Смех тумана и тень без лица

Когда Рэн родился, старый вождь клана тануки посмотрел на него, потрогал лапой лоб и тяжело вздохнул:

— Слишком ясные глаза, — пробормотал он. — Таким трудно будет врать.

Для тануки это звучало почти как приговор.

Рэн рос в лесу на северном склоне горы Амакагэ — там, где туман даже летом лежал между соснами, как белый рис в деревянной миске. Клан жил по старым правилам: днём спать, ночью шалить, превращаться то в камни, то в бочки с саке, путать дороги дровосекам, забирать у людей еду и обязательно оставлять взамен что-нибудь странное и ценное — блестящий камешек, красный лист, обломок старого амулета.

Все умели плести иллюзии, как паучихи плетут паутину. Все — кроме Рэна.

— Лапы у тебя золотые, — говорила ему мама-тануки, когда он ловко залезал выше всех по кедру или безошибочно находил яйца фазанов под кустами. — Голова светлая…, а вот хвост — совсем глупый.

«Глупый хвост» в клане означало, что он всё делает слишком прямо. Если Рэн хотел напугать путника, он действительно выскакивал на тропу с визгом и раскрытой пастью, вместо того чтобы превратиться в зловещий фонарь, зашуршать в камышах и заставить человека испугаться собственного воображения. Если пытался превратиться в камень, получался камень с полосатыми ушами.

— Смотри, — вздыхал старый вождь, показывая ему гладкий булыжник, в который превратился сам. — Никаких ушек, никаких глаз. Ты должен исчезнуть. Быть тем, во что превращаешься.

— Но я же… это я, — искренне недоумевал Рэн, вертя в лапах свой странный камень-двойник. — Как я могу быть и не быть собой?

— Вот об этом я и говорил, — морщил нос вождь. — Слишком ясные глаза.

Зато этими ясными глазами Рэн замечал то, что другие пропускали. Он первым увидел, что внизу, в деревне, стали строить новые дома — с голубой черепицей и округлыми окнами, каких раньше не было. Первым понял, что новые люди — не простые крестьяне, а городские: с мягкими руками, прямой речью и странным запахом железа и бумаги.

— Они будут рубить больше леса, — сказал он на совете клана, сидя на корнях огромной криптомерии. — Эти люди любят ровные дороги и ровные поля. Им мешают кривые деревья.

— Вот и запутаем им дороги, — чавкнул один из старших тануки. — Что ты волнуешься, малыш-задумчивый? Лес — наш дом. Люди приходят и уходят.

Но Рэн не успокаивался. Он слушал, как по ночам под горой звенят новые молотки, как светятся жёлтые окна, вдыхал запах неизвестных красок; мир менялся, а клан шутил, как всегда, будто ничего не происходит.

В ту ночь, когда всё началось, туман стоял особенно плотный. Казалось, гора завернулась в собственные облака, чтобы не смотреть вниз.

Рэн проснулся от странного звука — не воя ветра и не крика совы. Будто кто-то шёл по лесу, но не касался земли. Сухие веточки не трещали, камни не вздыхали под лапами — только лёгкое шуршание, как от шёлковой одежды. Он вылез из дупла, встряхнул хвост и всмотрелся в туман.

В белой мгле мерцал синий огонёк. Не такой, как любят устраивать лисы-кицунэ — без золотистого оттенка и хитрого моргания. Свет был тихим и упрямым, как капля воды, что всегда находит дорогу вниз.

Конечно, он должен был разбудить старших или хотя бы маму. Но не бывает тануки без безумного любопытства.

Он тихо побежал за огоньком. Туман обволакивал его, шурша по шерсти. Кроны сосен исчезли в молоке; мир сузился до корней под лапами и этого синего света впереди. Огонёк вывел его на старую тропу к заброшенному храму на вершине. Там давно никто не жил: монах ушёл в город десять весен назад, забрав последние колокольчики и книги.

Теперь у входа в храм пахло не саке и жареной рыбой, как после пирушек тануки, а чем-то свежим, как воздух после грозы. Синий огонёк вспыхнул ярче и исчез. На его месте, у крыльца, стояла девочка. Человеческая. Лет двенадцати–тринадцати. В лёгком синем кимоно, с чёрными распущенными волосами, блестящими как мокрый песок. В руках — длинный посох с белыми бумажными полосками.

Она смотрела прямо туда, где прятался Рэн.

— Дух, — уверенно произнесла девочка. — Я пришла не как враг.

У Рэна шерсть встала дыбом. Люди обычно не видят тануки, если те не хотят. Особенно ночью, в тумане. Он попробовал отступить, но хвост предательски хрустнул сухой веткой.

Глаза девочки сузились, губы дрогнули.

— Так вот ты какой, — она шагнула ближе. — Полосатый. С круглым пузом. И лапы дрожат, как у воробья.

Рэн взвыл про себя и попытался исчезнуть. В голове он превращался в идеальный камень: без полосок, без ушей, без хвоста. Холодный, уверенный, большой. Камень-скала, о который все спотыкаются. В реальности на тропе появился камень — круглый, полосатый, с ушами.

Девочка секунду смотрела на него, потом рассмеялась. Смех был тёплым, не злым.

— Ты очень стараешься, — сказала она. — Но это точно не лучшая иллюзия, которую я видела.

Камень обиженно дёрнул ушами и снова стал тануки.

— У меня хороший камень! — возмутился Рэн. — Очень… каменный!

— Камни не возмущаются, — спокойно возразила девочка. — И не болтают хвостом.

Она выпрямилась.

— Меня зовут Хана. Я — ученица храмовой служительницы из города Мидзуно. Кто ты, дух леса?

— Я не дух, — буркнул он. — Я… тануки.

— Почти одно и то же, — улыбнулась Хана. — Давай так: ты говоришь мне, кто ты, а я — зачем пришла.

Старшие всегда учили: «Не разговаривай с людьми, если можешь их запутать. Не рассказывай правду до конца. В крайнем случае — притворись бочкой». Но у этой девочки глаза отражали не только страх и почтение, но и интерес. Таких лучше не путать — запомнят.

— Я Рэн из клана Кривого Кедра, — честно сказал он. — Плохой камень, плохая бочка, плохой фонарь и ещё более плохой чайник.

— Зато хороший хвост, — отметила Хана. — И честный язык. Это редко.

Она чуть посерьёзнела, глядя на него.

— Я пришла, потому что туман перестал смеяться.

Рэн моргнул.

— Что значит — перестал? Он же просто… туман.

— Нет, — покачала головой Хана. — Лес вокруг Мидзуно стал тихим. Духи не шалят. Лисы не светят фонарями. Каппы сидят на дне пруда и не шумят. Наставница говорит: это плохо. Когда мир духов замирает, люди начинают думать, что они одни. А когда люди думают, что они одни, они делают глупости.

