Смертельный трюк бабушки

Знаменитый питерский дождь — это не погода, а состояние души. Особенно в девяностые, когда обнищавший облупленный город смердель дешёвым бензином, перегаром и надеждой, которая уже начала подгнивать. Артём шёл по Лиговскому, засунув руки в карманы рваного пуховика, и думал о том, что честный труд — это миф, придуманный теми, кому не хватило ума жить иначе.

Комиссионка «Назад в СССР!» ютилась между ларьком с сигаретами и заколоченным кинотеатром. Вывеска кричала жёлтыми буквами, отчаянно, как проститутка на рассвете. Внутри пахло нафталином, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то, что заставило Артёма задержаться у витрины.

Шапка-ушанка лежала среди хлама, как бриллиант в куче битого стекла. Мех походил на шкуру дохлого медведя, а подкладка была выцветшей, будто её стирали в водке. Но когда Артём прикоснулся её, мир дрогнул.

В ней определённо что-то было. Он не мог сказать, в чём дело. Но вот оно, налицо.

Артём стоял, не дыша. Шапка гипнотизировала, но это было приятно — как первый глоток краденого коньяка. Он медленно провёл рукой под ней и ему показалось, что пальцы там исчезают..

— Ты будешь брать или просто прикалываешься? — продавщица, женщина с лицом, напоминающим смятую папиросную бумагу, смотрела на него с презрением.

— Беру, — сказал Артём и сунул ей пятёрку, которая пахла потом и рыбой.

На улице он снова огляделся и вдруг замер, поражённый внезапной идеей.

Прямо над комиссионкой, на втором этаже древнего доходного дома, теперь подмигивал новенький зал игровых автоматов. Окна зала светились неоновым ядом, а из дверей вырывался смешанный гул электроники и матерных возгласов.

Артём подошёл ближе.

Охранник у входа был широк, как холодильник, но двигался легко, как боксёр-тяжеловес. Его лицо напоминало отбивную, которую забыли перевернуть на сковороде — один глаз прищурен, другой смотрел в никуда.

Рядом с ним стояла девушка, причём внезапно якутка. Высокая, с кожей цвета старого мёда и глазами, в которых тонули дураки и кошельки. Она курила, затягиваясь так, будто хотела выжечь лёгкие.

— Завтра, после полудня, — прошептал охранник. — Тут место есть.

— Всё так серьёзно?

— Очень серьёзно.

— Кажется, ты немного набиваешь себе цену.

— Ну а кто ты думаешь нам эти железяки поставляет.

— Неужто это мафия списаные машины сюда везёт, прямо из Лос Анджелеса?

— Почти угадала. Якудза. И машины новенькие, прямо с японских заводов.

— И что же случится, если якудза что-то заподозрит? — голос у девушки был хриплым, как скрип несмазанной двери.

— Тогда копец.

И они разошлись. Девушка исчезла в толпе, а охранник плюнул под ноги и скрылся внутри.

Артём сжал шапку, которую по-прежнему сжимал в руках.

Идея ударила его, как током.

Школьный звонок прозвенел, как сдавший пружину будильник. Артём вышел последним — не спеша, с видом человека, у которого впереди только скука и пустой холодильник. Но под рваным свитером сердце стучало, как отбойный молоток по тонкому льду.

Куртка была тонкой, ветер пробирал до костей, но капюшон — широким. Хорошо. Лицо должно оставаться в тени. В кармане лежала шапка-невидимка, тяжёлая, как грех.

«Если что — надеть, выбежать, швырнуть её охраннику в лицо, пока он ошалеет — и смыться».

План был дурацкий. Но в шестнадцать все планы дурацкие. Газеты постоянно пишут о похожих операциях в уголовной хронике: «Преступник, не отличавшийся изобретательностью…» — и это лишний раз показывает, как много людей навечно застревают в том самом возрасте, когда кажется, что весь мир глупее тебя.

