Смена в «Кукухе»

Утро началось обычно. Холодильник голосом Смоктуновского читал «Войну и мир». Том четвёртый, эпилог, Наташа Ростова рожает четвёртого. Холодильник делал это каждое утро, и я уже давно не обращал внимания. Единственное, что бесило — он всегда начинал с середины.

— Наташа вышла замуж ранней весной 1813 года, — вещал он басовито, — и к 1820 году у неё было уже три дочери…

— Переключи на что-нибудь другое, — попросил я, жуя бутерброд.

— Не могу, — ответил холодильник. — Лицензия только на Толстого. И на рекламу фейхоа.

— Слушай, а зачем вообще тебе читать? Ты же холодильник.

— А ты зачем существуешь? — философски заметил холодильник. — У каждого своё предназначение. Кто-то морозит пельмени, кто-то озвучивает классику. Между прочим, Смоктуновский лично утверждал этот голосовой пакет.

— Он умер в 1994-м.

— И что? Голос-то остался. Кстати, у тебя на дверце повестка.

Я посмотрел на морозилку. Там, прилепленная магнитом в виде кота, висела бумажка. Настоящая, с гербом и печатью.

«Гражданин Лосев Сергей Игоревич. Явиться в пункт "Г" для прохождения аттестации на должность воспитателя. С собой: сменная обувь, справка об отсутствии судимости, чувство юмора (обязательно)».

— Это что за хрень? — спросил я.

— Не знаю, — сказал холодильник. — Мне просто принесли и попросили передать. Почтальон был вежливый, хотя и без головы.

— В смысле — без головы?

— Ну, голова у него была, просто отдельно. В пакете. Сказал, так удобнее разговаривать по мобильному, потому что руки заняты.

Я решил, что это не моё дело. В конце концов, я филолог. Я привык к странностям. Моя дипломная работа называлась «Глаголы движения в "Слове о полку Игореве" как отражение миграционной политики половцев». После такого уже ничему не удивляешься.

Пункт «Г» оказался в подсобке «Пятака». Между гречкой и тушёнкой. Я протолкался мимо стеллажей, постучал в дверь с табличкой «Служебное помещение. Посторонним вход разрешён, но нежелателен».

— Войдите! — крикнули изнутри.

За дверью была маленькая комнатка, заваленная коробками. За столом сидела девушка с сигаретой. На ней был халат воспитателя, на халате — бейджик: «Римма Сергеевна, старший воспитатель сферы "Кукуха"».

На столе лежала книга: «Как перестать орать на детей, если дети могут превратить тебя в таракана».

— Лосев? — спросила она, даже не подняв головы. — Проходи. Садись на ящик с апельсинами. Только не раздави, они импортные, за них завхоз меня убьёт.

— Я по повестке, — сказал я, присаживаясь на ящик. — Мне сказали, я должен стать воспитателем.

— Должен, — кивнула Римма. — У нас нехватка. Прошлый воспитатель выбыл.

— Уволился?

— Можно и так сказать, — она подняла глаза. В них читалась такая усталость, будто она видела, как время расплетается в обратную сторону. — Его подопечный заставил его поверить, что он — персонаж детской сказки. Теперь мужик бегает по городу, пытается снести кирпичные здания. Думает, что он волк.

— Это надолго?

— Пока не наиграется, — Римма пожала плечами. — Может, неделю, может, год. В прошлый раз одному внушили, что он — чайник. Он три месяца стоял на плите и свистел, когда закипал. Хорошо, хоть газ не включали.

— А что это за дети такие? — спросил я, начиная подозревать, что это не обычный детский сад.

Римма посмотрела на меня как на человека, который только что спросил, бывает ли снег зимой.

— Ты хоть в курсе, куда пришёл?

— Мне сказали — воспитателем.

— Воспитателем в Сферу, — уточнила Римма. — Ты слышал когда-нибудь про Особей?

— Это которые в бассейне плавают?