Рэн вспомнил новые дома внизу — ровные, правильные, без перекошенных дверей, за которыми удобно прятаться. Вспомнил шум молотков.

— Моя наставница чувствует, что источник тумана заболел, — продолжала Хана. — Где-то в горах есть сердце, которое дышит туманом, иллюзиями, снами. Сейчас оно бьётся неправильно. Я должна найти его и помочь. Но я — человек. Без проводника я заблужусь в ваших ямах.

Рэн прислушался к лесу. Ночь была обычной, но на самом краю нюха тянулся тонкий, нездоровый запах, как от костра, куда бросили сырой, неправильный хворост.

— Источник тумана выше, — медленно сказал он. — За старым водопадом. Там живые редко ходят.

— Тем лучше, — хмыкнула Хана. — Значит, там меньше глупых людей с топорами.

Она шагнула ближе.

— Ты пойдёшь так или всё-таки станет человеком? — спросила терпеливо. — Мне любопытно, какой у тебя человеческий облик.

Рэн фыркнул.

— Облик есть, — признался он. — Только… он тоже с ушами.

Он сосредоточился. Представил человеческого мальчишку: обычные руки, длинные ноги, чёрные волосы. Лицо без полосок. Тело вытянулось, лапы стали пальцами, шерсть втянулась под кожу, оставив вихры на голове. Хвост… остался. Большой, пушистый, полосатый.

Через миг перед Ханой стоял худой пятнадцатилетний парень в старой синей хакаме с немыслимой полосатой «метлой» за спиной.

— Я предупреждал, — буркнул он, держа хвост, будто тот мог сбежать.

Хана посмотрела, и снова рассмеялась:

— Мне нравится. Нечего превращаться во что-то скучное. Пошли, полосатый проводник.

Они двинулись по старой тропе. Корни переплетались, камни торчали, как зубы, туман густел, но будто расходился перед ними чуть охотнее.

— Ты не боишься? — спросил Рэн, когда они шли уже глубже, где даже совьи крики звучали тише.

— Кого? — отозвалась Хана.

— Нас. Леса. Тех, кто в тени.

— Нас всех учили бояться, — спокойно сказала она. — Но наставница показала: страх — это тоже иллюзия. Есть вещи, которых надо остерегаться. Есть такие, которым полезно наподдать. А есть те, к которым лучше прислушаться. К вашим проделкам многие в городе относятся как к бедствию, а я иногда смеюсь. Это красиво.

— Наш вождь говорит, люди перестали смеяться, — хмыкнул Рэн. — Только работают, ругаются и считают монеты.

— Многие — да, — согласилась Хана. — Но не все. Просто вы обычно боитесь городского шума и не доходите до тех, кто был бы вам рад.

Они поднимались выше. Лес становился темнее, воздух холоднее и сырым. Вскоре Рэн резко остановился.

— Чуешь? — шепнул он.

Хана вдохнула. Сырость, хвоя, камень… и лёгкий запах жжёной бумаги, дешёвой, грубой, вперемешку с железом.

— Люди, — так же тихо сказала она.

— Люди, — подтвердил Рэн. — Впереди.

Он подкрался к повороту и выглянул. На ровной площадке, где когда-то стоял каменный фонарь, горел костёр. Вокруг сидели трое. Двое — крепкие крестьяне с натруженными руками, один с топором, другой с коротким мечом. Третий — тонкий, в чёрном, с собранными наверх волосами и узкими глазами. Рядом с ним лежали свёртки бумаги и кисти.

— Землемеры, — прошептала Хана. — Но тот в чёрном — не простой.

— Пахнет городом, — буркнул Рэн. — Железо, бумага и… что-то ещё.

Они прислушались.

— …говорю вам, господин Ядзаки, — ворчал крестьянин с топором, — лес — не место для таких переделок. Старики шепчут, что духам это не понравится.

— Старики будут довольны, когда увидят новый тракт, — холодно ответил человек в чёрном. Голос — как ледяная вода: чистый, но холодный. — Караваны пойдут прямо к Мидзуно. Монеты потекут рекой. Они быстро забудут про духов и туман.

— А если духи всё же рассердятся? — не унимался второй крестьянин. — Моя бабка говорила: нельзя трогать камни у водопада…

— Твоя бабка умерла бедной, — перебил Ядзаки. — Я — нет. Потому что знаю: духи существуют ровно настолько, насколько мы им позволяем. Захотим — построим им новый храм. Захотим — забудем их имена. Мир принадлежит тем, у кого есть планы.

Он развернул бумагу и прочертил линию:

— Здесь пройдёт новая дорога. Здесь — мост. А здесь… — линия прошла как раз там, где, по словам Ханы, был источник тумана, — мы уберём всю эту поросль. И начнём с того самого водопада. Его шум мешает слышать звон молотков и монет.

У Рэна внутри всё стянулось. Если они тронут камни у водопада, сердце леса может треснуть окончательно.

— Надо пройти мимо них незамеченными, — прошептал он. — И добраться до источника раньше, чем сюда приведут рабочих.

— Согласна, — кивнула Хана. — Тебе легко: ты умеешь быть бревном. А я — нет.

— Я умею быть очень убедительным бревном, — важно заявил Рэн. — Остальное — на тебе.

Через пару минут к костру подкатилось ничем не примечательное бревно. Крестьянин подтащил его ближе к огню.

— Надо подбросить, — буркнул он.

— Только не лезьте к водопаду, — напомнил Ядзаки, чертя очередные линии. — Нам нужна ровная площадка и хорошие отметки, а не сломанные ноги.

Бревно, то есть Рэн, терпеливо лежало, глядя на мир одним прищуренным глазом. Искры жгли кору, но он не шелохнулся. В это время Хана обошла поляну кругом, спряталась в тени и тихо зашептала. Бумажные ленточки на её посохе дрогнули.

В стороне треснуло так, будто рухнула огромная ветка.

— Что за… — крестьянин вскочил, хватая топор.

— Медведь? — пискнул второй.

— Идём смотреть, — скомандовал Ядзаки. — Лес станет дорогой. Надо знать, с кем делим землю.

Они ушли на звук. Как только шаги стихли, бревно подпрыгнуло, превратилось в мокрого, подпалённого тануки-парня.

— Ненавижу огонь, — прохрипел он.

— Зато огонь тебя любит, — фыркнула Хана, выныривая из тени. — Пошли, пока они не поняли, что медведь у них бумажный.

Дальше тропы почти не было. Склон круто уходил вниз, камни были скользкими, воздух становился холоднее — и мокрее. Шум водопада сперва гудел вдалеке, потом рычал, потом почти заглушил все мысли.

