Смена

Шёл девяносто второй год. Мне девятнадцать лет, я студентка факультета иностранных языков *** государственного университета. У меня на руках девятимесячный сын. Муж сгинул в неизвестном направлении. В общем, как вы поняли, я в desperate financial situation, а по-русски — мне отчаянно нужны деньги ещё вчера.

Маленькие кожаные ботиночки скоро станут Димке малы, а он как раз учится ходить. Пластиковая ложечка не сегодня завтра в коробке с детским питанием коснётся дна. И это самое страшное, потому что ботиночки пока терпят, а ребёнка надо кормить четыре-пять раз в день, несмотря на то что моя стипендия закончилась, а маме задерживают зарплату.

Был один вариант, который Нинка Лакшёнова, моя бывшая одноклассница, как-то мне предлагала. На тот момент он показался мне, бывшей отличнице, увлеченной театром и литературой, дичью. Я надела плащ и кроссовки и, удостоверившись, что Димка сладко спит, отправилась в соседний подъезд к Нинке.

Нинка провела меня в кухню, где мы уселись на новые, недавно купленные деревянные табуреты. Они смотрелись как два принца в квартале нищих. Были здесь и другие вещи, которые красноречиво говорили о растущем благосостоянии Нинки. На широком подоконнике стоял кухонный комбайн.

— Работать можно по вечерам. Платят хорошо. Можно даже аванс попросить, если совсем туго. Но никаких отгулов, прогулов, «ребёнок заболел» и прочей лабуды, — Нинка многозначительно посмотрела на меня.

— Димка не болеет, а если вдруг заболеет, то мама посидит, — сказала я.

— Точно посидит? Мне ведь придётся поручиться за тебя.

— Точно.

— Ну смотри, там люди серьёзные работают. Девочку, на чьё место ты пойдёшь, выгнали за то, что пришла на работу выпившей.

Захотелось сказать, что нечего сравнивать тёплое с мягким, но внимание зацепилось за слово «пойдёшь». Оно относило вопрос в разряд решённых. Чувствуя прилив радости, я просто обняла Нинку.

— Ну ладно, ладно, — Нинка и ткнулась мокрым от слёз носом мне в щеку. — Идём сегодня вечером. Захвати с собой крем для рук. После стольких часов в воде они сохнут.

Она показала красные, покрытые цыпками руки с коротко обстриженными ногтями. Раньше у Нинки всегда был маникюр, особенно она любила перламутровые лаки.

— Ну всё, Маш. Через час выдвигаемся. Смена шесть часов.

На старом дребезжащем автобусе мы с Нинкой приехали на окраину *** района. В пяти минутах ходьбы от остановки в тени сумрачных от пыли елей пряталось двухэтажное здание бывшей столовой. Огромная стеклянная витрина первого этажа, на котором располагался обеденный зал, изнутри была задёрнута плотными чёрными шторами, чтобы нельзя было рассмотреть, что делается внутри.

— Маме что сказала? — спросила Нинка.

— Что буду в столовой работать.

— Ну, как бы и не соврала.

— Как бы да, — сказала я и почему-то подумала об ослепшем здании.

Мы подошли со двора к чёрному входу. На чёрной, закрытой стеклом табличке золотыми буквами было написано: «Общественный комбинат питания № 2». Внутри сидящий в каморке вахтёра дед грозным голосом спросил:

— Куда намылились, девчата?

— Ослеп, что ли, Иваныч? — ответила Нинка.

— А, Лакшёнова, это ты, — разулыбался дед. — А это кто с тобой?

— Вместо Бубликовой, — сказала Нинка, и мы пошли дальше.

После непродолжительных блужданий по коридорам мы оказались в большом зале, стены в котором до самого потолка были выложены белой покоцанной плиткой. Вдоль стены стояло шесть хромированных моек на ножках, за ними — стол со щётками, мылом и пачками соды. В углу возвышались металлические стеллажи для посуды. Ещё было две двери. Возле одной стояла тележка с наваленными грязными пустыми бутылками. Из другой вышла женщина средних лет в грязном халате и платке.

Придирчиво осмотрев меня с ног до головы, она спросила у Нинки:

— Это она?

