Слухи

Купец Иван Петрович Палабужев, после утренней службы сразу из храма направился к своему другу Ивану Прокопьевичу Соломину. Давненько они не общались в спокойной обстановке за штофом хорошей наливки да задушевной беседе. А уж поговорить-то им есть о чём – росли вместе, в бабки играли, потом, когда подросли, девок мяли, и свидетелями под венцом друг у друга были. Есть что вспомнить. Тем более что домой Ивану Петровичу спешить ни к чему – второй год как овдовел. Новой женой, покуда, не обзавёлся – всё никак по душе не находится. А надо бы. Хозяйство-то не малое, одному за всем не усмотреть. Да и какой бы мужик глазастый не был, а лучше женщины дом вести не сможет.

Выезжая из переулка, Иван Петрович увидел Ивана Прокопьевича, разговаривающего у дверей своего дома с шорником Сыромятиным.

- Бог вам в собеседники, - поприветствовал Иван Петрович разговаривающих, высаживаясь из пролётки.

- Здравствовать и вам, - ответил почтительно шорник.

- Здравствуй, Иван Петрович, здравствуй дорогой! – радостно пророкотал Иван Прокопьевич, и, обхватив друга за плечи, расцеловал его в обе щеки.

Шорник, поняв, что теперь он будет лишним, быстро откланялся.

- Езжай домой, - скомандовал Иван Петрович своему вознице, - приедешь за мной к вечерней.

Возница – мальчонка по-взрослому нахмурив лоб, стегнул каурого вожжами по бокам и баском прикрикнул:

- Но-о пошёл!

Каурый нервно передёрнув кожей и пряднув ушами, круто развернул пролётку и зарысил к дому.

- Да смотри мне, - грозно крикнул вослед Иван Петрович, - не держи его в упряжи.

- Давненько, давненько, ты у меня не бывал, - пожурил друга Иван Прокопьевич. – Куда пойдём: во флигель или в беседку?

- На кой нам в стенах-то париться, пойдём уж лучше в беседку. Равной твоей-то во всём городе не сыщешь. Добрая она у тебя. Сидишь и душа-то прям как в раю, благостью пробирает.

Иван Прокопьевич самодовольно улыбнулся.

- Ты ступай, покуда, а я загляну в дом, Ильиничну попрошу скумекать нам к беседе-то, - и заговорщицки подмигнув другу, по-молодецки шмыгнул в дом.

Не прошло и четверти часа, как друзья, вальяжно развалившись в креслах, не спеша потягивали вишнёвую наливку. Разговора оживлённого не заводили, так, перекидывались изредка пустыми фразами. Кругом зелено, чирикают колгатные воробьи, солнышко. Благодатный августовский день.

Штоф опустошили, почали второй.

- А что Сыромятин-то приходил? – спросил Иван Петрович. - По делу или так, язык почесать?

- Дак, так… новость кой-какую принёс…

Иван Петрович насторожился. За полвека дружбы, он научился понимать друга не только с полуслова, но и по тону голоса. Вот и сейчас, Иван Прокопьевич вроде как отмахнулся, и Иван Петрович догадался, что новость Сыромятина для него будет интересной.

- Видать новость-то интересная, коли вы обсуждали иё с таким вниманием, что не заметили даже как я подъехал.

- Да как сказать, - после короткой паузы, разыгрывая равнодушие, заговорил Иван Прокопьевич. – Для меня-то она, можа, и не особо интересная, а вот кое для кого представляет немалый интерес, - и так лукаво посмотрел на друга.

Любопытство Ивана Петровича разгорелось.

- Ну-ка, ну-ка, - и поставив фужер на столик, корпусом подался к другу, - расскажи…

Ивану Прокопьевичу только этого и надо было. Он не спеша взял штоф, подлил в свой фужер наливки, отпил, откинулся на спинку кресла – начал манежить друга.

- Да не томи ты душу, Прокопич! – взмолился Иван Петрович.

- Ладно, слушай. Сыромятин шёл от кумы Устиньи, а она живёт в соседях с Назаровыми… кумекаешь?

- Ну.

- Так вот. Нынче утром Устинья, кума сыромятинская, смотрит, а Ольга-то Назарова, курицу теребит. Спрашивается: с чего это вдруг Ольга несушку зарубила? Кумекаешь?