Они вышли к водопаду. В лунном свете вода падала с высоты сплошной белой стеной, разбивалась о камни и поднималась миллионами брызг. В центре струй туман светился тусклым голубым светом.

— Там, — Хана указала в середину потока. — Сердце.

— И что мы делаем? — переспросил Рэн, щурясь от летящих капель.

— Ты — спускаешься, — спокойно сказала она. — Ты лесной. Камни примут тебя. Я останусь наверху и буду держать связь. Если там правда дух, тебе будет легче, если кто-то «держит» тебя сверху.

Рэн сглотнул, но спорить не стал. Он уже чувствовал, что отступать поздно.

Он осторожно ступил на камень. Тот был холодным и скользким, вода хлестала по ногам, хвост тянул назад, намокая. Шум бил в голову, но с каждым шагом вниз Рэн всё отчётливее ощущал иной ритм — не просто падение воды, а дыхание.

Скоро его окружил только туман. Он почти ничего не видел, кроме размытой белизны, но лапы чувствовали: под ними не просто камень. Что-то мягче и твёрже.

Под ним из толщи воды поднимался столб — не совсем камень, не совсем корень, что-то среднее. Полупрозрачный, со светом внутри. От него во все стороны уходили тонкие белые нити — вверх, в туман, в землю, в небо.

— Вижу! — заорал Рэн. — Оно… странное!

— Попробуй коснуться! — донёсся сверху глухой голос Ханы.

Он вдохнул и приложил ладонь к светящемуся столбу. Холод ударил, как если бы его окунули в снег с головой. Мир мигнул.

Рэн увидел лес — весь сразу. Каждый мох на камне, каждую иголку сосны, каждую тень под кустом. Увидел капп в прудах, лис, шепчущихся в тростнике, клан Кривого Кедра на его любимой поляне, людей в деревне: кто спит, кто ворочается, кто сидит у очага и что-то пишет, не глядя в окно.

И увидел трещину.

От вырубленных холмов в стороне Мидзуно тянулся серый шрам. От пней тянулись мутные волны. Там, где они проходили, туман редел, тени становились бледнее. Духи отступали глубже.

Он почувствовал старое сердце тумана. В нём не было слов, только чувство. Усталость. Столетиями оно дышало, держало баланс между страхом и шуткой, между лесом и деревней. Теперь не успевало за быстрыми прямыми линиями людей.

«Ты болеешь?» — подумал Рэн.

В ответ пришёл образ: белые нити, натянутые до звона; в местах, где они рвались, расползались чёрные пятна. В них — люди, идущие по ночной дороге без страха, с факелами и железом. Духи, жмущиеся в корнях.

И ещё — Ядзаки.

Тот стоял на краю склона с планами в руках, а за его спиной виднелась фигура, от которой у Рэна холодело под хвостом. Высокая тень в гладкой маске без черт. От неё тянулись чёрные нити — к головам людей, к их страхам, к их жадности. Там, где нити проходили, вера блекла.

«Вот кто действительно хочет тишины», — понял Рэн. — «Не Ядзаки, а то, что на нём сидит».

Сердце тумана дрогнуло. Оно тоже чувствовало этот чужой холод.

«Ты маленький», — донёсся глухой смысл. Без насмешки — просто факт. «Ты — ниточка. Но по ниточке тоже можно передать свет».

— Ниточка, — прошептал Рэн. — Хорошо. Я попробую.

Он отнял руку. Мир сузился обратно. Шум воды вернулся, тяжёлый и живой.

— Рэн! — кричала сверху Хана. — Ты жив?!

— Пока да! — прокричал он. — Сердцу плохо. Оно старое и усталое. И… есть кто-то, кто его душит, не только люди.

Он выбрался наверх, дрожа от холода, и упал на колени у ног Ханы. Та тут же схватила его за ворот и встряхнула:

— Если ты ещё раз так нырнёшь без предупреждения, я… я… — она замялась, — я тебя сама превращу в камень!

— Уже поздно, — пробормотал он. — Я видел такое, что любому камню хватит.

Он коротко пересказал то, что понял: трещины, дороги, тень за спиной Ядзаки. Хана слушала, сжимая посох.

— Наставница говорила о таких, — тихо сказала она. — Пожиратели веры. Они живут между мирами. Им выгодно, чтобы никто ни во что не верил: ни в богов, ни в духов, ни в соседей. Только в золото. Там, где исчезают чудеса, они толстеют.

— Вот и толстеет, — мрачно сказал Рэн. — У нас под боком.

Хана посмотрела на водопад.

— Сердцу мы можем помочь только временем, — сказала она. — Дать ему продолжать дышать, пока разбираемся с теми, кто его душит. Для этого нужны иллюзии. Много. Сильные.

— У меня плохие иллюзии, — честно признался Рэн. — Я… очень честный камень.

— Зато ты связался с сердцем, — усмехнулась она. — Ты — ниточка. Я чуть умею плести чары. Вместе… попробуем.

Она протянула ему руку. Рэн вложил свою. В момент, когда их пальцы сомкнулись, воздух вокруг будто щёлкнул. Туман дрогнул, поднялся от камней и начал завихрятся.

Хана шептала слова, которые её учили в храме; Рэн не знал формул, но подбрасывал образы: смех леса, шалости тануки, детские крики в деревне, когда кто-то менял пирожок на камень. Всё, что делало мир… живым.

Туман ответил. Он стал плотнее, но мягче, лёг на склоны, закрывая трещины, как повязка закрывает рану. Не исцелил, но спрятал. Сердце тумана вздохнуло ровнее.

— Всё, — выдохнула Хана, отнимая руку. — Пара недель, может, месяц. Потом человек с линиями доберётся и сюда.

— Значит, нам нужно вниз, — сказал Рэн. — В город.

Она кивнула.

— Найти Ядзаки. Разорвать нити, которые держат его за горло. Иначе все наши чары — как бумажный щит против железа.

На рассвете, когда туман ещё висел над верхушками деревьев, в клане Кривого Кедра творился переполох. Мама бегала вокруг Рэна, который запихивал в мешок сушёные грибы, пару любимых камней и одну кривую ложку.

— В город! — причитала она. — Там люди, как муравьи! Там духам тесно! Там тебя кто-нибудь купит на коврик и положит у двери!

— Из меня плохой коврик, — возразил Рэн. — Я всё время встаю дыбом.

Старый вождь сидел на своём корне и молчал, пока наконец не сказал:

— Ты видел сердце тумана. Не каждый выдержит. Многие бы застряли в камне навсегда.

— Оно… одинокое, — тихо сказал Рэн. — И старое.

— Иногда ясноглазые видят то, чего другим лучше не знать, — ответил вождь. — И тогда им уже не спрятаться. Ни в бочку, ни в камень.