Игровой зал светился, как витрина борделя. Неон лизал грязные стёкла, внутри гудели автоматы, изредка прерываясь на дикий визг выигрыша. Артём прижался к стене, наблюдая.

Охранник — тот самый, с лицом отбивной — исчез в подсобке вместе с якуткой. Дверь прикрыта, но не закрыта. «Занят», — подумал Артём и усмехнулся.

Тетрадный листок с криво выведенными буквами «Закрыто по техническим причинам» прилип к стеклу входной двери на жвачку. В девяностые такие объявления никого не удивляли — страна была в перманентном «техническом перерыве».

Артём вошёл, будто зашёл просто погреться. Воздух был густой — табак, пот, металлический привкус монет. Автоматы мерцали, как пьяные глаза: «King’s Treasure», «Lucky Fruit», «777».

Он кашлянул, потом громко:

— Шухер! Менты! Выход через пожарку!

Тишина. Потом — ленивое движение. Пацаны в потрёпанных куртках, бабки с авоськами (да, и они тут были), даже пара деловых в галстуках — все медленно, без паники, потянулись к чёрному ходу. Ни вопросов, ни паники. «Технические причины» — святое.

Место вроде легальное, но милиции могло просто что-то не понравиться. Вполне в духе времени!

Через минуту зал опустел. Только автоматы жужжали, будто обиженные, и темнели перед ними недопитые пивные бутылки.

Стамеска, «позаимствованная» на уроке труда, лежала в рукаве. Холодная, с тупым концом — но для японских автоматов, рассчитанных на законопослушных горожан, хватило и этого.

Первый автомат — «Lucky Fruit» — сдался после двух ударов. Внутри пахло пластмассой и пылью. Монеты посыпались в шапку, звеня, как колокольчики. В таком виде шапка, если действительно придётся отвлекать ей внимание преследователей, сработает ещё лучше.

«Смешно. Воры обычно получают по шапке, а я ворую при помощи шапки».

Портфель быстро тяжелел. Автоматы сдавались один за другим — их не учили сопротивляться.

И тут — шаги. Тяжёлые, неторопливые.

Охранник?

Артём замер. Шаги приближались.

«Что-то быстро они закончили. Скорострел какой-то».

Он натянул шапку, и сжал стамеску, готовый защищаться. Монетки звякнули и теперь приятно холодили макушку.

Тяжелые ботинки застучали по линолеуму, словно молотки по крышке гроба. В зал вошли трое. Двое в черных пальто, узкоглазые и непроницаемые, как каменные идолы. Третий — местный смотрящий, по прозвищу Батон.

Человек он был настолько влиятельным, что даже Артём его знал — к счастью, только по слухам. Бывший авторитет, ныне — "партнер". Шея толщиной с пожарный гидрант, лицо, будто вырубленное топором из мокрого песчаника. Он картавил, когда нервничал. Сейчас картавил так, что слова сыпались, как горох из дырявого мешка.

— Ну что я сделаю с тем, что в России народ такой надувательский! — Батон развел руками, будто оправдываясь за всю страну разом. — Жулики! Не хотят честно жить.

Японец продолжал возмущаться.

Артём спрятался за железной спиной "Turbo Rider". Он запомнил, что на экране горела фиолетовая луна над чёрной пустошью.

Пахло потом, табаком и чем-то еще — резким, химическим. Японский одеколон? Порох?

Они прошли в двух шагах. Артём задержал дыхание.

Особых идей не было, и он выбрал самое простое — рванул к выходу.

— Нарайо! — взревел кто-то сзади.

Выстрел. Стекло витрины взорвалось дождем осколков. Второй выстрел — и охранник у входа ахнул, хватаясь за ухо. За его спиной мелькнула голая якутка — белая, как свежий труп, с глазами, полными дикого восторга.

Артём вылетел на улицу, в толпу. Лиговский проспект поглотил его, как море — каплю крови.

Дождь омывал разгоряченное лицо. Возбуждение спадало, оставляя после себя странную пустоту — как после хорошего фильма, когда гаснет свет.

