Смагин. Начало.

В учебниках по философии пишут про стоиков, гедонистов и экзистенциалистов. В реальности тут давно правит балом другая школа мысли, и называется она просто: похуизм.

Это не какая-то секта и не маргиналы на лавке. Это, блять, большинство. Мир полон людей, которым, если честно, на всё насрать. На обязанности — похуй. На окружение — похуй. На чужое мнение, амбиции, долги и планы — вообще мимо кассы. Они не хотят спасать мир и даже не хотят его завоёвывать. Они просто хотят, чтобы их не ебали. Спокойно дожить до вечера, взять своё удовольствие, выдохнуть. В сущности, любой из нас внутри — такой. Просто у кого-то этот внутренний похуист ещё сидит на цепи, под гнётом совести или страха, а у кого-то давно сорвался и жирует.

Андрей Владимирович Смагин — классический представитель данного вида. Ходячий манифест. Но, вот ирония, похуистом он не родился. В детстве он был обычным щенком: бегал, дышал, угорал по мультикам, тащился от всего нового. Он ещё не знал, что учиться — это скучно, а стараться — бессмысленно. Его сломали позже.

Всё начало сыпаться в школе. Где-то в том промежутке, когда кончилась игра и началась обязаловка. Учеба превратилась в высер ради цифр, но просто забить болт у него не вышло — родители вцепились мёртвой хваткой. Они вкладывали свои мечты, свои амбиции и чувство собственной неполноценности. Сынулю надо вытащить, сынуля будет умницей, сынуля не посмеет обосрать их надежды. Андрей терпел. Он вывозил на троечках-четверочках, но не потому что хотел, а потому что иначе его ебали.

По большому счёту ему было плевать на эти оценки. Он прекрасно видел, что они нихуя не решают ни в жизни, ни в судьбе. Это просто баллы, которые нужны, чтобы отъебались предки. Он никогда не делал домашки. Если вызывали к доске — импровизировал, плыл, выкручивался. У него был таланта защиты: заболтать и соскочить. Двойка сама по себе его не пугала. Двойка была просто пиздюлей от директора. Пугало другое: лишение компа, запрет гулять, истерики на кухне и эти тяжёлые вздохи за спиной.

Поэтому он не пахал, но активно делал вид, что пашет. И прилагал ровно столько усилий, чтобы его не трогали. Это, кстати, и есть суть истинного похуизма. Не лежать лицом в грязь и срать на всех с высокой колокольни, а балансировать, делать минимум, чтобы выжить, и ни ебаной копейкой больше, чтобы жить.

В шестнадцать лет Андрей Владимирович Смагин стоял у входа в ПТУ и печально усмехался, но не потому, что жизнь удалась, а потому, что она наконец-то отъебалась.

Классно же, ёбана. Он съехал. Родители остались в другом городе со своими ожиданиями, вздохами и контролем, а он — вот он, стоит с сумкой наперевес перед общагой, которую ещё предстоит обжить. Небольшие деньги будут приходить на карту раз в месяц, но вместе со стипендией — пойдёт. На первое время хватит. На всё остальное он как-нибудь забьёт.

ПТУ — это, конечно, не университет. Но в том-то и суть. В ПТУ всем глубоко насрать. Это не школа, где родителям докладывают о каждой тройке. Это территория чистого, незамутнённого похуизма. Здесь правила прозрачны: не дал на лапу — не получил зачёт. Не угодил преподователю — готовь конверт потолще. Знания? Какие, нахуй, знания? Эти люди сами учились в этой же шараге, пересдавали тем же преподам, совали те же купюры. Андрей зашёл на первую же лекцию, сел на заднюю парту, открыл тетрадь и минут десять слушал, как препод дрочит текст из учебника 2003 года без единой собственной мысли.

Андрей закрыл тетрадь. Читать он умеет. Ещё в школе научился, когда приходилось имитировать бурную деятельность. Так что нахуй.

Он устроился туда, где мозг можно было выключить совсем. В курьеры. Город, конечно, небольшой, маршруты недлинные, но работы хватает. Курьеров, вопреки логике, много не бывает — народ приходит и уходит, не вывозит график, срывается на кассиров, увольняется через неделю. А Андрей вывозил, потому что куда проще таскать коробки, чем изображать интерес к чужой тупости. Ноги устают — мозг отдыхает. Никто не лезет в душу, не спрашивает про планы, не заглядывает в дневник. Ты взял заказ, доставил, получил деньги, отвалился на лавочку покурить — и ты свободен.