Он посмотрел прямо в глаза Рэна:

— Ты уверен, что хочешь к людям? В их шум и железо?

— Там сидит тот, кто к нам тянет тень, — ответил Рэн. — Если мы ничего не сделаем, скоро у нас не останется ни шума, ни тумана. Только дороги.

Вождь вздохнул.

— Возвращайся, — сказал он. — С новым хвостом или без. Но возвращайся. Не верь никому сразу. Ни людям, ни городским духам. Ни даже собственным иллюзиям. Верить можно тем, кто уже доказывал, что готов ради тебя намочить хвост.

— Тогда Хане верить можно, — улыбнулся Рэн. — Она чуть не упала с обрыва, пока ждала меня.

— Держись за неё, — кивнул вождь. — А теперь — ступай, пока я не передумал и не превратил тебя в камень.

— У тебя у самого ушки торчат, когда ты камень, — не удержался Рэн.

— Вон! — рыкнул вождь, но в голосе его слышалась улыбка.

У подножия горы Хана уже ждала. На ней было простое серое кимоно, волосы убраны в хвост.

— В городе я — ученица переписчика, — объяснила она. — Храм там маленький. Наставница строгая, но добрая. Если будешь вести себя прилично, она, может, вообще не заметит, что ты не человек.

— А как это — вести себя прилично? — подозрительно спросил Рэн.

— Не воровать при ней еду, не бегать по потолку, не превращаться в чайник и не смеяться громко, когда важные люди говорят глупости, — перечислила Хана.

— Ты забираешь всю радость жизни, — трагически сказал он.

— Зато оставляю тебе шанс спасти туман, — парировала она. — А уж между делом найдём, где и как посмеяться так, чтобы тень вздрогнула.

— Хвост, — напомнила она, переводя взгляд вниз.

Рэн вздохнул, сосредоточился и втянул хвост. Тот исчез, оставив неприятное чувство голой спины.

— Ты выглядишь… странно, — честно призналась Хана.

— Чувствую себя ещё страннее, — буркнул он. — Но так хоть меня не купят на коврик.

Они пошли по дороге. Спереди, за поворотами, поднимался дым Мидзуно — города с его крышами, рынками, мостами и невидимой тенью. За спиной тихо дышала гора Амакагэ, и туман над ней снова чуть смеялся. Уже не так громко, как прежде, но и не молчал.

Рэн шёл и думал о сердце тумана, о клане, о словах вождя. Он никогда не был в городе. Никогда не обманывал тех, кто умеет считать не только монеты, но и угрозы. Но теперь ему предстояло попробовать обвести вокруг пальца не только людей.

Теперь ему с Ханой предстояло разыграть саму тень. А тень — очень плохо смеётся.

Зато, подумал Рэн, тень ещё не встречалась с тануки, у которого слишком ясные глаза и слишком честный хвост.

Часть вторая. Город, который не верит в тени

Город Мидзуно впервые показался Рэна не с башен и ворот, как в сказках, а запахом. Сначала — влажной глиной от рисовых полей, потом — дымом от десятков очагов, потом — тяжёлой смесью масла, жареной рыбы, пота, лака, конского навоза и чего-то ещё, от чего у лесного носа хотелось чихать без остановки.

— Это… нормально? — подозрительно спросил он, трогая нос. — У вас всегда так пахнет?

Хана хмыкнула:

— Это ещё утро. Подожди до рынка.

Дорога вползла между первыми домами. Здесь ещё было немного деревьев: чахлые ивы, пара слив, бамбуковая рощица у какой-то усадьбы. Дальше начинался настоящий город: дома плечом к плечу, крыши, почти касающиеся друг друга, узкие переулки, по которым ветер двигался так, будто сам заблудился.

Рэн старался идти так, как видел у людей в деревне: не слишком прыгать, не нюхать каждый столб, не рассматривать открытым ртом каждую вывеску. Получалось плохо. Особенно сложно было не оглядываться на каждого встречного духа.

А духов здесь было много.

Не так, как в лесу, где почти каждое дерево шепчет. В городе они прятались глубже и выглядывали осторожнее. В тени бочек — маленькие бледные существа с глазами-бусинами, цепляющиеся за запахи саке. В арыках, где текла мутная вода, шевелились худые каппы, вялые и недовольные. На чердаке одного дома мелькнул огонёк — наверняка лиса; она тут же втянула свет, завидев ясноглазого «человека».

И почти везде — тонкий, незаметный для большинства, но очень ощутимый для Рэна привкус… пустоты. Будто кто-то вылизал воздух вокруг, оставив только запах железа и серебра.

— Чувствуешь? — тихо спросила Хана, когда они протиснулись через первый людный перекрёсток.

— Слишком много… ровных мест, — пробормотал Рэн. — Уголки скруглены. Там, где должен сидеть дух, его нет. Как будто кто-то прошёл и сказал: «Здесь вам больше не рады».

— Местами так и было, — мрачно ответила Хана. — Хозяева домов сами просят «очистить» пространство от всего странного. Наставница иногда ходит к ним, пытается объяснять, что без странного дом пустеет. Но они только смеются и просят поставить ещё пару благопристойных амулетов для удачи в торговле.

— А что, удача без духов бывает? — искренне удивился Рэн.

— Они думают, что да, — пожала плечами она. — Вот в этом и проблема.

Они свернули в более тихую улочку. Здесь дома были низкими, покосившимися, с облезлой черепицей. На перекрёстке стоял маленький каменный столб с выцветшей надписью. Хана уважительно коснулась его пальцами.

— Старый пограничный камень, — пояснила она. — Раньше здесь была граница города. Теперь — почти центр. Наставница говорит, раньше у этого столба слышно было, как шепчутся духи. Сейчас — только кошки.

— Кошки — тоже духи, — возмутился Рэн. — Очень наглые.

— Ты с ними найдёшь общий язык, — усмехнулась Хана. — Мы уже почти пришли.

Храм в Мидзуно был не похож на величественные святилища, о которых рассказывали сказки. Маленький двор, обнесённый низкой стеной. Пара старых кедров, у которых ветви свешивались почти до земли. Небольшой зал с потемневшей крышей и скромным входом. Только белые бумажные ленточки и колокольчик над дверью говорили, что это — место, где кто-то ещё разговаривает с невидимым.

На пороге их встретила женщина — высокая, с собранными в тугой узел седыми волосами и внимательными глазами. Она была не старой и не молодой — возрастом из той породы, когда сами духи перестают понимать, сколько тебе зим.

Рэн опустил взгляд. От неё пахло дымом благовоний, старой бумагой, дождём и… ещё чем-то, похожим на шепот сосен. Это успокаивало.

— Наставница, — поклонилась Хана. — Я вернулась.

— Я вижу, — женщина кивнула. — И привела… интересного знакомого.