— Нет, это которые реальность вокруг себя гнут. Короче, слушай сюда. Есть такие дети. Выглядят как обычные, но на самом деле — сгустки чистой силы. Пока они думают, что они просто дети — всё нормально. Как только кто-то из них поймёт, что он бог — начинается хаос.

— Какой именно?

— Разный. Один понял в прошлом году. Теперь он — мэр областного центра. Хороший мэр, дороги ремонтирует, но, каждое утро требует, чтобы ему приносили жертвенных козликов. А где я в городе найду козлика в восьмом часу утра?

— И что, много таких?

— Трое в группе. Глаша, Паша и Митя. Глаша — девочка с бантиками. Если она обидится — в радиусе ста метров начинает работать не физика, а её настроение. Паша — вечно недовольный. Если он говорит «не хочу» — материализуются последствия. Скажет «не хочу в школу» — всё, школ больше нет. В прошлый раз сказал «не хочу дождя» — у нас три месяца засуха была, даже водопроводные трубы плакали.

— А третий?

— Митя, — Римма вздохнула. — Митя — тихий. Сидит в углу, смотрит на руки, ни с кем не разговаривает. И это самое страшное.

— Почему?

— Потому что тихие или гении, или психопаты. А в нашем случае — и то, и другое. Мы подозреваем, что он уже всё понял. Просто прикидывается тупым, чтобы мы к нему привязались. Классическая детская манипуляция, только на уровне вселенной.

— А что будет, если он поймёт?

— Увидишь, — Римма встала. — Пошли. Примерочная сзади.

Она толкнула стену с чипсами. Стена открылась. За ней оказалось пространство, которое я сначала принял за детскую площадку. Мягкие разноцветные пазлы на полу, пластиковые буквы размером с человека, парящие в воздухе. И в углу — трёхметровый кролик, который сидел и смотрел в стену.

— Это предыдущий воспитатель? — спросил я.

— Он самый, — кивнула Римма. — Теперь он кролик. Или волк. Он уже и сам не помнит. Не трогай его, а то начнёт петь песенку про то, как его бросила хозяйка. Длится это три часа.

— А как же его вернуть?

— Никак. Смирись, — Римма похлопала меня по плечу. — Правило первое: ты не воспитываешь их. Ты воспитываешь реальность вокруг них, чтобы они не поняли, кто они на самом деле. Как только поймут — ты станешь кроликом. Или чайником. Или депутатом.

— А зарплата? — спросил я, потому что филологи всегда спрашивают про зарплату.

— Как у воспитателя. Плюс надбавка за вредность.

— А вредность в чём?

— В том, что каждый день ты рискуешь быть стёртым из реальности, потому что капризному богу не понравилась твоя улыбка, — Римма улыбнулась. — Но гречка в столовой бесплатная.

— Идёт, — сказал я.

***

Меня определили в группу. Утро. Дети сидят за столами. Глаша — розовое платье, бантики, ангельское личико. Паша — вечно набыченный, смотрит исподлобья. Митя — в углу, рисует.

— Дети, познакомьтесь, это ваш новый воспитатель, Сергей Игоревич, — объявила Римма и быстро свалила, оставив меня одного.

— Здравствуйте, — сказал я бодро. — А давайте знакомиться?

— Скучно, — сказал Паша.

И в этот момент я почувствовал, как воздух в комнате стал тяжёлым. За окном что-то грохнуло. Я выглянул — на стоянке перед детсадом стоял грузовик. Большой. С надписью «СКУЧНО». Из грузовика выгружали мешки.

— Это что? — спросил я.

— Это Паша сказал «скучно», — объяснила Глаша с милой улыбкой. — Теперь скучно будет везде. Даже в соседнем районе.

— А как это убрать?

— Никак, — сказал Паша. — Я так хочу.

Я вспомнил, чему учила Римма. Не бороться. Договариваться.

— Слушай, Паша, — сказал я. — А ты знаешь, что если сейчас не убрать этот грузовик, то завтра приедет ещё один?

— И что?

— А то, что место на стоянке ограничено. Если они всю заставят, родители не смогут за вами приехать. И вы останетесь здесь навсегда.

Паша задумался.

