подул сильный ветер. Пыль поднялась в воздух и медленно опустилась на окоченевшее тело царицы и замерзающего грязного царя.

– Ваня, вставай, – донёсся хриплый и полный горечи голос из самого сердца тьмы. Подле царя возник силуэт мужчины в длинных белых одеждах, явившегося сюда с дуновением ветра. Единственного, кому было под силу летать наперегонки с самим ветром.

– Андрей, друг мой, посмотри, что они сделали с моей Настенькой...

Иван Васильевич поднял на друга полные слёз глаза. Князь Курбский опустился на колени рядом с царем, протянул руку, будто бы убедиться, что перед ним действительно тело царицы Анастасии, да Иван прижал мёртвую жену к себе ещё крепче.

– Не тронь! Не тронь её, Андрей. Она спать хочет.

– Она умерла, Ваня! – проревел князь Курбский. – Умерла! Господи, Ваня! Ты же клялся мне, что от всех смертей убережешь её! Ваня!

Даже в ночи было видно, что зелёные глаза князя поменяли цвет на алый, а лицо мужчины словно вытянулось.

– Дай мне, я спасу её! – воскликнул князь. – Тот, чья кровь во мне, он же мог мёртвых к жизни возвращать. Мог же! Уступи.

– Андрюша, друг мой, день я с ней здесь лежу. И, видно, тебя позвали, чтобы вернуть нас… Не вернёшь ты её к жизни. Что там в рукописи говорилось? Тело тёплым должно быть, а любовь моя холоднее, чем снег...

– Ваня, тогда в палаты пойдём. Тебя потерять не хочу. О детях своих подумай, если ради меня жить не хочешь. О ваших с Настенькой детях.

Царь навзничь откинулся в холодную землю. Ему были безразличны мольбы друга, мысли его были далеко. День он уже мечтал заболеть, окоченеть и остаться в этой земле вместе с любимой супругой. Да только смерть от него отворачивалась.

– Ваня, ты просил так не делать, но если ты не уйдёшь, я…

– Прикажешь мне? Возомнил себя царём мёртвых, да, Андрюша? Ты колдовство своё бесовское не смеешь на мне испытывать. И на Насте я не дал бы тебе испытать, и она сама против этого всегда была… Против…

– Да, я был противен ей, знаю, – усмехнулся Андрей. – Сама упрашивала меня, чтобы я агнцем сделался и на заклание пошёл по доброй воле, и сама же потом взгляд отворачивала. Как и все вы...

Но царь, казалось, совсем не слушал то, о чём говорит его лучший друг, и лишь смотрел в звёздное небо. И на языке его застыло одна фраза: “Против всего этого”.

Ещё какое-то время мужчины молчали. Князь Курбский раненым зверем ходил из стороны в сторону, а царь лежал в грязной траве, обнимая умершую жену, пока наконец не позвал друга.

– Андрей, видишь ты теперь, что смертным неведомо. А вдруг колдовская сила её сгубила? Смог бы ты силу колдовскую почувствовать?

Князь сначала даже не понял, что Иван Васильевич к нему обращался. А потом обернулся, словно его пчела ужалила.

– В палаты вернуться надо, Ваня.

– Нет, Андрей. Нельзя. А если прознает кто?

– И так все знают, что царица умерла. А пока ты следом отправиться хочешь, беда какая с детьми приключиться может! И сбудутся те самые слова…

Обоих мужчин словно ошпарило. И князь и царь вспомнили полыхающий город и женщину, сидящую на крепостной стене. Коса её переливалась на солнце чёрным золотом. Кокошник был расшит зелёными камнями, а доспехи покрыты разноцветной змеиной чешуёй и камнями. В том городе сгубили её детей и слуг. В том городе казнили её воинов. В том городе человечьи войска пересекли границу мира людей и вторглись в земли невиданных существ и освобождали эти земли для того, чтобы люд христианский жил здесь. И когда чаша терпения царицы этих земель переполнилась, она явилась сама.

Но не молила. Не говорила. А просто смотрела взглядом, древнее, чем камни и ели. Жгла этим взглядом одного-единственного человека: царя Иоанна Васильевича, что был из рода Рюриковичей.

Мира хотела с тобой, но ты ответил войной. Камни пусть говорят, пусть стекленеет взгляд. Род угасает твой. Сын мрёт один и другой, пусть одного убьёшь сам, другого болезням отдам. Собакой сдохнет жена. И не она одна. Ты же сойдёшь с ума. Вот, царь, твоя война. Всех, кого любишь, убьёшь. Следом и сам падёшь.

И Рюрика род умрёт. Сто лет — как один год. Сто лет — и всё здесь падёт. Ещё триста — восстанет народ. И не будет царей и людей. И не будет власти твоей. Ты познаешь, как камень разит. Ты познаешь, как сердце болит. Ты посеял гнев и огонь. Ты пожнёшь только прах, смерть и боль.

Когда сдохнет твоя жена, да начнётся моя война. Тогда я приду за тобой. И твой род порастёт травой.

Закончив свою странную песню, женщина обратилась крылатой змеёй и взмыла в небо. Ведьма и нехристь, что ещё можно было от неё ожидать?

— Андрей, – прошептал царь. — Андрей, я детей ей не отдам. Андрей, надо войско собирать.

Язык царя заплетался. Князь хотел помочь ему встать, но царь протянул ему тело своей жены.

– Возьми её. Отнеси её в покои. А я следом вернусь. Негоже, чтобы меня в таком виде люди видели.

– Нет, мой царь, – учтиво сказал князь и бережно принял тело царицы. Она улыбалась. В свой последний миг она улыбалась, и на её губах застыла эта светлая и добрая улыбка. – Вместе пойдём. А кто посмеет хоть что-то сказать против тебя…

– Убивай их, Андрюша. И никакой им всем пощады. Дозволяю тебе, хоть бочки крови их набирай, только найди мне виновников. А когда виновников найдём, соберем такое войско, которого свет не видел.

Царь медленно шёл к палатам. Гнев переполнял всё его тело, и оттого уверенной стопой он уже ступал по земле, а Андрей нёс на руках царицу и ступал следом.

– Вот увидишь, Андрей. Войско соберем. Бабка моя не один секрет припрятала. И ты не будешь один в своём грехе и одиночестве. Других сделаем.

Андрей пребывал в задумчивости, и уставший голос друга почти не беспокоил его, но фразу про других мужчина не понял.

– О каких других ты говоришь, Ваня?

– О балиях я говорю, Андрюша. О тех, кто был бы равен тебе, и всех этих тварей, что переполнили наши православные земли, уничтожить смогли бы. Чтобы не было в деревнях леших и русалок, чтобы лихо по дорогам путников не подстерегало. Чтобы упыри да оборотни кровавую дань не собирали. И чтобы не мой род, а род этой каменной ведьмы оборвался. А её я выставлю на площади на потеху люду. Её змеиную кожу сдеру с неё живьём и сапоги прикажу сшить себе и мальчишкам моим. Чтобы знала она место своё, и не смела угрожать единственному владыке этих земель.

– Ты что, Ваня, решил бросить вызов Хозяйке? – Андрей наконец-то осознал, о чём говорил царь и испугался.

– Не хозяйка она нам! И не будет ей никогда! – рявкнул царь. – А кто её Хозяйкой назовёт, будь то дитя, старик, мужчина или женщина, крестьянин, боярин, дьякон, да хоть сам Господь Бог! Тому голову с плеч – долой!

Вдалеке закричали первые петухи, призывая солнце на борьбу с непроглядной холодной ночью, что оплетала бесконечные золотые поля да тёмные леса.