Рэн вздрогнул. Хана подняла голову:

— Он… мой проводник в горах. Его зовут Рэн.

— Я знаю, как его зовут, — спокойно ответила наставница. — И знаю, откуда он. Лес пахнет сильнее любого парфюма, сколько бы вы тут ни терлись о мостовую.

Она повернулась к Рэне:

— Добро пожаловать, сын Кривого Кедра. В городе редко увидишь кого-то из вас с таким ясным взглядом.

— Вы… видите меня? — выдохнул он, забывая о «приличном» поведении.

— Я не настолько стара, чтобы ослепнуть до такой степени, — сухо сказала женщина. — Вопрос в том, кто ещё тебя увидит — и кто должен. Меня зовут Сая. Здесь меня зовут просто «служительница». Для тебя — я та, кто будет ругаться, если ты начнёшь превращаться в чайник у всех на виду.

— Все только и говорят о чайнике… — пробормотал он.

— Потому что хороший чайник в доме — половина счастья, — совершенно серьёзно ответила Сая. — Но ты — пока не половина счастья, а половина проблемы. Заходите.

Внутри храм был ещё скромнее. Маленький зал, несколько старых свечей, полка с свитками, скромный алтарь. Но воздух был другой. Здесь тень не чувствовала себя полной хозяйкой.

Рэн почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает.

— Ты уже видела сердце, Хана? — спросила Сая, когда они остались втроём, и дверь за ними закрылась.

— Да, — кивнула та. — И Рэн — тоже. Оно трескается. Через дороги, вырубки и… ещё кое-что.

— Чёрное, без лица, — добавил Рэн. — С нитями. Оно сидит на человеке по имени Ядзаки. Тянет из него страхи других и кормится ими.

Взгляд Саи стал жёстким.

— Ядзаки, — повторила она. — Землемер. Человек, которого прислали из столицы, чтобы «привести в порядок» наши тропы и поля. С ним работает несколько влиятельных купцов. И… кое-кто ещё.

— Кое-кто? — переспросила Хана.

— Есть у нас в городе Совет, — терпеливо пояснила Сая. — Богатые, важные, серьёзные люди. Недавно они начали говорить, что «суеверия мешают развитию», что «нужно меньше тратить на храмы и праздники, больше — на камень и железо». Я чувствую, как за этими словами стоит что-то холодное. Когда Ядзаки говорил перед ними, воздух был… пустым. Тени подступали ближе. Я не видела того, что сидит у него за спиной, но чувствовала.

— Я видел, — тихо сказал Рэн. — И это не дух леса и не лиса. Оно не пахнет ничем. Это… как дыра в запахах. Вкус ничто.

— Пожиратель, — кивнула Сая. — Хорошее имя дала ему твоя наставница, Хана. Он любит, когда в голове только счёты и графики. Когда чудесам говорят: «Уйдите, вы мешаете».

Она подошла к окну, отдёрнула бумажную штору. С улицы донёсся шум — толпа, голоса, звон молотков.

— Сегодня Ядзаки будет говорить снова, — сказала Сая. — На площади. Он собирает мастеров, кузнецов, купцов, крестьян — всех, кого можно убедить в выгоде новых дорог. Пожиратель любит такие собрания. Там легко вытаскивать из людей веру, как нитки из старой ткани. Вы пришли вовремя.

— Мы можем… просто сорвать ему речь? — с надеждой спросил Рэн. — Ну, чтобы у него штаны сами сползли или голос пропал.

— Если бы всё было так просто… — вздохнула Хана.

Сая повернулась к ним:

— Пожиратель силён там, где всё предсказуемо. Где люди заранее знают, что скажут и услышат. Любой сюрприз, любое искреннее «ах!» — бьёт по нему, как молот по тонкому льду. Ваша задача — устроить как можно больше этих «ах» прямо в тот момент, когда он будет тянуть нити.

Рэн оживился:

— То есть… нам нужно устроить самый большой кавардак в его жизни?

— С умом, — жёстко отрезала Сая. — Чтобы люди смеялись и удивлялись, а не бросались друг на друга с ножами. Пожиратель не разбирает, откуда шум: от праздника или от беспорядка. Любой страх ему на руку.

— Праздник, — задумчиво повторила Хана. — Сегодня вечером купцы устраивают угощение для всех, чтобы показать, какие они щедрые. Музыка, рис, рыба, сладости… Они хотят, чтобы люди связали праздник с их проектом дороги.

— Значит, мы свяжем праздник с чем-то другим, — сказал Рэн. — С тем, что живёт помимо их камня и железа.

— С духами, — улыбнулась Сая. — Именно.

Площадь Мидзуно к вечеру превратилась в кипящий котёл.

По краям — торговые лавки, навесы, жаровни, где шипела рыба. Детвора носилась между лотками, успевая и пирожок стащить, и в воду кому-нибудь брызнуть. Над всем этим гудела толпа: крестьяне из окрестных деревень, городские ремесленники, купцы, слуги, праздные зеваки.

В центре площади возвели временную деревянную сцену. На ней уже стояли пару важных господ в богатых кимоно, один с животом, похожим на барабан, другой с тонкой бородкой. Чуть поодаль — стол с кувшинами сакэ.

— Он ещё не пришёл, — тихо сказала Хана, выглядывая из переулка.

— Пожиратель или Ядзаки? — уточнил Рэн.

— Оба, — ответила она. — Но сначала мы увидим человека.

Они спрятались в тени дома неподалёку. Рэн щурился, привыкая к толпе. Здесь тень была густая. Но не та, что естественно ложится под навесами. Другая — липкая, вязкая. Она тянулась к сцене.

— Он уже здесь, — пробормотал Рэн. — Не Ядзаки. То.

— Чувствуешь? — спросила Хана.

— Как если бы кто-то вычерпал из воздуха все запахи, кроме дыма и жира, — скривился он. — И оставил только усталость и расчёт.

— Значит, начинать надо до того, как Ядзаки заговорит, — решила Хана. — Рэн, ты готов?

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от тех старых шутников-тануки, чьи истории рассказывали у костров.

— Родился готовым, — ответил он. — Но предупреждаю: я — плохой камень и не идеальная бочка.

— Зато ты — лучшая ниточка с сердцем тумана, — напомнила Хана. — Пошли.

Они разделились.

Хана, прижав к себе посох, растворилась в толпе, направляясь к дальнему краю площади, где стояла небольшая сцена для музыкантов. Рэн шёл вдоль лавок, как будто просто был подростком-слугой, посланным по делам. Он втянул хвост так глубоко, что тот, кажется, ушёл куда-то в область души, и старался не рычать, когда кто-нибудь наступал ему на стопу.

Пожирателя он чувствовал всё отчётливее.