Он шел большой дугой, петлял, прислушивался. Никакого хвоста.

"Слишком легко..."

Портфель тянул руку. Денег было много, но не "уехать на Багамы" много. Достаточно, чтобы бабушка задала вопросы. Достаточно, чтобы якудза продолжали искать.

Но главное — почему они промахнулись?

Он представлял себе якудза — холодных, расчетливых. Не тех, кто палит наугад в толпу.

"Что-то не так… Японцы точно не пытались в него попасть. Может, они так разводили Батона?"

Невский встретил его толпой и светом. Артём подошел к витрине "Товаров из Монголии". Хотел проверить — видно ли его в шапке в отражении.

И увидел — ничего.

Витрина показывала только толпу за его спиной. Его самого там не было.

Артём поднял руку — в стекле поднялась пустота.

И тогда он понял.

Якудза не промахнулись.

Они вообще не стреляли в него.

Они стреляли сквозь него, ориентируясь на звук шагов.

Шапка делала его не просто невидимым.

Она делала его призраком.

***

Шапка работала. Работала так хорошо, что это начинало пугать.

Испытания в школе были делом весёлым

Артём стоял в учительской, прижавшись к шкафу с журналами. Воздух пахло старым чаем, мелом и женскими духами — дешёвыми, но настойчивыми, как комары в августе.

Марья Ивановна, учительница химии, рылась в столе, ворча себе под нос что-то про "бездарное поколение". Артём осторожно наклонился к её уху и сказал:

— Ку-ку!

— Кто это?! — Марья Ивановна вскочила, как ошпаренная.

Артём отпрыгнул к окну. На подоконнике стояла кружка с остывшим кофе. Он аккуратно дунул на поверхность — тёмная жидкость заколебалась.

— Сквозняк… — пробормотала учительница, но глаза её бегали по комнате, как мыши в пустой кладовке.

Директор школы, человек с лицом, напоминающим варёную говядину, принимал в своём кабинете какую-то даму из роно. Артём пристроился у стены, в двух шагах от его кресла.

— Наша школа стремится к новым высотам, — вещал директор, размахивая руками, как плохой актёр в провинциальном театре.

Артём поджал губы и издал звук — тот самый, что обычно раздаётся в тишине после плохой шутки и мигом вызывает долгожданную лавину хохота.

Дама из роно покраснела. Директор побледнел.

— Это не я! — выпалил он.

Артём повторил.

Дама почесала за ухом и сделала вид, что ничего не происходит.

Артём решил, что тут ничего интересного уже не случится и выскользнул в коридор.

Он размышлял, где бы ещё провести испытания. На ум тут же забрела потенциально богатая идея: натянуть шапку потуже и заглянуть в женскую душевую.

Правда, в доисторическом здании их школы, которое помнило ещё дедушку Ленина и прочую лиговскую шпану, бассейна и в помине не было.

Но бассейны можно было отыскать в других школах...

Но девчонки остались без внимания. Потому что по пути из кабинета директора ему попалась новая цель: гардероб.

Школьный гардероб пах мокрой собачьей шерстью и детской агрессией. Куртка Витьки-Козла висела на видном месте — новая, модная, с немецкими нашивками.

Артём долго смотрел на неё. Потом расстегнул ширинку.

— Заслужил, фашист, — пробормотал он и начал свой своё дело.

Шапка не подвела. Казалось, что золотая струя возникает прямо из воздуха и, описав в воздухе безукоризненную дугу, с великолепной точностью ложится прямо на куртку этого назойливого хулигана.

Когда поток иссяк, на душе у Артёма сразу же распогодилось…

Дома, при свете тусклой лампочки, Артём исследовал шапку. Под подкладкой прощупывались провода, тонкие, как паутина, и что-то твёрдое — плата? Или просто микросхема такая здоровенная?

Все же знают, что советские микрокалькуляторы — самые большие микрокалькуляторы в мире!