— А если останемся?

— Тогда завтрак будет каждый день. И тихий час. И манная каша. По пятницам — рыба.

Паша побледнел. Грузовик исчез.

— Справился, — кивнула Глаша. — Быстро учишься.

— А ты? — спросил я у девочки. — Ты что умеешь?

— Я умею превращать вещи, — гордо сказала Глаша. — Хочешь, покажу?

— Не надо, — быстро сказал я.

— Ну пожалуйста! — она захлопала глазами. — Один раз! Маленький!

Я не успел ответить. Глаша посмотрела на чашку, которая стояла на столе. Чашка превратилась в ёжика. Маленького, колючего, который забегал по столу, опрокидывая всё на своём пути.

— Мило, — сказал я. — А обратно сможешь?

— Не-а, — Глаша улыбнулась. — Я умею только туда.

Я посмотрел на ёжика. Ёжик посмотрел на меня. В его глазах читалось недоумение: только что был чашкой, а теперь бегает и не понимает, зачем у него лапки.

— Ладно, — вздохнул я. — Будем жить с ёжиком.

Митя всё это время сидел в углу и рисовал. Я подошёл посмотреть. Он рисовал схему. Не домик и не машинку. Схему нашего детсада. Со всеми коридорами, комнатами, запасными выходами. И с городом вокруг.

— Красивый рисунок, — сказал я.

— Это не рисунок, — ответил Митя, не поднимая головы. — Это карта.

— Карта чего?

— Всего, — он поднял на меня глаза. В них была такая глубина, что у меня закружилась голова. — Я тут всё придумал. Вас всех. Римму, Глашу, Пашу. И тебя.

— А зачем?

— Скучно было, — просто сказал Митя. — Я бог, а богу скучно. Вот я и придумал детский сад. Чтобы было весело.

— И как, весело?

— Ну, когда ты пришёл, стало веселее, — признался Митя. — До этого была одна Римма. А она старая. От неё нафталином пахнет.

— А я чем лучше?

— Ты смешной, — сказал Митя. — Я таких раньше не придумывал.

Я хотел спросить, что значит «придумывал», но в этот момент в группу влетела Римма. Глаза у неё горели фиолетовым, из кармана торчала какая-то толстая книга.

— Митя! — рявкнула она. — Мы же договаривались!

— А что? — невинно спросил Митя.

— Никаких разоблачений до обеда!

— А мне надоело, — капризно сказал Митя. — Он всё равно скоро сам догадается.

— Что происходит? — спросил я.

Римма вздохнула, фиолетовое из глаз пропало. Старая наставница быстро выдохнула три раза, щелкнула пальцами одновременно на двух руках. Ёжик, который бегал по столу, чихнул и превратился обратно в чашку.

— Слушай сюда, Лосев, — устало сказала Римма. — Митя — не просто ребёнок. Он — главный. Он придумал эту Сферу. Он придумал меня, тебя, Глашу, Пашу, этот детский сад, «Пятак» за углом и даже твой холодильник с голосом Смоктуновского.

— А зачем ему холодильник?

— Потому что он любит Толстого, — пожала плечами Римма. — И Смоктуновского. Митя, скажи, ты любишь «Войну и мир»?

— Скучно, — сказал Митя. — Там слишком много про войну и мало про мир.

— Так ты можешь переделать, — сказал я.

— Не, — Митя покачал головой. — Если я начну переписывать классику, это будет неуважение. Меня так Римма научила.

— Я его научила, — подтвердила Римма. — Потому что, если бы он начал переписывать реальность каждый раз, когда ему что-то не нравится, мы бы уже жили в мире, где у всех по три руки и налог на бездетность платят коты.

— А что, звучит неплохо, — заметил я.

— Три руки — это неудобно, — сказал Митя. — Я пробовал. Рукава рвутся.

***

После этого разговора я думал уйти. Но куда? Если ты персонаж чьей-то игры, увольнение — это просто смена сценария. Завтра Митя проснётся и решит, что я не воспитатель, а космонавт. И я пойду в космос, хотя в школе по астрономии у меня была тройка.