Это и есть баланс. Минимум усилий, максимум покоя. Не лежать лицом в асфальт, но и не пахать за идею. Просто делать ровно столько, чтобы хватало на жизнь, и ни ебаной копейкой больше — чтобы эту жизнь не просрать.

Казалось бы, вот оно — счастье. Деньги капают, башка не парит, вечером пивас, в выходные дышишь воздухом и жаришь шашлык. Живи и радуйся. Но системе, видимо, было больно смотреть, как человек спокойно существует.

Через пару лет Андрея заметили. Начальник, дядька лет пятидесяти с вечно уставшими глазами, вызвал его в кабинет и без лишних предисловий вручил повышение. Андрей тогда чуть не спросил вслух: “Нахуя?” Вопрос повис в воздухе гулкой, неловкой пустотой. Начальник, кажется, ждал благодарности, радости, хотя бы ёбаной имитации энтузиазма. Андрей молча кивнул и вышел. Он реально не понимал, ведь он никогда не просил. Ему не надо это. Он нормально сидел на своей лавочке, курил, таскал коробки, никого не трогал. Зачем его вытащили в этот душный аквариум?

Но отказы, как выяснилось, здесь не принимали. Или повышение, или, сука, ищи другую работу. Пришлось впрягаться.

Офис — это не курьерка. Ноги не болят, спина не отваливается, вроде даже кондиционер дует. Работа не пыльная, да. Только вот принимать жалобы от клиентов, которым в жизни нихера не хватает, — это отдельный вид пытки. Им и холодно, и горячо, и курьер опоздал на три минуты, и суп в тарелке не той температуры. Андрей сидел, слушал эту бесконечную какофонию недовольства и поражался: как у людей столько энергии на говно? Он-то научился отключать уши ещё в школе. Там, если б он каждый крик училки пропускал в голову, давно бы свихнулся. Так что жалобы клиентов летели в тот же чёрный ящик: услышал, обработал, забыл. Зачем захламлять мозг тем, что не имеет значения?

Год пролетел незаметно. Шарага, как он ласково называл своё ПТУ, осталась позади. С красным дипломом, представьте себе! Андрей сдал выпускные экзамены на пятёрки, даже не напрягаясь — просто потому, что к тому моменту уже умел выкручиваться из любых ситуаций профессионально. Родители на том конце провода чуть не плакали от гордости. Мать говорила, что он у них молодец, что не зря старались, что оправдал надежды. Андрей слушал вполуха, смотрел в потолок общаги и молчал. Ему было похуй. Не в агрессивном смысле, не со злостью. Просто — пусто. Ну диплом. Ну красный. Что дальше? Дальше всё равно жить.

А жить, как выяснилось, стало негде. Общага принадлежала училищу, а училищу он больше был не нужен. Вещи собирай, сынок, дальше сам. И тут в дверь постучался военкомат.

Военкомат — это такая организация, которая напоминает о себе только тогда, когда ты меньше всего хочешь, чтобы тебя находили. Андрей получил повестку, повертел в руках, выдохнул и поехал договариваться. Он вообще не планировал отдавать год или два, чтобы маршировать по плацу и драить сортиры.

В кабинете сидел усатый дядька с большими звёздами на погонах. Он смотрел на Андрея с хитрой, чуть ленивой улыбкой, и Андрею этого взгляда хватило ровно на секунду, чтобы всё понять. Перед ним сидел свой. Член того же ордена, только высшего эшелона. Похуист, доросший до кабинета и власти. Такие люди не верят в патриотизм, не горят идеей и не хотят никого защищать. Они хотят сидеть в тепле, пить чай и чтобы их не дёргали. Но, в отличие от Андрея, у них есть рычаги.

Дальше было просто. Никаких угроз, никакого давления. Усатый назвал сумму. Андрей мысленно попрощался с двухгодичными накоплениями, которые копил на чёрный день. Чёрный день настал. Он молча достал конверт, положил на край стола. Полковник взял его без лишней суеты, спрятал в ящик, кивнул и а через неделю Андрей получил военный билет.

Тогда он взял документ, открыл, посмотрел на штамп. Там стояло Годен и Служил...

И вот тут случилось то, чего он не ожидал. Усатый не стал кривляться, не читал морали, не делал вид, что оказывает услугу. Он просто посмотрел на Андрея и сказал:

– Иди, парень. Живи дальше.