Он не стал копать глубже. Сломаешь ещё.

"Просто ещё одна разработка советских учёных, — думал он. — Делали для тех, чья служба и опасна и трудна, чтобы была она совершенно не видна. Потом Союз развалился, и шапка стала жить своей жизнью".

Мысль эта была удивительной. Он представлял себе старика в очках, который десять лет корпел над этой шапкой, а потом его лабораторию закрыли, и чудо-изобретение ушло за копейки и какой-то неведомый ветер истории занёс его в комиссионку на Лиговском.

Хотя на этих странных улицах могло случится и не такое. Вот свидетельство, между прочим, из 1938 года: “Летит шапка по Некрасовской улице мимо булочной, мимо бань. Из пивной народ выбегает, на шапку с удивлением смотрит и обратно в пивную уходит”.

Некрасовская — это же здесь, совсем рядом!

Артём так и задремал с волшебной шапкой в руках.

***

Газета лежала на кухонном столе, рядом с пустой банкой от сгущёнки.

"На Адмиралтейской открывается ресторан японской кухни «Сакура»”. Разумеется, ни о какой рекламе не могло быть и речи: средние читатели этой газеты попал бы в эту “Сакуру” только во сне, там бутылочка минералки стоит больше средней зарплаты по Питербургу. Интересна была фотография: она изображала известного ресторатора-масона Лопухин, а чуть за спиной — партнёров, которые помогли ему открыть это интересное заведение..

Фотография была плохого качества, но Батона узнать было легко — шея, как у быка, взгляд, как у мясника перед разделкой туши.

Артём улыбнулся.

"Банкет, значит, японская кухня… Батон наверняка пригласит японских партнёров. Он попытается загладить вину".

План рождался сам собой.

***

Артём готовился к этому делу, как к ограблению века.

— Ты куда так нарядился? — спросила бабушка, глядя на его чёрные джинсы и тёмную кофту.

— В библиотеку, — солгал Артём.

Бабушка хмыкнула. Она не верила, но и не переспрашивала. Разве можно найти в библиотеке что-то полезное для жизни современной молодёжи — ну кроме “Преступления и наказания”, где хорошо показано, чем такое обычно заканчивается.

Но она и не возражала. В её закрытых вечно чумазый стёклами очков глазах читалось: "Лишь бы не в тюрьму".

Ванная в коммуналке была местом, где можно было почувствовать себя то ли в тюрьме, то ли в заброшенной больнице. Плесень на потолке, отбитая плитка, ржавые подтёки на раковине.

Артём запер дверь и посмотрел в зеркало.

— Поехали, — прошептал он и натянул шапку.

Отражение исчезло, как будто его выключили. Теперь в зеркале была только ванная комната и сегодня она выглядела особенно сырой и убогой.

Дверь в ванную открылась сама собой. В коридоре стояла соседка, тётка Люба, с полотенцем под мышкой.

— Кто там? — спросила она, глядя в пустую ванную.

Артём проскользнул мимо.

Тётка Люба пожала плечами и зашла.

Дверь за ней закрылась.

А перед Артёмом открывалось всё больше интересных перспектив.

***

Невский встретил Артёма вечерней толчеёй — густой, шумной, пахнущей жареными каштанами и дешёвым парфюмом. Он шёл сквозь толпу, как призрак, не ощущая прикосновений. Карманники с их цепкими пальцами, ряженые Петры Великие с потными париками, аниматоры с дохлыми голубями и прочий криминал Невского — все они существовали в каком-то параллельном мире, до которого ему не было дела.

На мосту через Мойку ветер донёс запах воды — затхлый, с примесью машинного масла. Артём задержался на секунду, глядя вниз. Чёрная вода отражала огни, но не его.

"Я призрак", — подумал он и усмехнулся.

Чем ближе к Адмиралтейской, тем больше менялся город. Дома становились выше, шире, холоднее. Они смотрели на Артёма свысока, как аристократы на воришку.

Он чувствовал себя чужим.