Я решил играть по-своему.

— Митя, — сказал я на следующее утро. — У нас новое правило.

— Какое?

— Ты не имеешь права использовать свои способности в тихий час.

— Почему?

— Потому что тихий час — это время отдыха. Даже боги отдыхают. Вон Зевс, по легендам, после того как всех наказал, всегда ложился спать до обеда.

— А кто такой Зевс?

— Тоже бог. Громовержец. Но он был дурак, потому что не слушался воспитателей. И закончил плохо.

— Как?

— Его съели собственные дети.

Митя задумался.

— А у меня нет детей, — сказал он.

— Пока нет, — сказал я. — А если не будешь соблюдать режим — появятся. И будут тебя жрать.

— Ты врёшь, — сказал Митя, но без уверенности.

— Проверь, — пожал я плечами. — Но в тихий час. Если сможешь.

Митя попытался создать ребёнка. Ничего не вышло, потому что Митя искренне поверил словам воспитателя.

— Не работает! — возмутился он.

— Потому что тихий час, — сказал я. — Правило есть правило.

Римма, которая наблюдала из коридора, зашла в группу.

— Ты что делаешь? — прошептала она. — Он же может разозлиться!

— Не разозлится, — сказал я. — Он же сам захотел, чтобы я его ограничивал. Иначе зачем он меня придумал?

— Откуда ты знаешь?

— А зачем ещё богу воспитатель? — спросил я. — Если ты всемогущий, самое страшное — это когда нечего хотеть. Поэтому он и создал правила. Чтобы было что нарушать.

Митя, который слышал наш разговор, задумчиво посмотрел на меня.

— А ты умный, — сказал он. — Для придуманного.

— Спасибо, — сказал я. — А ты — молодец. Для бога.

Прошла неделя. Потом вторая.

Глаша научилась превращать вещи обратно. Я просто сказал ей, что если она не научится, то ёжики будут бегать по всему детсаду, и их придётся кормить. А кормить ёжиков нужно специальным кормом, потому что молоко им нельзя — у них лактазная недостаточность. Если мы потратим все деньги на корм для ёжиков, у нас не останется денег на мороженое. Глаша любила мороженое больше, чем ёжиков. Через три дня она научилась превращать обратно. Теперь ёжик в группе был только один — тот самый, из моей чашки. Он жил в коробке из-под обуви. Мы назвали его Чашка.

— Чашка, — говорила Глаша. — Ты хороший ёжик.

Чашка фыркал и сворачивался клубком. Ему было хорошо.

Паша перестал материализовывать свои «не хочу». Я объяснил ему, что если он будет говорить «не хочу», то его желания будут сбываться, а это значит, что он никогда не получит того, чего хочет на самом деле. Паша подумал три дня, а потом сказал:

— Я хочу, чтобы мне всегда давали то, что я хочу, до того, как я скажу «не хочу».

— Так нельзя, — сказал я. — Это называется халява. Халявы не бывает.

— Почему?

— Потому что, если бы халява была, все бы только ей и занимались. И никто бы не работал. А если никто не работает, то кто будет делать мороженое?

Паша согласился. С тех пор он стал говорить «хочу» вместо «не хочу». Это было немного странно, но работать стало легче.

А Митя...

Митя изменился. Он перестал сидеть в углу и рисовать схемы. Начал играть с Глашей и Пашей. Один раз я застал его за тем, что он учил Глашу превращать ложки не в ёжиков, а в бабочек.

— Красивее же, — сказал он, увидев мой взгляд. — Ёжики колючие.

— Согласен, — сказал я.

— Сергей Игоревич, — Митя помялся. — А можно я спрошу?

— Давай.

— А если я перестану быть богом... я стану человеком?

— Не знаю, — честно сказал я. — А ты хочешь?

— Не знаю, — вздохнул Митя. — Человеком, наверное, сложно. Надо работать, есть суп, руки мыть.

— Это да.

— А богом — скучно. Всё можно, а хочется непонятно чего.

— Может, ты и не бог вовсе, — сказал я.

