Смайлик

СМАЙЛИК

Я пьяный и голый уснул за печаткой. По соседству со мной, спали комиксы — «Хранители», «Убийственная шутка», «Смерть семьи». Мне снился ужасный сон. Возможно, это были вспышки воспоминаний, диктующие мне буквы, что складывались в слова, а затем во фразу: «Я СВЕТ И ПУТЬ».

Сон обвалок меня, и маленькие частички света, порывали тьму. Они падал с неба, словно крохотные ангелы. Снежинки здоровыми хлопьями укрывали всё. А маленький, шестилетний я, лепил снеговика. Ком медленно рос, и мне уже с трудом удавалось толкать его.

Я был в деревне у своего дяди. Сплавлен в его пьяные ручонки, в его зловонную пасть, ведь мои родители разводились. Дядя был злой, вечно пил, вечно ругался со всем миром, словно дурная дворняга. А я был мал — ох, так мал, так юн, так беззаботен, так чист, прямо как эти снежинки, что всё танцевали и были таковы, словно вечность. Словно было только это мгновение, словно всё остальное было предвестником хтони, ужаса, черноты, безумия. Но эти снежинки, они спускались с небес — это было что-то чистое, как и ребёнок, как и его желание слепить снеговика. Этот маленький парнишка не знал, что начнёт писать, не знал, что будет так много пить и употреблять наркотики, не знал, что его жизнь превратится в бесконечную борьбу со тьмой, чтобы в конечном итоге слиться с ней. Он был счастлив в своём неведении. Я… я был счастлив, пока падал этот снег, пока комки всё лепились. А затем, как и всегда это бывает, после света наступает тьма.

Со стороны леса на меня мчится злой белый пёс. Он несётся, как будто только я имею значение. Его пасть в белой пене, а шерсть грязна. Он уже не чист, как снег, не чист, как ребёнок, — он запачкан злобой, страданиями, яростью, жизнью. За ним тянется пелена красного света — предвестника чистого зла. А зло ненавидит чистоту на генетическом уровне. Поэтому, наверное, он и хотел сожрать меня, перегрызть мне шею, поглотить мою чистоту, съесть мою бедную, невинную душу. Я ведь не знал, что стану таким, какой я сейчас. Я ведь не знал, что жизнь так жестока, так пристрастно ломает в нас что-то светлое. Я ведь был ребёнком и не должен был это видеть. Не должен был сталкиваться с таким. Ведь родители для того и существуют, чтобы уберегать, чтобы растить, делать всё возможное, чтобы ребёнок как можно дольше оставался чист, чтобы он не мучился, не знал горя. Но у меня всё случилось в шесть лет. В шесть ёбаных лет… Как же это мало, как же это убийственно.

В городе Невель, где я родился и рос, было множество дворовых собак — и хороших, и плохих. Иногда они сбивались в стаи, иногда нет. Иногда они бегали по полям, как кони, и трахали своих сук, и дрались, и гоняли котов. Но этот пёс казался злом, что уже так рано решило посягнуть на мою невинность, на мою святость. И добро, по своей природе, в реальном мире почти никогда не способно наказать и победить зло. Зло может уничтожить только зло. И это я усвоил в свои шесть лет.

Зло моего дяди остановило зло этого пса. Дядя ненавидел собак, ненавидел людей, ненавидел жизнь. Он словно пытался задушить в себе её существование. Поэтому он сидел дома и пил, почти никуда не выходил и всегда был зол. Он словно ненавидел меня и тот факт, что меня оставили у него. Он ограждался от мира. Одним из способов этих ограждений были медвежьи капканы, полосой раскиданные вдоль поля. Он каждое утро выходил с бутылкой пива и сигаретой, чтобы проверить их. Не важно — снег или дождь. Ржавые он заменял на новые, а если порошило знатно, он их откапывал и поднимал наверх. Я так до сих пор и не знаю — зачем? Зачем ему это было нужно? Вероятнее всего, это был способ огородиться от зла, закрывшись в своём собственном.

Поэтому пёс меня и не сожрал. Его белая лапа с налётом желтизны угодила в капкан, в паре метров от места, где я играл. Его вопль разошёлся ужасающими вибрациями и словно прошёл сквозь меня. Я вжал руки в грудь, подпрыгнул, заплакал и в панике решил бежать. Но мне не суждено было убежать. От зла, от смерти, от грязи, от падения никому из нас не уйти. Оно всегда находит нас — даже лучших из нас.