Не глазами — тот ещё прятался. Не носом — у него не было запаха. Скорее, внутренним зудом. Как когда в шерсть попадает репейник, который сам не видишь, а он цепляется за каждое движение.

Наконец он увидел Ядзаки.

Тот поднимался на сцену в сопровождении нескольких горожан. Всё тот же чёрный наряд, чёткие движения, спокойное лицо. Он приветствовал знакомых лёгким наклоном головы, говорил что-то про «будущее города» — пока ещё просто, без пафоса.

И за его спиной — тень.

Теперь, в городе, она казалась крупнее. Как будто наелась от чужого неверия. Маска без черт, гладкая, как камень, смотрела куда-то сквозь людей. От маски в стороны расходились тонкие чёрные нити, как паутина. Они тянулись к головам в толпе, прыгали между плечами. Но пока — просто гладили, прислушиваясь.

— Фу, — тихо сказал Рэн.

— Видишь его? — сквозь шум донёсся голос Ханы — не ушами, а где-то внутри. Они сжали руки у водопада, и теперь тонкая ниточка связывала их мысли.

— Слишком хорошо, — отозвался он. — Хочется его треснуть.

— Подожди, — предупредила Хана. — Сначала — танец.

Слово «танец» он не сразу понял. Потом увидел.

На маленькой сцене справа от основной появилась группа детей. Девочки в пёстрых кимоно, мальчики в коротких жилетках, кто-то с барабанами. Они собирались исполнять праздничный танец, который в Мидзуно танцевали каждую осень — в честь удачного урожая. Обычно это было весёлое зрелище, но в последние годы, как рассказывала Хана, всё больше превращалось в формальность.

— Люди думают, что это просто развлечение для гостей, — объяснила она тихо. — Но когда-то это был настоящий обряд благодарности. Если мы вернём ему немного силы… Пожирателю это не понравится.

— Мне уже нравится план, — сказал Рэн.

Он вдохнул глубже, пытаясь нащупать внутри то, что чувствовал у водопада. Сердце тумана было далеко, но нити от него всё равно тянулись сюда — тонкие, уставшие. Он протянул к ним свой невидимый хвост, осторожно, как при знакомстве с чужой собакой.

«Эй, старик, — подумал он. — Нам здесь очень нужен немного твоего смеха».

Ответ пришёл слабым, но понятным откликом. Туман, который обычно по вечерам стелился вдоль реки за городом, шевельнулся. Невидимая прохлада вошла в улицы.

Когда первые удары барабана раздались над площадью, дым от жаровен вдруг повёлся странно. Он не поднимался ровной струйкой вверх, а завихрился, складываясь в крошечные фигурки: танцующие лисы, прыгающие рыбы, мелькающие между людьми маленькие мохнатые зверьки. Они были не слишком отчётливы, но достаточно явны, чтобы заметить краем глаза.

У детей тоже что-то изменилось. Их движения вдруг стали увереннее, живее. Девочка, которая минуту назад робко переступала с ноги на ногу, сейчас смеялась, кружась так, как будто под ногами у неё была не сцена, а верхушка огромного барабана. Мальчик с маленьким барабаном отбивал ритм громче, чем его учил наставник, но так, что даже старики у лавок начинали кивать головой.

— Хорошо… — шептала где-то в толпе Хана. — Ещё. Дай им ещё чуть-чуть.

Рэн выдохнул и, сам того не понимая, начал «подбрасывать» образы, как дрова в костёр. В памяти мелькали ночные пляски клана вокруг бочек саке, игры капп в прудах, когда те швыряли друг друга водяными шарами, сияющие фонари лис над тропой. Всё это течением ушло в дым.

Толпа гудела. Кто-то показывал пальцем на причудливые клубы дыма:

— Смотри, лиса!

— Где тебе лиса, просто ветер!

— А это что, енот? Да какой енот, ты много выпил!

Люди смеялись, тыкали друг друга локтями, дети визжали. И в этот момент Рэн почувствовал, как тонкие чёрные нити вокруг него дёрнулись.

Пожирателю не нравилось происходящее.

Он питался ровностью: когда люди стояли тихо, слушали гладкую речь, кивали. Сейчас каждый «ах» и «смотри!» рвал его паутину маленькими, но многочисленными разрывами. Он заворочался за спиной Ядзаки, пытаясь перетянуть внимание на себя.

И тут Ядзаки поднялся на главную сцену.

— Жители Мидзуно! — его голос, усиленный вниманием десятков людей, перекрыл шум барабанов. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы говорить о будущем. О дорогах, которые приведут в наш город богатство и славу, о новых возможностях для ваших детей…

Слова были правильными. Слишком правильными. Каждый слог ложился по полочке. Обычно люди от таких речей впадали в особое состояние — когда не думаешь, а просто киваешь, следуя за звуком. Пожиратель этого ждал. Его тёмные нити уже тянулись к открытым, доверчивым головам.

Рэн почувствовал, как что-то холодное касается и его собственной шеи.

На миг ему захотелось просто послушать. Не спорить. Признать, что Ядзаки, возможно, прав: дороги, порядок, отсутствие сюрпризов… это же удобно. Никаких ночных визитов духов, никаких мокрых от дождя ног. Всё по расписанию.

— Не спи, — резко прозвучал в голове голос Ханы. — Он тебя тоже тянет.

— Я… не сплю, — пробормотал Рэн, встряхивая невидимый хвост. — Просто… мерзко.

Он сосредоточился на собственных лапах. На том, как приятно чувствовать под ними землю, а не ровный настил. Вспомнил водопад, сердце тумана. «Маленький, но ниточка», — звучало в памяти. Он сжал зубы.

— Хана, — мысленно позвал он, — а если сделать наоборот?

— То есть? — откликнулась она.

— Не только дым и танцы. А… их самих, — он кивнул (для себя) в сторону духов, прячущихся по углам. — Ты говорила: многие здесь спрятались. Но они ещё есть. Если мы подтолкнём их… показать себя?

Повисла пауза. Потом Хана ответила:

— Это рискованно. Некоторые так напуганы, что могут выбросить слишком много разом. Люди могут испугаться. Пожиратель тоже может этим воспользоваться.

— А если показать… только тем, кто готов? — Рэн сам удивился возникшей мысли. — Сердце тумана ведь чувствует, кто смеётся, а кто считает. Я… могу чуть-чуть направить.

Где-то в глубине, за стеной воды, словно шевельнулось что-то древнее.

«Попробуй», — донеслось до него. Так, как дышит гора.

— Наставница бы сказала, что это безумие, — вздохнула Хана. — Но она же сама тебя сюда пустила. Ладно. Только будь аккуратен. Если почувствуешь, что людям страшно — отступай.

— Я… тануки, — напомнил Рэн. — Мы умеем останавливаться за шаг до того, как всё ломается. Обычно.