"Бабушка говорила, что здесь раньше дворяне жили", — вспомнил он.

Теперь здесь жили другие дворяне — в строгих костюмах и с пистолетами под мышкой.

Ресторан "Сакура" светился, как золотой слиток в грязи. У входа стояли машины — чёрные, длинные, с тонированными стёклами. Охранники в строгих костюмах, какие только на похороны одевать, осматривали прохожих взглядами, полными тихого презрения.

Артём прошёл мимо них, прозрачный, как сквозняк.

Дверь открылась сама собой. Внутри пахло деньгами.

Не просто деньгами — новыми, хрустящими купюрами, только что из банка. В воздухе витал аромат дорогой кожи, дерева и чего-то ещё — может, золота?

Стены были обиты шёлком с японскими узорами. Люстры — хрустальные пауки, поймавшие в свои сети весь свет Петербурга.

Артём почувствовал лёгкую тошноту.

"Это не роскошь", — подумал он. "Это крик. Крик тех, кто хочет, чтобы все знали: у них есть то, чего нет у вас".

Голоса доносились из-за двери, украшенной иероглифами.

Артём прижал ухо.

— Т-товар будет через неделю, — картавил Батон. — На пристани "Волго-Балт", Васильевский остров.

Японцы что-то ответили. Их голоса были тихими, ровными, как лезвия лучших японских бритв.

Потом разговор стих В комнату вошли официанты с огромным блюдом под серебряной крышкой.

— Главное блюдо! — объявил Батон, сияя, как новогодняя ёлка.

Он впился рукой в крышку, словно это был ещё один перспективный актив, потом с торжествующим видом сорвал её с блюда.

— А-а... — его лицо стало белым, потом зелёным.

Японцы вскочили. Один из них закрыл рот рукой.

Запах разнёсся по комнате — густой, тёплый, неопровержимый.

Батон так и стоял посреди комнаты, смотря на блюдо с выражением человека, который только что понял, что жизнь — это шутка, и шутка эта — над ним.

Японцы что-то кричали. Охранники бегали, как ошпаренные.

Это сделал, разумеется, Артём. Конечно, за такое его нашли бы даже несмотря на советскую шапку-невидимку. Но он предусмотрел и это, и когда над его “подарком” поднялась крышка, обдавая всех японских гостей незабываемым ароматом, хитрого школьника в ресторане уже не было

Артём уже удалялся обратно в сторону Невского. И неутомимый питерский дождь смывал с него запах ресторана, денег и страха.

***

Васильевский остров за Кабельным заводом был местом, куда даже бродячие собаки заходили с оглядкой. Ржавые ангары, покосившиеся склады, разбитые фонари — всё это напоминало декорации к фильму про апокалипсис, который снимали на скорую руку и без бюджета.

Артём шагал по гравию, который хрустел под ботинками не хуже костей. Воздух пах мазутом, рыбой и чем-то ещё — неественно-кислым, металлическим. Как будто здесь когда-то пытались варить сталь, но передумали на полпути.

Вдалеке, у пристани, копошились фигуры в чёрном. Они перегружали огромные параллелепипеды с баржи на грузовик. Параллелепипеды были чёрными, матовыми, без опознавательных знаков.

"Как гробы", — подумал Артём.

Здание перед пристанью походило на больной зуб — желтоватое, с облупившейся краской, с разбитыми окнами, затянутыми полиэтиленом.

Артём вошёл, пропуская вперёд сквозняк. Внутри пахло сыростью, табаком и потом.

Батон стоял посередине зала, размахивая бумажкой перед носом японцев.

— Вот они, ваши деньги! — он опять волновался и картавил так, что слова превращались в кашу. — Ячейка на Московском вокзале! Номер — на квитанции, код — на квитанции.

Японцы молчали. Их лица были каменными. Они уже не понимали, можно ли доверять этому человеку.

Артём подкрался ближе.

Батон размахивал квитанцией, словно катаной.

И Артём прыгнул.