- Нет… да что ты всё: кумекаешь, да кумекаешь. Говори дело.

Иван Прокопьевич продолжал, как будто не слышал.

- Вот и Устинья так же. Но она же баба, и коли не узнает, так изведётся же вся сердечная, прости господи. И узнала. Оказалось, Ольга зарубила курицу для свояченицы – Дарьи Назаровой.

- Дарьи Назаровой?! – удивленно вскинул брови Иван Петрович. – Жене Никодима Назарова? Это что, допился Никодим, что и жрать нечего стало?

- Э-э-э, - осуждающе протянул Иван Прокопьевич, - стареешь ты, однако, узко мыслить начинаешь. Скаредность Ольгину всяк в городе знает. Она и снегу-то зимой не даст, не то что несушку.

- Так вот я и не разумею…

- А вот слушай: на лапшу.

- Какую лапшу?

- Известно какую – на ту самую, которую на поминках по тарелкам разливают.

- Так это… по кому Ольга поминки-то делает?

- Тьфу ты! – раздосадовался Иван Прокопьевич. – Да причём тут Ольга! Курицу-то Ольга для Дарьи тяпнула. Стало быть, Дарья поминки будет проводить. Ну, тебе прям всё разжуй, да в ротик и положи.

- А Дарье-то кого поминать?

Иван Прокопьевич от досады аж по ляжке себя хлопнул.

- От ить тугодум! А кто у Дарьи кроме Никодима был?

- Никодим?! – воскликнул Иван Петрович.

- Слава те, господи, сподобил понять.

Ивана Петровича, как громом оглоушило. Некоторое время он сидел с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. Потом залпом осушил два фужера наливки, вскочил и принялся нервно вышагивать около беседки.

- И когда Никодим преставился?

- А вот этого я не вызнал… да и какая разница…

А дело вот в чём. Дарья Назарова Ивану Петровичу очень нравится. Он стал заглядываться не неё ещё при живой жене, и однажды, даже попытался соблазнить. И Дарья, вроде как, была не против покрутить с Иваном Петровичем шуры-муры. По крайней мере, его заигрывания грубо не обрывала. Но всякий раз, когда Иван Петрович переходил от намёков к конкретным предложениям, она посмеиваясь и постреливая лукаво взглядом, говорила:

- Иван Петрович, а ну как Никодим-то мой прознает? Нрав-то ить у него сам знаешь. Меня-то не тронет, а вот тебе-то, истинный бог, бока наломает.

Иван Петрович досадливо кхыкал и шёл на попятную. Дарья говорила правду. Никодим её известный в городе не только силач, но и как горячий и лёгкий на расправу человек. Вся их назаровская родовая такие. Чуть что не так, сразу с плеча шабарк в санки, и будь здоров. И как кузнецы они мастера – кроме блохи подковать, всё что угодно изготовят по своей части.

И сейчас Иван Петрович, узнав, что Дарья овдовела, взволновался. Теперь-то, вроде как, и нет никаких препятствий чтоб им сблизиться. И не просто так, по-шуры-муриться, а можно и по серьезному, обвенчаться. А что? Вот выждут сорок дней, и обвенчаются. Только договориться с Дарьей надо не мешкая. Женщина она молодая, видная – тридцати шести, вроде как, ещё нету, телом – кровь с молоком. Неровен час перехватит ухарь какой. И заметался Иван Петрович, не зная что предпринять.

Иван Прокопьевич единственный человек, который, на правах близкого друга, знает об увлечении Ивана Петровича Дарьей Назаровой, но будучи по натуре человеком более рассудительным и осторожным, хотел чтоб и друг поступал по уму.

- Чего эт ты засикатился-то? Сядь, обстынь, выпей. Твоё от тебя никуда не денется. В этом деле, друг ты мой, надо семь раз отмерить, а уж потом решать – резать или погодить, - попытался успокоить друга Иван Прокопьевич.

Но где там! Иван Петрович имел совершенно противоположную натуру. Ему если что загорелось – вынь да положи. И не взирая на то – день на дворе или ночь глухая.

Вот и сейчас, известие о том, что предмет вожделения стал свободным от семейных уз, а значит и доступным, породило нестерпимое желание мчаться к нему и завладеть им немедленно. Подбавила огня в чувства и наливка.

И он бы помчался без промедления, но на чём? Даньку-то, мальчишку, сам домой отправил. От досады Иван Петрович аж прикрякнул.