Без подколов, без намёков на будущие мзды. Это было как-то... по-человечески. Андрей кивнул и вышел в коридор. И только на лестнице до него дошло: мужик поступил по совести, не потому, что обязан, не потому, что боялся проверки. А просто — по совести. По-своему, по-военному, ёбаная романтика. Это было настолько неожиданно, что Андрей даже не сразу нашёл, что с этим чувством делать. Он привык, что всё держится на взаимном невыебе. А тут — нет.

Впрочем, разбираться в себе было некогда. Военный билет в кармане, общага закрыта, деньги почти кончились. Оставалась работа в офисе, которую он ненавидел, оставался этот город, который стал слишком маленьким, и оставалось странное, липкое ощущение, будто он снова застрял.

Он бы был рад остановиться и покурить, вот только жизнь, сука, не терпит статичности. Деньги таяли быстрее, чем шаурма в руках у голодного курьера. Андрей сидел на съёмной халупе, которую нашёл на выселках города, считал копейки и понимал: его философия баланса даёт трещину.

Зарплата в офисе была чуть выше курьерской, но теперь из неё уходил космос на аренду. Коммуналка, жратва, проезд, сигареты — и вот ты уже просто тонко, еле слышно гавкаешь с голодухи. Возвращаться к родителям? Ну нахуй. Переться в другой город, искать новую хату, новую работу, вписываться в новый быт? Это была лишняя суета, а суету Андрей ненавидел сильнее, чем холодный кофе и утренние звонки.

Пришлось оглядеться по сторонам. Раньше он просто сидел в своём уголке, принимал звонки, заносил данные в базу, выключал голову и уходил в закат. Но теперь, когда вопрос стоял «или дотянешь до получки, или доедаешь макароны без соли», Андрей начал смотреть и наблюдать, ища варианты.

И первое, что он заметил: начальник, тот самый дядька с уставшими глазами, ходил мрачнее тучи. Если раньше он просто выглядел уставшим, то теперь по нему будто асфальтоукладчик проехал. Он не пил чай с утра, не курил в форточку, не отпускал дежурные шутки про погоду. Он сидел в кабинете, смотрел в одну точку и нервно крутил ручку.

Андрею не было до этого дела — по большому счёту. Но интуиция, натасканная на выживание ещё со школьных времён, подсказывала: если начальник в жопе, скоро по цепочке прилетит всем. Надо знать, куда бежать, когда рванёт.

Ответ нашёлся быстро. Проблему звали сыном начальника, и этот сын занимал должность заместителя.

Андрей впервые столкнулся с явлением, которое можно было назвать только так: похуизм трансцендентный. Это был такой запредельный, что его собственная философия — «делай минимум, чтобы не трогали» — выглядела на этом фоне трудоголизмом.

Парень — ровесник Андрея, может, чуть старше — появлялся в офисе ровно на час. Иногда на сорок минут, если пробки были лёгкими. Он подписывал пару документов, которые без него не уходили в бухгалтерию, бросал портфель в кресло, а потом, не торопясь, с чувством, с толком, раскладывал на своём столе секретаршу. Девушка, кстати, не выглядела несчастной — видимо, платили хорошо. Или, может, ей тоже было похуй.

После этого заместитель исчезал до завтра, или послезавтра, или до следующей недели — хрен его знало. Работа стояла, документы копились, начальник седел на глазах, а сынуля, судя по инстаграмму, жарил шашлыки на природе с той же самой секретаршей.

Андрей смотрел на это и испытывал странное чувство. Где-то там, в глубине души, шевелилась зависть. Не злая, не хищная — чисто профессиональная. Вот это уровень. Вот это я понимаю — баланс. Максимум халявы, минимум отдачи, и при этом должность, деньги, власть. Этот парень не просто забил болт — он вкрутил его так глубоко, что система приняла болт за несущую конструкцию.

Но одно дело — завидовать, другое — жрать макароны без соли.

И тут Андрея осенило. Не озарение, нет — скорее, холодный, трезвый расчёт. Он не хотел работать больше, чем нужно. Он вообще не хотел работать. Но если уж впрягся в этот офисный хомут, если уж судьба закинула его сюда — почему он должен получать копейки, пока какой-то мажор трахает секретаршу в рабочее время и считает это трудовыми подвигами?