— Меня Маша зовут, — вступилась я.

Мне не нравилось, когда при мне говорили обо мне же в третьем лице.

— А меня Ирина Владимировна. Я тут работу распределяю. Хлипковатая ты какая-то, Маша. Работала раньше?

— Немного. Тексты переводила.

— Ой, мамочки, — засмеялась Ирина Владимировна. — Ой насмешила. Тексты она переводила. Тут не тексты, тут пахать надо. А чего бросила свою работу?

— Непостоянная. То пусто, то густо, но чаще — пусто, — сказала я.

— Ну да, тексты — это тебе не водка-хлеб-селёдка, — она снова загоготала от своей остроты.

Отсмеявшись, Ирина Владимировна вытерла слёзы, выступившие в уголках маленьких серых глазок, и сказала:

— Ладно, Нинка, смешная твоя деваха, покажи её Руслану. Если согласится, то берём, всё равно сейчас нет никого. Ответственность на тебе.

— Не парься, — сказала Нинка, пока вела меня к таинственному Руслану. — На самом деле Ирка добрая. Она раньше здесь же и работала, пока завод, к которому столовка относится, не закрыли.

Руслан оказался смуглым, невысоким, но энергичным парнем лет двадцати семи. Во дворе бывшей столовой он что-то выговаривал водителю грузовика. Рядом с ним стояло ещё несколько мужчин, одетых, как и он, в кожаные куртки. Все курили.

Мы подошли к ним, и Нинка буркнула:

— Вот.

Руслан с интересом глянул на меня и уточнил:

— Мойщица?

— Ну, — ответила Нинка.

— Как зовут? — Он продолжал сверлить меня взглядом своих тёмных влажных глаз, при этом словно что-то вспоминая.

— Маша.

— Точно, — Руслан щёлкнул пальцами и улыбнулся. — А я думаю, на кого ты похожа. А ты Маша из фильма про Петрова и Васечкина.

Он посмотрел на Нинку, словно ожидая подтверждения, та пожала плечами. Ну, может быть, что-то отдалённо общее и есть, но если вам кажется, что похоже, то пусть будет похоже. Начальнику виднее.

— Да-а, классный был фильм. Не пьёшь, Маша? — спросил он у меня. — Не люблю, когда женщины пьют. У меня мать пила.

Я вдохнула терпкий дым, витающий в воздухе, собираясь ответить, и закашлялась. Кажется, все курили «Кэмел».

Усмехнувшись, Руслан произнёс:

— Судя по всему, нет. Маша не должна пить. Ладно, пойдёт, — сказал он Нинке, а мне: — Приступай сегодня. Зарплата после каждой смены.

Руслан отвернулся, тут же забыв про нас. У него было полно проблем, которые требовали незамедлительного решения. Кажется, на этом моё трудоустройство закончилось. Железная рука, сжимающая моё сердце, расслабилась. Я даже почувствовала что-то отдалённо напоминающее радость. Условия меня устраивали в плане денег. О том, что я буду шесть часов без перерыва мыть бутлегерам бутылки для палёной водки, я старалась не думать. Нинка уверила, что эту водку сами Руслановы дружки пьют и всё нормально. Значит, качественная.

«Я тебе говорю: лучше, чем с заводов официальных», — вспомнились Нинкины уговоры.

Мы вернулись в посудомойню. Мыть бутылки в первый день мне не дали.

— Становитесь на «соскребашки», — велела Ирина Владимировна.

Она выдала Нинке и мне ножи и отправила нас в дверь, возле которой стояла тележка с бутылками. К этому времени в посудомоечной появились другие женщины. Надев халаты и резиновые перчатки, они становились возле моек.

За дверью оказалось подсобное помещение. В нём под самым потолком было окно. Из незакрывающейся створки несло сентябрьской сыростью. Возле стены один на другом стояли деревянные ящики. Нинка взяла из пирамиды один и села на него.

— Мне сказали тебе всё объяснить. Но объяснять тут нечего. Берёшь бутылку и отскребаешь этикетку, потому и название такое — «соскребашки».