Он прошёлся взглядом по толпе. Не глазами — ощущением. Там, где тень пожирателя ложилась особенно плотно, люди стояли с каменными лицами, с застывшими глазами. Их мысли уже утягивали в сторону ровных дорог и жирных кошельков. Но были и другие пятнышки — как лужицы света: дети, которые всё ещё пытались повторять движения танца, хотя его уже не было; старик, что тихо подпевал под нос забытый обрядовый напев; молодая женщина, смотревшая не на сцену, а на заходящее над крышами солнце.

К ним он и потянулся.

Тихим внутренним шёпотом, не словами, а намёком, он дотронулся до каждого: «Смотри внимательно. Сейчас будет интересно».

Потом — сделал то, что у него получалось хуже всего, но от этого, возможно, и было страшнее для тени: попытался создать иллюзию честно.

Он не превращал людей в лягушек и не рисовал в воздухе драконов. Он всего лишь… слегка подвинул занавес, который отделял видимое от невидимого.

Для мальчишки, скучающего у лавки с сушёной рыбой, это выглядело так: вдруг за спиной Ядзаки он увидел огромный силуэт, словно нарисованный чёрной тушью на небе. Маска без лица, нити… Он вдохнул — и от неожиданности уронил сушёную рыбину. Его отец обернулся, ничего не увидел — только ругнулся.

Для старика с песней — по-другому: прямо на сцене, рядом с Ядзаки, он увидел мимолётный образ старого божка-охранителя дороги: в соломенной шляпе, с хитрой улыбкой, с тяжёлым посохом. Божок смотрел на Ядзаки, потом на людей… и качал головой. Старик хрипло засмеялся, хотя ничего не сказал.

Для женщины, глядящей на солнце, иллюзия стала почти не иллюзией: на краю крыши, в золотых лучах, сидела лиса и внимательно смотрела ей в глаза. Женщина моргнула, и лиса исчезла, но ощущение «кто-то ещё есть» осталось.

Таких маленьких «подсказок» было десятки. Рэн не мог управлять каждым. Он лишь приоткрывал щёлку — а дальше духи сами решали, высунуться или нет. Многие всё ещё боялись. Но кое-кто делал шаг.

И каждый такой шаг отбирал у пожирателя ещё немного пространства.

Ядзаки тем временем продолжал:

— …дороги откроют нам торговлю с другими городами. Ваши дети смогут учиться в столице. Вы перестанете зависеть от прихотей погоды и капризов старых богов…

Последние слова прозвучали особенно чётко. Пожиратель явно любил эту фразу. Чёрные нити потянулись вперёд, пытаясь поймать кивок в чьих-то глазах.

И именно в этот момент прямо над сценой что-то вспыхнуло.

Сначала это было просто отражение заходящего солнца. Потом — странный отблеск в дыму. Потом отблеск вытянулся, закружился, и на глазах у сотен людей над Ядзаки нарисовалось огромное лицо. Не лицо человека — пасть каменной маски, как у старых храмовых львов. Только в глазах у неё были не пустые прорези, а живой, насмешливый огонь.

Маска наклонилась к Ядзаки и… высунула каменный язык.

Рэн чуть не упал от удивления.

— Это не я! — мысленно вскрикнул он.

— Знаю, — отозвалась Хана. — Это… сами.

«Сами» — это были духи города. Те, кто годами сидел в каменных львах у ворот, в выцветших рисунках на фонарях, в трещинах мостовой. Они почувствовали щёлку и не упустили шанса. Им тоже надоело быть невидимыми.

Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся. Кто-то перекрестился.

Ядзаки, до того говорящий так ровно, впервые сбился. Его глаза на миг метнулись наверх. На мгновение Рэн увидел: он тоже видит. Не маску — реакцию людей. Ощущает, как его речь перестаёт держать внимание.

За его спиной пожиратель взвыл — беззвучно, но так, что у Рэна зазвенело в голове. Тёмные нити забились, как змеи, попавшие в кипяток. Они пытались укрыться, обвиться вокруг головы Ядзаки плотнее.

И тут Рэн понял одну важную вещь.

Пожиратель не управлял Ядзаки. Он не дёргал им, как куклой. Он… предлагал. Подталкивал. Давал удобные мысли в нужный момент. Тот сам выбирал — слушать или нет. И до сих пор слушал очень внимательно.

— Если мы просто порвём нити, — догадался Рэн, — он найдёт другого. Нужно, чтобы сам Ядзаки… оттолкнул его.

— И как ты собираешься заставить его передумать? — напряжённо спросила Хана. — Это не лесной зверёк, чтобы его только хвостом щёлкнуть.

Рэн смотрел на человека на сцене. На его тонкое лицо, чуть сжатые губы, на пальцы, крепко сжимающие свиток. Ядзаки казался уверенным. Но сейчас, когда маска-божок высунула язык, а толпа загудела, в его взгляде мелькнуло что-то знакомое.

Сомнение.

Мгновение — но было.

«Ты тоже когда-то верил во что-то, помимо своих линий, да?» — подумал Рэн. — «Была же у тебя детская сказка, от которой у тебя глаза горели».

Ниточка.

Он уже протягивал свои ощущения к детям и старикам. Чем Ядзаки хуже? Пожиратель, конечно, сидел у него на шее, как тяжёлый плащ, но плащи иногда скидывают.

Рэн аккуратно, почти незаметно, дотронулся внутренним «запахом» до человека на сцене. Не к словам, не к мыслям — к самому глубинному, что когда-то лежало под ними.

И увидел.

Мальчишка в грязном кимоно в маленькой деревне. Небогатый дом. Отец, меряющий шагами поле, мать, считающая горсти риса. Ночью — разговоры взрослых: «Если бы была дорога, мы бы могли продавать урожай в городе…». Мальчишка слушает, сжимая кулаки. В уличном свете — фигурка дорожного божка с отбитым носом. Мальчишка кланяется ему и шепчет: «Если я выучу все линии и правила, если стану землемером, я помогу. Сделаю, чтобы больше никто не зависел от капризов».

Ядзаки действительно верил, что делает добро. Пожиратель просто аккуратно вычеркнул из его мира всё, что было связано с «капризами» — и с живым.

«Дурак», — с неожиданной мягкостью подумал Рэн. — «Ты просто выбрал слишком прямой путь».

Он не умел говорить так, как говорили мудрецы. Но он умел показывать.

И он показал.

Через тончайшую ниточку, пробившуюся между слоями тени, он отправил Ядзаки крошечный образ: дорога, по которой идут не только телеги с товарами, но и… святые, и духи, и дети, играющие с кем-то невидимым. Мост, на перилах которого сидит каменный лев и подмигивает купцу. Водопад, у которого не ломают камни, а строят рядом площадку, откуда можно смотреть на брызги, как на фейерверк.