Иван Прокопьевич, понимая, что друга засвербело, налил в фужеры наливки.

- Давай-ка, Петрович, выпьем, пока тебя не разнесло…

Иван Петрович выпил, метнулся ещё около беседки пару раз туда-сюда, сел.

- Слушай, Иван Прокопьевич, а у тебя пролётка дома?

Иван Прокопьевич, прищурившись, внимательно посмотрел на друга. Догадаться, что задумал друг, ему не составляло особого труда.

- Ох, и горяч же ты, Петрович, - покачал головой. – Шестой десяток разменял, а сикатишся как сопляк безусый.

Иван Петрович обиженно зыркнув не друга, вскочил.

- Ладно, засиделся я тут с тобой, пора и честь знать!

Иван Прокопьевич ухмыльнулся, покачал головой.

- Ты, видно, и на могилки вперёд домовины побежишь. Сядь, не серчай. Давай выпьем и спокойно обсудим твои думки.

Не прошло и часа, как друзья, сидя в пролётке, запряжённой любимцем Ивана Прокопьевича рысаком Цезарем, чинно катили к дому новоиспечённой вдовы Дарьи Назаровой. В ногах Ивана Петровича стояла корзина со снедью, штофом водки и штофом наливки.

Иван Прокопьевич правил Цезарем и мел такой вид, будто везёт самого губернатора. Иван Петрович сидел, словно на иголках. Ему казалось, что они не едут, а тащатся. Хотелось вырвать вожжи у Ивана Прокопьевича, и погнать Цезаря во всю прыть.

Не доезжая до дома Дарьи несколько дворов, Иван Петрович попросил остановиться.

- Тпру-у-у! – натянул вожжи Иван Прокопьевич и вопросительно покосился на друга.

Тот глубоко вдохнул, мгновенье подумал, затем вынул штоф водки и сделал через горлышко несколько больших глотков.

- Ну, вот, теперь поехали!

Обматнув недоуздок за жердь прясла, Иван Прокопьевич хотел было взять корзину с продуктами и пойти с другом, как и было оговорено, но тот остановил его.

- Нет, обожди тут… сначала я один пойду… - и замялся.

Иван Прокопьевич пожал плечами – мол, дело твоё, и неспешно забрался в пролётку. А Иван Петрович продолжал стоять около калитки.

- Ну, чего ты раскорячился как телёнок в стояли? – зашипел на него Иван Прокопьевич. – Мы сюда для чего приехали? У ворот постоять?

- Да подь ты! – отмахнулся тот.

- Никак сам Иван Петрович к Назаровым пожаловал? – раздалось откуда-то сзади.

Иван Петрович вздрогнул, оглянулся. Из дома напротив, из окна, оскалив щербатый рот, выглядывал лавочник Жеребцов.

- Ежели с каким задельем, - продолжал лавочник, - то зазря коня парили, уйдёте ни с чем, в неурочный час пожаловали.

- Обойдусь и без твоих советов, - пробурчал Иван Петрович и толкнул калитку.

В дом вошел, как и подобает входить в дом, где покойник, без стука. После улицы внутри показалось темно. Встав у порога, Иван Петрович сдёрнул картуз, перекрестился на правый угол и бегло осмотрелся. В доме кузнеца Никодима Назарова Иван Петрович впервой. Домик небольшой – в два окна, разделенный русской печью и занавеской, он скорей походит на крестьянскую избушку, чем на дом городского кузнеца. Но потолки высокие, говорили, что Никодим, когда купил этот домик, поднял его на два венца, под свой саженный рост.

«За такую холопку много не возьмёшь, - прикинул Иван Петрович, решив, что когда Дарья за него выйдет, они её домишко продадут. – Ну-к, сколь возьмём, столь и возьмём. С паршивой овцы, хоть шерсти клок».

Из мебели, в первой половине, две табуретки, стол да в куте лавка с посудным шкафчиком.

Занавеска отодвинулась и вышла хозяйка – Дарья. Когда она выходила, Иван Петрович успел заметить, что гроба там, за занавеской, нет.

«Неужто уже закопали?» - мелькнула мысль.

Узнав Ивана Петровича, Дарья удивлённо уставилась на него.

