Смена вахтенных

Раньше у нас во дворе жил самый настоящий пират. Он, конечно, притворялся простым пенсионером, никогда не позволял себе выйти во двор с большими пистолетами за поясом, да и гимн всех пиратов: "Йо-хо-хо! И бутылка рома!" тоже, наверное, пел только в своей квартире, чтобы никто не слышал; но достаточно было посмотреть на его красную, как закат над Тортугой рожу, как сразу становилось ясно - место этого пузатого старика не на лавочке под акациями, а в портовой таверне, или на палубе брига какого-нибудь Флинта или Дрейка. Не случайно же его любимое присловье было: "Эс, Дрейк!*".

Кроме меня о его пиратской сущности догадывалась только баба Роза. Услышав его боевой клич, она всегда морщилась:

-Александр, прекрати ругаться! Дети во дворе.

Старик тут же сникал, как стаксель в штиль: даже целый фрегат не рискнул бы взбунтоваться против дворовой владычицы.

Из окна его пиратского кубрика можно было попасть на крышу сарая. В древности, еще до моего рождения, в этой серой развалюхе хранили уголь, но, когда котельную перевели на газовое отопление, сарай превратился в трюм пиратского корабля. На крыше были укреплены две мачты, между ними натянуты веревки, и по пятницам дворовый пират старательно разворачивал белоснежные паруса из простыней, наволочек и пододеяльников. Тогда его толстая, как причальная тумба, жена высовывалась из совсем не похожего на иллюминатор окна и кричала:

-Осторожней! Не свались вместе с бельем!

На что дворовый пират браво отвечал:

-Эс Дрейк!

Хотя его Машка совсем была не похожа на славного капитана "Золотой Лани". Скорее на солидную купеческую барку.

Я очень любил сидеть на этой крыше-палубе. Паруса за спиной хлопали на ветру, белые голуби Гришки-птичника как-то незаметно превращались в чаек и альбатросов, а дом медленно отплывал в далекую страну, где не бывает гололёдов, а цветы круглый год не только на подоконниках.

Так продолжалось много лет, пока не пошел дождь. Обычная для октября бесконечная слякоть, которая не успокоится, пока не промочит насквозь все на свете. Он бы, наверное, добрался и до красной крышки гроба, но ее занесли в подъезд.

Во дворе сразу деловито закопошились старушки. Они сползались со всех окрестных дворов, некоторые даже приходили со стороны трамвайной остановки. Потоки воды превращали стёкла в кривые зеркала, а я смотрел сквозь них на разноцветные зонты и думал: "Почему старухи со всего света собрались на похороны нашего пирата? Может быть, они хотят убедиться, что он умер, и теперь нечего бояться за сокровища в сундуках да кладовках? Или просто пришли простится с тем, кого ждали всю жизнь в старых тавернах? Ждали, но теперь уже не встретят никогда.".

На следующий день, когда дождь кончился, я услышал, как толстая Машка кому-то жалуется:

-Полная яма воды. Закопали, словно утопили.

Она, похоже, так и не поняла, что вчерашний дождь был совсем не случайным. Пиратов не хоронят в земле! В крайнем случае Море само придет, чтобы забрать, то, что ему причитается.

По мокрому дереву я вскарабкался на крышу сарая. Мачты были пусты и серые осколки осенних листьев акации липли к мокрой жести будто простая грязь. Даже тупатые Гришки-птичника не хотели взлетать и превращаться в чаек.

И тогда я понял: настала пора брать штурвал в свои руки. Иначе наш двор навсегда застрянет в этом болоте, полном гнилых листьев, мокрых простыней и жирных, сонных голубей.

*- искажённое детским слухом ругательство на идиш