И когда я стал давать дёру, я врезался в своего дядю. Но он не собирался жалеть меня — он был жесток, как мир. Он не обнял, не сказал тёплых, успокаивающих слов. Он схватил меня за шкирку и развернул к псу.

— Смотри, — прохрипел он, и его дыхание засияло красной пиленой света, как та, что следовала за псом. Это был сигнал зла, распушившегося кровавым хвостом у меня над ухом.

Его зло, его дыхание проникало в меня, а глаза смотрели на пса. Кровь окрашивала снег, его лапа была свернута, а бешеные попытки выбраться напоминали безумцев, что бьются об стены в белых комнатах, в адской истерике, завернутые в смирительные рубашки. Именно это испытывал пёс. Но его зло, его тяга к жизни, его бешенство, его эго, были выше любой боли, выше желания сдаться, выше любой известной величины, любого известного объекта. Он знал, что свобода требует жертв, что не разбив яиц, омлет не приготовишь. Он знал это на инстинктивном уровне, словно сверхсущество, подобное величию сверхчеловека, и он готов был принести эту жертву.

Дядя что-то продолжал шептать, когда пёс начал разгрызать свою лапу в попытке выбраться, но я не слушал его. Пасть пса покрылась чёрными сгустками, лишь изредка горящими красным, переливаясь на свету, что исходил от дома позади меня. Я пытался вырваться, я стал дёргаться, как этот пёс, я хотел сбежать от зла моего дяди, хотел освободиться от его капкана, от его хватки, но она была стальной, как медвежий капкан, а я был мал и не имел зла и воли, как у этого пса.

Дядя стал трясти меня в ответ и передразнивать:

— Хочешь вырваться, щенок? Смотри! Смотри!

Он зафиксировал мою голову своими лапами, словно паук, хватающий мошку. Я был его добычей, и его зло поглощало меня, высасывало из меня мою чистоту, непорочность, Божий свет, дар… дар быть ребёнком.

А пёс всё не унимался. Боль уже не имела значения — была цель, и никаких преград. Пёс знал, что когда жаждешь что-то, надо идти по головам, надо брать это без спроса, без сожаления, без страха. И он взял своё. Он перегрыз лапу — она осталась в капкане. Кусок… Ужасный, окровавленный кусок, который уже не нужен, кусок, который забирал его волю, кусок, который тянул его на дно. И он знал, что такие куски надо отрезать. Он знал про бритву Оккамы, про духовный рост, про бунт. И был награждён за это свободой.

Он бежал, упиваясь последними секундами, бежал ещё быстрее, ещё яростнее, чем ко мне. Моя душа была не так нужна ему, как свобода. Свобода всегда была важнее, всегда была наивысшей благодетелью — даже для сил зла.

Белый, окровавленный демон растворился в лесу, в чёрных елях, в ужасных пейзажах тьмы. А дядя, словно добивая меня, словно окончательно проникая в меня своим зловонным дыханием, своим шёпотом ада, прошипел:

— Видишь? Он решил умереть на своих условиях. И я надеюсь, дружочек, ты вырастешь таким же сильным, как этот пёс.

После этих слов красный дым его зла захватил всё внутри меня, и света почти не осталось. Ад взрослой жизни, квинтэссенция этой жизни, пришёл за мной и, словно машина, сплющил меня, как белого ангельского голубя, размазав мою чистоту, моё детство, мою невинность по асфальту, оставляя лишь невнятные ошмётки того, чем этот голубь был.

Когда эти слова проникли в меня, записались на каждой клетке моего ДНК, на каждом нейроне, на каждом кровяном тельце, на каждой макрофаге, дядя ушёл, и моё детство ушло вслед за ним.

Я видел, как его силуэт заходит в дом, видел через окно, как он достаёт из холодильника пиво, как садится напротив телевизора, открывает бутылку и пьёт. Его не заботил ребёнок, не заботило его состояние, его боль, его страх, его ужас, застывший в жилах. Он уже всё объяснил и сказал всё, что требовалось. И он сидел, словно ничего не произошло, пока мой мир разъедался кислотой зла, пока апокалипсис разрушал каждую живую частичку во мне, пока Галактус пожирал саму суть этого мира — радость от неведения, радость от незнания зла и горестей этого мира. Он сидел там, смотрел телевизор, пил своё пиво, пока моё детство растворялось, как снежинка на руке.