«Поглянька, - подумал Иван Петрович, - мужа схоронила, а в лице и ни печалинки, и ни скорбинки. Видно, крепко допёк Никодим жёнушку при жизни-то, коли она по нему и не горюет».

- Тебе чего? – спросила Дарья.

Смерив взглядом статную фигуру Дарьи, Иван Петрович сглотнул.

- К тебе я, Дарья… Егоровна… значит…

- Ко мне? – ещё больше удивилась Дарья.

- А то к кому ж ещё-то…

Дарья поправила платок, стряхнула фартук, видно растерялась малость.

- Позволишь присесть-то? – Иван Петрович начал смелеть.

- Ну… садись… только…

Иван Петрович шагнул к табуретке, сел, закинул ногу на ногу.

- Присядь и ты, – предложил хозяйке, - сподручней будет говорить-то…

Дарья покосилась на печь, мгновенье подумала, потом прошла и села на свободную табуретку.

- Выкладывай, Иван Петрович, дело-то, а то лясы-то точить мне не досуг.

- Понимаю, понимаю, – закивал Иван Петрович. – Да ить ничего не поделаешь, жизнь она и есть жизнь. Все мы под Богом ходим… ты молодая, тебе надо… это… так сказать жить…

У Дарьи рот открылся от удивления.

- Ты… - Дарья что-то хотела сказать, но от волнения осеклась.

Иван Петрович разволновался, перекинул ногу, забарабанил пальцами по столешнице.

- Ты… к чему это, Иван Петрович? – растерянно пробормотала Дарья и опасливо стала метать взгляд на занавеску над печью.

Иван Петрович, видимо, дойдя до крайнего волнения, вскочил и, нервно перебирая пальцами и не находя место рукам, стал вышагивать от стола в куть, и обратно.

- Дак вот ить… Дарья Егоровна, ведомо тебе… вам… уж ить не первый год я… это…

Румянец сошёл со щёк Дарьи, и теперь уже не растерянность покрывала её лицо, а страх. А Иван Петрович распалялся и путался ещё больше.

- Стало быть тебе… нам стало быть… и я вдовец, свободен, и ты вот… Бог помог… ну, конечно, приличия нарушать не будем, обождём…

- Ты чего это городишь-то, Иван Петрович?! – наконец совладав с собой, заговорила Дарья. – Чего несёшь-то?!

- А что? – оторопело уставился на неё Иван Петрович. – Ить ты ж сама всегда говорила, что не против со мной… это самое, да только Никодима всё боялась… а теперь-то чего, раз его не стало?

- Это чё моя Дарья не против с тобой?

Ивана Петровича как колотушкой по темени бахнули – он присел и оглянулся на голос. С печи, из-за занавески, торчала кудлатая голова Никодима Назарова.

- Святый боже! – пролепетал враз побледневший Иван Петрович и трясущейся рукой мелко перекрестился.

- Что это самое моя Дарья не против, а?! – лицо Никодима от злости ажно перекосилось. – Что, язык-то проглотил, - и, отодвинув занавеску, стал слезать.

С трудом сглотнув подкативший в горле ком, Иван Петрович попятился к двери.

- Так… ты же… ты не помер, што ли, Никодим?

- Щас ты у меня помрёшь, сморчок вонючий…

Или от угрозы, или ещё отчего, но только Иван Петрович пришёл в себя раньше, чем Никодим слез с печи.

Лавочник Жеребцов потом долго рассказывал каждому встречному и поперечному, с какой прытью Иван Петрович выбежал из дома Назарова и, забыв о пролётке с Иваном Прокопьевичем, припустил вдоль улицы. А Иван Прокопьевич, увидев разъярённого Никодима, с перепугу так лупцанул Цезаря, что тот, порвав недоуздок, помчал пролётку вразнос.

- Спасло Иванов токо то, - рассказывал лавочник, - што они побежали в разные стороны и Никодим растерялся за кем гнаться. А так бы он обоим бока-то поломал. Уж и зол же он был! Жердину от прясла отодрал и об коленку, как спичку сломал.

А Никодим не помирал, и не собирался. Просто после очередного перепоя, для облечения страданий, попросил жену приготовить ему куриного бульона. Та попросила у свояченицы курицу, сказав, как это обычно в разговорах, что Никодим отдаёт богу душу. Свояченица же, в свою очередь малость приукрасила и донесла соседке, что Никодим уже преставился. О чём и полетел слух по городу.