Начальнику насрать на Андрея. Начальнику нужен результат. Сынуля результат не даёт, зато даёт головную боль. Андрей может дать результат, не потому, что он любит эту контору, не потому, что горит идеей, а потому, что за результат платят.

Он собирался показать, что способен занять это тёплое место и не развалить бизнес к херам. Всё, что требовалось — временно включить режим «имитация бурной деятельности» на полную катушку.

Андрей начал работать.

Он не рвал жопу в прямом смысле — здравый смысл никто не отменял. Но он перестал отключать мозг ровно в 18:00. Он задерживался на полчаса, потом на час, разбирал завалы, которые после себя оставлял заместитель, закрывал долги, которые висели неделями. Он не лез на рожон, не строил из себя героя — просто молча делал, без докладных записок, без подлизывания. Он брал документ, обрабатывал, отправлял, закрывал вкладку.

Через две недели начальник перестал ходить мрачным. Через месяц он впервые за полгода улыбнулся секретарше — той самой, которая теперь сидела ровно и не ерзала под столом. Через полтора — вызвал Андрея.

Андрей зашёл в кабинет, сел на тот же стул, что и в первый раз, и молча уставился на начальника. Тот молчал, крутил ручку, смотрел в окно. Потом сказал:

– Ты ведь не ради денег это делаешь, да?

Андрей пожал плечами.

– Ради денег, – ответил он спокойно. – Просто вы платите мне меньше, чем я стою.

Начальник усмехнулся без злости.

– Знаешь, у меня сын... – начал он и замолчал.

Андрей знал. Весь офис знал. Но говорить вслух было не принято.

– Я не лезу в семейные дела, – сказал Андрей. – Мне нужно жильё, жратва и чтобы меня не трогали. За вашего сына я работать не прошусь. Я прошу зарплату, которая позволит мне не думать о том, доживу ли я до аванса.

Начальник долго смотрел на него и потом кивнул.

– Уволю я его, – вдруг сказал он тихо. – Нахуй все это... Надоело.

Андрей промолчал. Это был не его разговор. Его дело — маленькое, чёткое, корыстное. Он пришёл за баблом, а не за спасением семейных уз.

Но про себя отметил: иногда, чтобы сохранить свой похуй в целости, приходится немного поднапрячься. Парадокс. Но, блядь, работало.

Новую должность Андрей обживал аккуратно, без эйфории. Зарплата пришла — он выдохнул, закрыл долги по хате, купил нормальной жратвы и даже позволил себе пару лишних пачек сигарет. Баланс, кажется, восстановился. Начальник ходил задумчивый, но уже не мёртвый; секретарша сменила причёску и перестала вздрагивать при слове «отчёт». Жизнь налаживалась той самой тихой, незаметной наладкой, которую Андрей ценил больше всего.

Он проработал так несколько дней. Ровно столько, чтобы привыкнуть к мысли, что теперь всё будет нормально.

В тот вечер он вернулся с работы, выкурил сигарету на лавочке у подъезда, поднялся на свой этаж и уже достал ключи, когда сзади раздалось:

– Смагин, слышь. Остановись-ка.

Андрей обернулся. В полумраке лестничной клетки стоял он — сынишка начальника собственной персоной. Не один, конечно. С тремя такими же чистыми, ухоженными, скучающими мордами. Пиджаки, стрижки, взгляды сытые и пустые.

Андрей молча смотрел на них. В голове пронеслось: “Ну пиздец, приплыли”.

– Ты, я смотрю, борзый, – сказал сынишка, поигрывая ключами от тачки. – Папаше настучал? Место моё решил занять? Думал, я не узнаю?

Андрей вздохнул. Объяснять, что он никому не стучал, что папаша сам всё видел и сам принял решение — бесполезно. Этот слушать не будет. Этот пришёл не за правдой.

– Слышь, – продолжил сынишка, делая шаг вперёд. – Ты вообще понимаешь, кто я? Ты понимаешь, сколько у моего бати бабла? Ты понимаешь, что я могу тебя…

Дальше пошли шутки. Дурацкие, плоские, с претензией на остроумие. Про то, как Андрей будет ползать и просить. Про то, что место в офисе ему теперь будет сниться только в страшных снах. Дружки заржали, как гиены на помойке.

