Смех на улице Черных Испанцев

Ваши вещи прекрасные, это даже чудесные вещи, но то тут, то там в них встречается нечто странное, мрачное, так как Вы сами немного угрюмы и странны; а стиль музыканта — это всегда он сам.

Из письма Гайдна Бетховену

Если бы Отто узнал мнение о нем Стефана, с которым учился в одном университете, то не удивился бы и не расстроился. А Стефан считал, что у Отто всегда был такой вид, будто он только что сошел с поезда после тридцатичасовой езды: грязный, усталый и помятый, с вечно отрешенным видом и какой-то кривой походкой, точно держался Отто за невидимую стенку, и таким же был его рот под жидкими усиками — кривой, в постоянной усмешке.

Причину этой усмешки Цвейг, такова была фамилия Стефана, видел в определенного рода заносчивости, той заносчивости, причины которой проистекают из стеснительности и неуверенности в себе.

Но близкие друзья Отто — Мориц и Артур, пожалуй, не считали его стеснительным. Наедине с ними — по крайней мере.

Четвертого октября девятьсот третьего года Отто лежал на застеленной кровати. Он был в костюме. Его друг, Мориц Раппопорт, с несколько рассеянным видом прохаживался по комнате.

— Все никак не могу привыкнуть, что в этой комнате умер Бетховен, — наконец сказал он.

— Вена. Это Вена, — произнес Отто. — В венских комнатах умерло немало великих людей. И умрет, — добавил он.

Мориц бросил на друга внимательный взгляд. Потом вытащил из кармана лист бумаги. Положил его на стол. Отто, поглощенный своими мыслями, не обратил никакого внимания на действие друга.

— Ты хочешь написать еще книгу, Отто? — спросил Мориц.

— Зачем ты спрашиваешь? Ты же прекрасно знаешь, что я уже ее пишу. И знаешь, о чем она.

— Да, знаю. И, к сожалению, знаю не только это. Или — к счастью.

— О чем ты? — удивился Отто.

Мориц присел к нему на кровать.

— Об одном хочу тебя попросить, — произнес он старательно, будто цитируя, — не старайся слишком много узнать обо мне... Возможно, когда-нибудь я тебе расскажу об этом. Кроме той жизни, о которой ты знаешь, я веду две жизни, три жизни, которых ты не знаешь.... Тебе знакомы эти слова?

— Да, это мое письмо Артуру Герберу. Но тебе какое дело? И как ты узнал о письме? Он тебе показал? Отвечай, Раппопорт?

— Не беспокойся, Вейнингер, он сам не показывал, но я случайно увидел его и не удержался — прочитал, — солгал Раппопорт. — Сколько в этом моем поступке бисексуальности, Отто? Десять процентов, пятьдесят?

— Что за чушь?

Вейнингер попытался встать, но Раппопорт мягко надавив ему на щуплую грудь, заставил друга остаться на месте.

— Не вставай, Отто, — сказал он, удерживая его одной рукой.

Вторая рука скользнула в боковой карман пиджака. Он вытащил ее, сжимая револьвер, быстро приставил его к груди друга и выстрелил.

Вейнингер дернулся. В чертах его лица отобразились боль и изумление. Он ничего не говорил, только смотрел на Раппопорта, который аккуратно вытер рукоять оружия и спусковой крючок дрожащими руками. После чего прижал на секунду оружие к ладони, начинающего терять сознание, Вейнингера. И бросил оружие на пол.

— Вот еще один великий венец умер, — прошептал Мориц Раппопорт. — Еще один, не осознающий опасность Слова. И не понимающий силу Числа.

После чего встал, бросил взгляд на лист, оставленный им на столе, и вышел быстрым шагом из комнаты.

«Я убиваю себя, чтобы не убить другого» было написано на листе. Уже полгода Мориц хранил этот случайный автограф своего великого друга Отто Вейнингера, автора знаменитой книги «Пол и характер».

В этот день четвертого октября одна тысяча девятьсот третьего года кроны деревьев на улице Черных Испанцев были ярки, как улыбка на лице Торквемады при виде костров на мадридской площади.

Мориц Рапопорт пересек улицу, потом машинально вышел на другую. Он шел и шел пока не оказался рядом с Леопольдштадской синагогой. Глядя на нее, ему вдруг нестерпимо захотелось перекреститься. Эта мысль заставила его громко и истерично захохотать.

Добропорядочная семейная пара немолодых венцев с удивлением и неприязнью посмотрела на молодого еврея, хохочущего, как удачно своровавший цыган, и пошла дальше.