Через год дядя умер — его скосил тромб. А за несколько дней до его смерти он подарил мне значок. Знаете, такие штуки с иголочкой сзади, чтобы вешать их на одежду. Это был смайлик. И не было ни единой возможности, ни малейшего намёка понять, вычленить — зачем? Почему именно смайлик? Почему этот подарок именно такой? Возможно, в этом не было смысла. Возможно, во всех этих событиях не было ничего сакрального, никакой тайны, никаких учений. Но, как свойственно психике, я нашёл в этом смысл.

Можете вплести сюда некое суждение — мол, человек сам ищет свой смысл, или же что это всего лишь СПГС. Но я знаю иное. Я видел, словно внутри своей головы, как маленький я, спускается во тьму, в бездну, и достаёт звезду. Вырывает этот смысл из миазмов зла, из космической пустоты. Я видел, как во зле, внутри меня, в микрокосмосе моей души, загорелся этот самый свет.

Но я нашёл этот смысл не сразу — прошло лет пять, прежде чем мне удалось достать эту звезду, зажечь этот свет. Кажется, тогда я принёс очередную двойку в своём дневнике. А когда я приносил двойку, мама лупила меня ремнём — иногда руками, иногда ногами. Но винить её не за что. Она была запачкана злом, как и все мы, а зло моего отца давило на неё ещё сильнее, и она наказывала меня. Это старо, как мир. Оно даже древнее мира — оно зародилось ещё до Большого Взрыва, оно существовало в самой сути мироздания. Оно было всем, пока я не достал оттуда свет, пока не случился взрыв от наплыва моей руки, которая выхватила из пустоты звезду.

И произошло это осознание как раз тогда, когда мама меня била ремнём. Я засмеялся. Свет смеха заполонил квартиру, а ремень уже не бил меня так яростно — я словно ухватил свою свободу. И тогда я узнал, что смех ещё и заражает. Мама засмеялась вместе со мной и пыталась побороть улыбку, но у неё не получалось — ведь мой смех был сильнее. Он не побеждал зло в своей сути, но выжигал его в своей точке, отстаивал своё право на существование, свои границы.

Смех был медвежьим капканом, останавливающим зло. Он был ветром, разгоняющим тучи. Смех был тем самым смыслом. Жизнь по своей природе анекдотична — это всего лишь череда неудач, шутка. Смех был реакцией на эту шутку. Истинный и безжалостный смех — это единственное, что заставляет жизнь казаться сносной. Смех способен побеждать зло, заражать, возвышать, награждать счастьем. Смех был пулями, а рот — пулемётом, а цель всегда была экзистенциальный ужас. Поэтому Сизиф улыбается. Поэтому улыбаюсь я. Поэтому заулыбалась мама. Тьма была развеяна — хотя бы на какое-то время.

Мама после того случая меня не била, а я стал носить подаренный моим дядей смайлик. А когда спустя кучу лет я потерял его, то решил, что правильным будет навсегда клеймить себя этим символом — оставить его выжигающую суть у себя на рёбрах, как вечное напоминание.

Мы ведь всегда знали, что трагедия и комедия — это одно и то же, что жизнь — это смесь этих жанров. И что за комедией всегда прячется нечто тёмное, так же как и за светом. И это знание подарило мне силу, мой смысл, мой крохотный свет, мою путеводную звезду. Возможно, именно эта живая часть во мне, эта звезда, эта солнечная птичка, бьющаяся о стенки моего желудка, позволяет мне сейчас писать.

И нося тот смайлик, я знал: всё будет на моих условиях. И я знаю это теперь, нося татуировку на рёбрах. Я всегда был путём своей жизни и её светом. Ведь только мы решаем — сдаться ли нам перед лицом зла, мчащегося на нас, как безумный белый пёс, или же рассмеяться этой тьме в лицо, разрывая её, хватая её в капкан.

И когда я проснулся от этих жутких воспоминаний рядом со своей печаткой и ужасным бодуном, я увидел его — улыбающийся отпечаток, символ — и не мог не засмеяться, вспоминая, как меня лишили детства. Словно всю чистоту во мне украли, заполнили оболочку тьмой и, собрав мой свет в клубок, сжали его до размера маленькой звезды, которая приняла форму птицы и, улетев от обидчиков, спряталась в моей тьме.

И я смеялся. И смеюсь сейчас, зная, что эта птица, этот крохотный свет внутри меня — это ничто иное, как моё детство. Это всего лишь маленький я, сжатый и принявший другую форму, выжигающий тьму смехом и записывающий эти слова, словно говорящий со мной с того света: «Я — твоя путеводная звезда».

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: https://t.me/satanokoja