Андрей молчал. Он искал путь отступления. Один проход — к лифту, но лифт на третьем, пока доедет — успеют схватить. Второй — вниз по лестнице, но там ещё один стоял, подпирал перила плечом. Третий вариант — назад в квартиру, но ключи ещё в кармане, а рука дёрнется — наставят стволы.

Он успел заметить травматы в тот момент, когда сынишка кивнул своим. Это были чёрные, тяжёлые, уродливые игрушки, но после попадания будет больно.

– Ты че, ссышь? – улыбнулся мажор. – Да мы ж просто поговорить.

Андрей не спорил. Он вообще ничего не говорил. Он смотрел на эти стволы и понимал: сейчас главное — не дёргаться и не геройствовать. Он не умел драться по-настоящему. В школе пару раз махался, в ПТУ один раз дал в морду нахалу из параллельной группы — но это была детская возня, на рефлексах, без системы. А тут было против толпы с оружием.

Он решил плыть по течению. Ну, пошутят, поугрожают, может, пару раз ударят для острастки — и отъебутся. Работа при нём, батя уродца завтра на работу выйдет, он ему объяснит, они решат… Наверное.

Сынишка будто прочитал его мысли.

– Думаешь, к папаше побежишь? – наклонил голову. – Не бойся, мы тебя аккуратно, чтоб без следов.

Он кивнул, и тут из-за поворота вышли они.

Спортики. Андрей мысленно окрестил их именно так, потому что других слов не нашлось. Два здоровых лба, короткие стрижки, широкие шеи, никаких эмоций на лицах. Они выполняли свою работу без злобы, без азарта. Для них это был просто очередной заказ. Один взял Андрея за локти, второй за шкирку, и всё, разговор кончился.

– Прокатимся, – сказал сынишка.

В машине Андрей сидел молча, смотрел в окно. Город кончился быстро. Фонари, дома, магазины — всё осталось позади. Потянулись пустыри, гаражи, тёмные провалы лесополос. Он пытался запоминать дорогу, но быстро сбился: одинаковые повороты, одинаковые просёлки.

Его вытащили на воздух. Ночь, холодно, где-то далеко лаяла собака. Под ногами — сырая земля, в лицо дует ветер.

И лопата. Кто-то сунул ему в руки лопату.

– Копай, – коротко бросил один из спортиков.

Андрей посмотрел на сынишку. Тот стоял, курил, смотрел на телефон, листал ленту. Одним словом – скучал.

– Это шутка? – спросил Андрей. Голос сел, но он старался говорить ровно.

– Ага, – кивнул мажор, не отрываясь от экрана. – Сейчас до листаем — скажем «сюрприз». Копай давай.

Андрей воткнул лопату в землю. Он до последнего не верил. Ну не бывает так. Не бывает, чтобы из-за офисного кресла, из-за того, что ты чуть лучше заполняешь таблицы, тебя вывозили в лес и заставляли копать яму. Это кино. Это бред. Сейчас они постоят, покурят, поржут и отпустят.

Он копал. Земля была тяжёлая, с корнями. Лопата вязла, руки скользили по черенку. Он взмок, хотя ночь была холодной.

Сынишка закончил листать ленту, убрал телефон, подошёл к краю ямы и посмотрел вниз. Андрей стоял по колено в земле и тяжело дышал, смотря снизу вверх.

– Глубоко, – сказал сынишка. – Нормально.

Потом повернулся к спортикам, кивнул и пошёл к машине.

Андрей не сразу понял. Он смотрел на спину удаляющегося мажора, на его дорогое пальто, на свет фар, разрезающий темноту. И только когда один из нанятых лбов шагнул вперёд и вытянул руку, до него дошло.

– Подожди, – сказал Андрей. – Слышь. Подожди…

Он хотел сказать что-то ещё. Что он не виноват. Что он не лез. Что он просто хотел спокойно жить, снимать хату, жрать макароны, курить на лавочке, чтобы его не трогали. Что он не враг. Что он вообще никто.

Но слова застряли где-то в глотке, комком, который невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.

Он смотрел в чёрный кружок ствола и думал: “Как же так. Я же ничего не просил. Я же просто…”

Жизнь оказалась очень сурова.

В учебниках по философии пишут про стоиков, гедонистов и экзистенциалистов.

Андрей Владимирович Смагин лежал на дне ямы, смотрел в чёрное небо и думал о том, что, наверное, сейчас он — идеальный похуист. Потому что ему уже действительно было на всё насрать.

Сверху послышался щелчок.