Я стояла с поникшими плечами. Во мне боролись две картины. Одна — это полупустая пачка детского питания «Бэби Папа», вторая — лицо жены насмерть отравившегося польским «Роялем» мужика из соседнего дома. Я ещё могла уйти.

— Нет, — протянула Нинка, вдруг всё поняв. — Только не это. Я же поручилась за тебя.

И это меня тоже мучило.

Нинка села на ящик и приступила к работе, а я всё никак не могла сделать выбор.

Через приоткрытую дверь из нашей каморки были видны стоящие возле моек женщины в халатах. Они весело переговаривались, иногда отпуская незамысловатые шутки. Их руки при этом не переставали мыть бутылки, действуя словно сами по себе. Лилась на пол вода вместе с пеной. Потом двое мужчин притащили тяжёлый ящик и с грохотом опустили его на пол. Зашёл Руслан и позвал Ирину Владимировну.

И вдруг всё моментально изменилось, я почувствовала это шестым чувством. Воздух в моечной наполнился напряжением и опасностью, стал грозовым. Послышался топот ног. В зазоре между дверью и косяком замелькали мужчины, одетые в чёрное. Кто-то из женщин тихо и буднично охнул. Покатилась, упала на пол и разбилась бутылка, а потом помещение наполнилось криком и визгом женщин. Следом зло и грязно стали ругаться мужчины. Глухие удары заставили их замолчать. Команду Руслана заставили опуститься на пол. Мне были видны ноги лежащего человека — в синих сопливых штанах с лампасами, в остроносых туфлях.

— Где Руслан? — спросил весёлый мужской голос.

Никто не отвечал. Было только слышно, как рыдают женщины.

— Тихо, тётеньки, не воем! Вам-то что, родным? Мыли днём для одних, вечером — для других. Ничего не поменяется, только лучше станет. Сейчас только Русланчика найдём.

— Хер тебе! — подал голос кто-то из команды Руслана, его тут же заставили замолчать.

— Пацанов — на улицу, — отдал команду весельчак. — Тётенек — допросить.

Мужчин тычками заставили встать и погнали к двери.

Мы с Нинкой переглянулись и, не сговариваясь, одновременно приложили указательный палец к губам, призывая друг друга к молчанию. Нинка схватила пару ящиков и бесшумно поставила их возле двери, но таким образом, словно их кто-то неаккуратно здесь бросил. Сев на корточки, мы максимально вжались в стену. И вовремя — дверь распахнулась, и кто-то заглянул в помещение. Меня здесь нет. Господи, пожалуйста, сделай меня незаметной. Не знаю, о чём думала Нинка. Это было так странно: ещё два часа назад каждая из нас была дома в тепле и уюте, а теперь мы оказались втянутыми в криминальные разборки.

Нескончаемая секунда прошла, заглянувший в помещение крикнул:

— Кладовка какая-то! Пусто!

Дверь наконец-то закрылась. Мы перевели дух. Я подумала о том, что мне нужно домой, просто очень нужно домой — к сыну. Я аккуратно взяла ящики и поставила один на другой в стопку собратьев возле стены с окном. Мы подняли взгляды. Окно под потолком выходило на задний двор, куда сейчас повели команду Руслана. Но оно было на самом углу здания, к тому же прикрыто кустами, поэтому казалось самым лучшим выходом из ситуации, в которой мы оказались.

Конструкция обрушилась, когда Нинка встала на второй ящик. Она полезла первой, потому что была сильной и могла меня подтянуть.

Ящики с грохотом посыпались на пол. Несколько штук упало на Нинку.

— Чёрт! — выругалась она вслух, скрываться было бессмысленно. — Ну почему нам сегодня так не везёт?

Дверь распахнулась, и на пороге появился парень: высокий, вихрастый, со светлой щетиной на подбородке.

— Ну и кто там? — послышался из-за его спины весёлый голос, который я уже ненавидела.

— Димка... — только и смогла я пролепетать, глядя в зелёно-ореховые глаза того, кто стоял передо мной.

Это был Димка Векшин, с которым мы учились вместес первого по девятый класс. В шестом он списывал у меня сочинения, в седьмом — мы играли за одну волейбольную команду в пионерском лагере, а в восьмом — почти поцеловались во время новогоднего праздника в пыльном закулисье школьной сцены.