Дорога не как нож, а как верёвка, связывающая разные чудеса.

Ядзаки вздрогнул. На миг его губы прекратили говорить.

Пожиратель взревел, обвивая его голову плотнее. Прямо за его спиной маска тени исказилась, тонкие нити потянулись к Рэна, пытаясь схватить, разорвать, перегрызть.

И тут в толпе кто-то громко выкрикнул:

— Господин Ядзаки! А по вашей дороге духам тоже ходить можно будет?

Толпа засмеялась. Кто-то поддержал:

— Да, да! А то они обидятся, что их старые тропы срезали! Придут к вам ночью и перевернут все ваши чертежи!

Вопрос был шуткой. Но в нём была искренность. Люди смеялись не только над словами, но и над мыслью, что духи — существуют. Это «может быть» ударило по пожирателю сильнее, чем любая молитва.

Ядзаки, ещё секунду назад готовящийся к очередной гладкой фразе, посмотрел на смеющихся людей. На маску в дыму. На каменного льва, который, казалось, вот-вот подмигнёт ему с карниза.

Он видел, как под его ногами шевельнулась тень. Задержал на ней взгляд.

— Если духам будет удобно, — неожиданно громко сказал он, — они сами найдут дорогу.

Толпа загудела. Кому-то показалось, что это просто удачная шутка. Кто-то почувствовал в словах что-то ещё. А пожиратель… пошатнулся.

Он не ожидал даже такой малости. Это был микро-отказ. Крошечное «я не буду говорить, что их нет». Но для существа, которое питалось «нет никого, только мы», даже это было ударом.

Рэн ощутил, как одна из чёрных нитей, тянущихся от маски к голове Ядзаки, лопнула. С треском, который никто, кроме него с Ханой, не услышал.

Пожиратель метнулся.

Он ринулся не в сторону людей — там было слишком много шума и неожиданностей, — а прямо на того, кто стал источником этого беспорядка. На Рэна.

Мир вокруг на мгновение потемнел. Всё — звук, запах, свет — будто убрали на полступени. Осталась только гладкая, холодная поверхность маски, нависшая над самим его сознанием.

Только шум, только хаос, только лишние линии, — зашептало что-то холодное. — Ты мешаешь порядку. Ты — ошибка в узоре. Тебя нужно вырезать.

Рэн почувствовал, как его маленький хвост-нить, связанный с сердцем тумана, натягивается до боли. Если тень его перережет, он останется один — без леса, без водопада, без Ханы.

— Эй, — хрипло сказал он прямо в пустоту. — Я — не линия. Я — пятно. Попробуй меня вытереть.

Он не был мастером в мысленных схватках. Он вообще редко думал дальше следующей шутки. Но одна вещь у него получалась всегда: когда его пытались загнать в жёсткую форму, он вываливался за край.

Тень давила. Она пыталась заставить его поверить, что всё, что он видел — лес, сердце, духи — лишь странные сны. Что настоящим являются только мосты, дороги, чертежи. Что никакого «маленького, но ниточки» нет.

— Ага, — процедил он. — Скажи это моему хвосту.

И — распахнул. Не глаза, не рот — весь себя. То, что он прятал даже от собственных сородичей: ту честность, за которую его ругал вождь. Неспособность до конца исчезнуть. Нежелание быть «просто камнем».

В этом не было логики. Не было удобства. Не было чётких линий. Было только: «Я — есть. Я — такой. Если тебе не нравится, это твоя проблема».

Тень, столкнувшись с этим, на миг замерла. Она привыкла к страхам и сомнениям. К жадности и усталости. К желанию спрятаться. Но чистое, бесстыдное «я есть», ещё и полосатое — было для неё как кислота.

В эту щель хлынуло что-то ещё.

— Не смей трогать моего проводника, — прозвучал внезапно холодный, но очень живой голос.

Это была Сая.

Где-то на краю площади она ударила посохом о камень так, что звук прошёл мурашками по мостовой. Бумажные ленточки вспыхнули белым светом. Обычным глазом можно было увидеть только небольшую вспышку. Но для тех, кто хоть чуть-чуть был связан с невидимым, это было как вспыхнувший молнией знак.

Старые боги города — выцветшие, забытые, запылённые — подняли головы.

Каменные львы при воротах чуть дрогнули. Фонари с потускневшими рисунками лис снова засияли. Даже кривой божок дороги, висящий на гвозде у какого-то склада, усмехнулся во весь свой облупленный рот.

Пожиратель вдруг понял, что он больше не в пустом городе, где его не видят. Он — среди десятков глаз.

И отступил.

Не исчез — это было бы слишком легко. Но его маска словно поблёкла. Нити от Ядзаки ослабли ещё чуть-чуть. Часть паутины, которая оплетала площадь, растворилась, утекла куда-то к ближайшим каменным стенам, прячась глубже.

Дыхание вернулось.

Шум ярмарки снова стал шумом, а не гулким эхом. Солнце, клонившееся к закату, вдруг пробилось сквозь дым, осветив сцену.

Ядзаки стоял, сжимая свиток. Он не понял, что произошло. Но он чувствовал — это было видно по тому, как дернулся уголок его губ, — что что-то в его речи больше не работает.

— …и, конечно, — продолжил он уже менее уверенно, — мы учтём, э-э, традиции… города. Храмы… дороги… должны сосуществовать.

Фраза получилась корявой. Но очень важной.

Где-то внутри Рэн улыбнулся.

— Это только начало, — сказала Хана, выбираясь из толпы и подходя к нему. — Пожиратель не уйдёт за один вечер. Но теперь он знает, что тут не пусто. И Ядзаки… уже не совсем его.

— Значит, будем дальше портить ему планы, — довольно ответил Рэн. — Я ещё даже не начинал превращаться в чайник.

Хана закатила глаза:

— Только не в центре площади, прошу.

— Ладно, — великодушно согласился он. — Начнём с чего-нибудь скромного. С городского совета, например.

Он посмотрел на сцену, где важные господа тихо перешёптывались, пытаясь понять, как так вышло, что их идеальная презентация превратилась в странный вечер с маской в дыму и неудачной шуткой про духов.

За их спинами по-прежнему шевелилась тень. Она была злее, острее. Но уже не такая уверенная.

Она облизнулась пустыми губами маски, как будто запоминая вкус полосатой наглости.

И Рэн понял: настоящая игра только началась. В лесу они подлатали сердце. В городе им предстояло переплести заново множество нитей — людских, духовных и теневых.

Хорошо, что он был плохим камнем.

Камни лежат. А он — собирался танцевать.

Вместе с туманом, Ханой и всеми теми, кто ещё помнил, что в мире должно быть место не только для ровных линий, но и для полосатых хвостов.