— А кто?

— Ребёнок. Обычный. Которому кажется, что он бог. Таких много.

Митя задумался. Потом улыбнулся.

— А ты специально это сказал, чтобы я не парился?

— А ты проверь, — сказал я. — Если ты бог, то знаешь ответ. А если не знаешь — значит, не бог.

— Это парадокс, — сказал Митя.

— Это педагогика, — ответил я.

***

Через месяц Римма сказала, что меня переводят в другую группу.

— Почему? — спросил я.

— Потому что Митя к тебе слишком привязался, — сказала она. — А это опасно. Если он к кому-то привязывается, он начинает переделывать реальность под этого человека. А ты, извини, филолог. Если он начнёт переделывать мир под филологов, мы все тут заговорим стихами.

— И что плохого?

— А ты представь, — Римма улыбнулась. — ГИБДД останавливает водителя. И вместо документов требует продекламировать сонет. Или в магазине: «Оплатите покупку пятистопным ямбом». Через неделю наступит экономический коллапс.

— А Митя?

— А Митя останется. У него есть я. И Глаша с Пашей.

Я зашёл в группу попрощаться. Глаша подарила мне ёжика. Маленького, которого можно было превратить обратно в чашку, если сказать волшебное слово. Слово было «маннаякаша».

Паша сказал: «Я хочу, чтобы ты не уходил». И ничего не материализовалось, потому что он сказал «хочу», а не «не хочу».

— Растёшь, — сказал я.

— Знаю, — буркнул Паша, но без злости.

Митя сидел за столом и рисовал. Я подошёл посмотреть. Это был рисунок. Обычный. Домик, солнышко, дерево. И человечек с большой головой.

— Это ты, — сказал Митя, показывая на человечка.

— А почему голова большая?

— Потому что ты много думаешь, — сказал Митя. — Это хорошо. Хотя иногда вредно.

— Мудро, — сказал я. — Для ребёнка.

— Я не ребёнок, — сказал Митя.

— А кто?

— Не знаю, — он посмотрел на меня. — Может, просто человек.

— Это самый сложный вариант, — сказал я. — Но и самый интересный.

— Почему?

— Потому что бог может всё, а человек — учится. Учиться интереснее, чем всё мочь. Проверено.

Митя кивнул. Потом протянул руку.

— До свидания, Сергей Игоревич.

— До свидания, Митя.

Мы пожали руки. Рука у него была тёплая и обычная. Никаких галактик в глазах. Просто мальчик.

Я вышел из группы. Римма ждала в коридоре.

— Как он? — спросила наставница.

— Нормально, — сказал я. — Рисует.

— Чего?

— Домик. Солнышко. Человечка.

— Слушай, Лосев, — сказала она. — В другой группе тоже интересный случай. Думаю, справишься.

— А что за группа?

— Там мальчик, Стёпа. С особенностями. Он видит все варианты будущего. Каждую секунду перед ним миллион картинок того, что может случиться.

— И что, сложно?

— Сложно то, что он выбирает лучший вариант. А лучший вариант, по его мнению, это тот, где дают мороженое, не надо спать и можно смотреть мультики.

— И что в этом плохого?

— А ты представь, — Римма задумалась. — Вчера мы переходили дорогу. Стёпа увидел миллион вариантов. В одном варианте мы перешли нормально. В другом — его сбила машина. В третьем — меня сбила машина. В четвёртом — нас обоих сбила машина, но зато на том свете раздавали эскимо. Он выбрал вариант с эскимо.

— И что?

— И мы оба погибли, — сказала Римма. — Но потом он передумал и выбрал вариант, где мы живы, но без мороженого. Мы воскресли. Но теперь я боюсь с ним выходить на улицу.

— А почему он не выберет вариант, где вы живы и с мороженым?

— Потому что в том варианте мороженое было со вкусом оливок, — вздохнула Римма. — Он не любит оливки. Дети, они же дураки.

— И как вы с ним работаете?