— Маша! Нинка? — его брови удивлённо взлетели вверх, мы бросились к нему как к своему спасителю.

Через сорок минут я и Димка сидели в его машине во дворе перед моим домом. Нинка осталась в столовой дорабатывать смену под руководством Ирины Владимировны, которая, быстро оправившись от произошедшего, работала теперь на нового хозяина. Я же предпочла уйти.

— Твоя мама в окне, — сказал Димка.

Я посмотрела на светящееся жёлтым электрическим светом окно родной кухни. В нём действительно появилась моя мама. В цветастом халате она ходила от холодильника к шкафу — наверное, что-то готовила.

— А ты куда-то потерялся после девятого класса, — вдруг сказала я неожиданно для себя, хотя до этого момента хотела просто его поблагодарить и уйти.

— Ну да, так получилось, — ответил Димка. — А ты?

— Я в институте учусь на инязе.

— Здорово. Я так и думал, что ты куда-нибудь поступишь.

Мы немного помолчали.

— Не надо тебе в это лезть, — вдруг сказал Димка. — Ты же Маша.

— Угу, из Петрова и Васечкина. Хотя и Машам деньги нужны. Но я уже и сама поняла, что не смогу.

В окне квартиры появилась мама с моим сыном на руках. Из кружевного абажура под потолком на них лился тёплый, уютный электрический свет.

— А это кто? — удивлённо спросил Димка, глядя на них.

— Мой сын. Тоже Димкой зовут. Правда, мама предпочитает звать Митей.

— Сын... — не понял Димка. — Ты замужем?

Я потянула на себя ручку двери, решив, что пора уходить. Щёлкнул замок.

— Дима, спасибо тебе большое за... — я подбирала слова. — За сегодня.

— Маша, стой, — Димка потянулся и схватил меня за руку. — Погоди, пожалуйста.

Я повернулась и посмотрела в зелёно-ореховые глаза. Свет от дворового фонаря падал на машину, освещая и часть салона.

— Почему тогда за кулисами мы так и не поцеловались? Я потом думал иногда об этом.

— Я тоже иногда думала. Нам было по тринадцать, о чём тут говорить!

— Ну да, ну да... Мне вообще-то на тот момент — четырнадцать. Телефон у тебя тот же?

— Да, — я закрыла дверь и быстрым шагом направилась к подъезду, слушая, как за спиной заводится и отъезжает машина. Я спешила домой, меня там ждали самые близкие мне люди.

Телефон зазвонил через неделю, густой баритонистый голос в трубке спросил меня. Оказалось, что торговой фирме требуется переводчик. Эта работа выручала нас с мамой следующие пару лет. Димка Векшин так и не появился, а позже я услышала, что он уехал из города во время какой-то заварушки, и следы его потерялись. Нинка через пару лет оказалась на севере, удачно вышла там замуж, родила двоих детей. Мужа моего, моего бедного мальчика, хотя он уже тогда и не был моим, нашли в лесу в девяносто четвёртом совершенно случайно, как это и бывает. Он ехал с вахты к своей новой семье с большой суммой денег в карманах.

Димку Векшина я увидела двадцать пять лет спустя. Поставив свою машину на парковке в центре у Мега-молла, я вдруг поймала себя на ощущении, что на меня кто-то смотрит. Я медленно повернулась вокруг своей оси в поисках источника этого чувства и наткнулась взглядом на гладко выбритого, подтянутого мужчину в синем костюме, синей же рубашке, при галстуке с кожаной папкой в руках.

— Дима, надо купить продукты, — женщина с распущенными по плечам золотистыми волосами вылезла из салона авто и встала рядом с ним.

По взгляду Векшина я поняла, что он узнал меня. В его зелёно-ореховых глазах отражалось августовское солнце. Я улыбнулась и, развернувшись, пошла к Мега-моллу.

— Кто это? Ты знаешь её? На актрису какую-то похожа.

Чтобы не слышать, что Векшин скажет этой женщине в ответ, я прибавила шагу. Августовское солнце тихо грело мне лицо, на душе было немного грустно.