— Никак, — Римма закатила глаза. — Мы уже два месяца на первом уроке математики. Он видит миллион вариантов того, сколько будет дважды два. В одном варианте — четыре. В другом — пять. В третьем — «бегемот». Он никак не может выбрать, потому что вариант с «бегемотом» ему нравится больше.

— А вы ему не скажете, что правильно — четыре?

— Пробовали. Он видит миллион вариантов того, что будет, если он скажет «четыре». В одном варианте его похвалят. В другом — нет. В третьем — похвалят, но потом не дадут мороженого. В четвёртом — не похвалят, но зато дадут два мороженых. Он всё ещё думает.

— И долго?

— По нашим меркам — два месяца. По его меркам — он уже тысячу лет выбирает. Мы его жалеем, но ничего сделать не можем.

— Понятно, — сказал я. — Интересный вызов.

— Только имей в виду, — предупредила Римма. — Если он спросит, сколько будет дважды два, не говори «четыре».

— А что говорить?

— Говори «какой интересный вопрос, давай подумаем вместе». Иначе он увидит вариант, где ты сказал «четыре», и обидится. А если обидится — выберет вариант, где ты говоришь «бегемот». И ты будешь говорить «бегемот» всю оставшуюся жизнь. И все вокруг будут говорить «бегемот». Наступит эра бегемота.

— А это плохо?

— Бегемоты — хорошие, — сказала Римма. — Но представь, что ты заказываешь пиццу. И говоришь: «Мне, пожалуйста, бегемот с бегемотом и бегемотом». Тебе привезут бегемота. Ты съешь бегемота? Нет. Потому что бегемот — это животное. И оно невкусное.

— Логично, — сказал я. — Пойду. Завтра в восемь?

— Завтра в восемь, — кивнула Римма.

Эпилог

Я шёл домой. Холодильник, когда я открыл дверь, читал «Войну и мир». Всё тот же том, всё та же Наташа Ростова.

— Ты бы хоть что-нибудь новое почитал, — сказал я.

— Лицензия только на Толстого, — напомнил холодильник. — Как смена прошла?

— Нормально. Устроился на работу.

— Воспитателем?

— Ага.

— А зарплата?

— Как у филолога.

— То есть никакой, — констатировал холодильник. — Зачем тогда работать?

— Понимаешь, — сказал я, доставая из холодильника молоко. — Там один мальчик сказал мне важную вещь.

— Какую?

— Что иногда интереснее учиться, чем всё мочь.

— Глупость, — сказал холодильник. — Я бы всё мочь хотел.

— А что бы ты сделал?

— Перечитал бы «Анну Каренину». Голосом Тихонова.

— Так у тебя лицензия только на Смоктуновского.

— Вот видишь, — вздохнул холодильник. — Даже у холодильников есть ограничения.

Я налил молоко в чашку. Чашка была обычная, белая, с синим ободком. А ёжик остался в детсаду. Я отдал его Глаше. Она обещала ухаживать за ним.

— Спокойной ночи, — сказал я холодильнику.

— Спокойной ночи, — ответил холодильник. — Завтра продолжу с того места, где остановился. Пьер Безухов наконец-то...

— Выключись, — попросил я.

— Не могу. У меня режим работы 24/7.

— Тогда хотя бы сделай голос тише.

Холодильник вздохнул голосом Смоктуновского и продолжил читать, но уже шёпотом.

Я лёг на диван, закрыл глаза.

Где-то там, в «Пятаке», за стеллажом с гречкой, Митя, наверное, уже спал. Или не спал. Или спал, но во сне создавал новые миры. С новыми воспитателями, новыми правилами, новыми ёжиками.

А может, он вообще не спал. Может, сидел и рисовал. Рисовал меня. С большой головой. Потому что я много думаю.

Я улыбнулся и уснул.

Холодильник читал «Войну и мир». За окном светало. В городе было спокойно. Никаких бегемотов, никаких пингвинов. Только обычный город, где холодильники читают Толстого, филологи воспитывают богов, а ёжики не пьют молоко, потому что это им вредно.

Всё было нормально.

Абсолютно нормально.

Пишу пока пишется