Он толкнул Батона в плечо, выхватил бумажку и отскочил в сторону.

— Что за хрень?! — заорал Батон.

Он озирался, но видел только пустоту и таких же удивлённых японцев

— Кто тут?!

Артём замер.

Батон вдруг резко шагнул вперёд и схватил воздух.

И хорошо схватил: его пальцы впились прямо в горло Артёма.

Надо сказать, что Батон пришёл в бизнес из вольной борьбы. Так что руки у него были по-настоящему сильные.

Артём задыхался.

"Он не видит меня, но держит", — промелькнуло в голове.

Шапка неуклонно сползала.

Артём понял — ещё секунда, и он потеряет либо сознание, либо шапку. И то, и другое означало смерть…

Но тут грянули выстрелы.

Батон вздрогнул. Из его груди брызнули алые пятна.

Его сильные руки, ещё мгновение назад душившие Артёма, обмякли. Батон посмотрел на японцев с выражением глубочайшего недоумения и рухнул на пол.

Японцы, даже не глядя, перезаряжали пистолеты…

Артём рванул к выходу.

***

Снаружи всё так же трепетал мертвенно-белый, словно люминесцентный свет белой ночи.

Артём бежал, спотыкаясь о какие-то железяки.А вслед ему на японском что-то очень грозное.

Пуля просвистела мимо уха. Вторая тренькнула прямо около пятки. Третья чиркнула по макушке.

Но монеты в шапке, его первая добыча, которую всё так же таскал на счастье, внезапно спасли — пуля царапнела по макушке, но отрикошетила и ушла в бок.

А потом на глаза полилась кровь и Артём догадался — раненая шапка больше не работает. Потому что теперь он мог видеть собственную кровь.

А значит, его самого теперь тоже видно.

Он замер на самом краю. Залив перед ним был чёрным и холодным, прикрытый сиянием белой ночи, словно тонкой фольгой. Это был единственный шанс на спасение.

Ещё один выстрел. Пуля прожужжала возле уха и вспорола воду. Артём дёрнулся, как будто его ранили, шлёпнулся в воду и поплыл, не разбирая направления, прямо в тени той самой баржи, откуда больше по инерции продолжали разгрузку.

Позади него по поверхности шарили фонари. Японцы стояли на берегу, палили в воду., но Артёма там уже не было.

Он плыл в тёмную бездну. В голове, которую жгла боль от царапины на макушке, билась одна-единственная мысль.

***

Артём закрыл глаза. Потом открыл и, к немалому удивлению, обнаружил, что прошло немало времени, а он ещё жив.

Было раннее утро. Школьник лежал в топкой жиже у самого берега. Залив выплюнул его, как недоеденную кость. Людей из якудзы нигде не было видно.

Артём лежал на мокром песке, кашляя солёной водой. Тело ныло, будто его пропустили через мясорубку. Голова гудела — то ли от удара, то ли от потери крови. Он провёл пальцем по виску и увидел на них ржавые разводы.

"Жив", — подумал он и тут же застонал.

Вода за его спиной, откуда он только что вылез, пахла нефтью и гнилью. Где-то вдали гудел буксир, а над головой кружили чайки, назойливые, как торгаши с Апраксиного двора.

Артём поднялся, пошатываясь. Огляделся.

Якудзы нигде не было. Но и шапки больше не было. Квитанцию тоже куда-то смыло.

Зато у него была идея, что теперь делать.

Он шёл, оставляя за собой мокрый след. Раннее петербургское утро его серым светом и промозглым равнодушием. Прохожие обходили его стороной — мокрый, грязный, с запёкшейся кровью в волосах, где застряла не замеченная им монетка, он выглядел как типичный обитатель ночных улиц.

Метро "Приморская" зевнула ему навстречу своим каменным ртом.

Артём прошёл через турникет, истратив на жетончик остатки чудом уцелевшего бюджета. И порадовался, что его вид вполне типичен для тогдашнего питерского метро

Вагон был почти пуст. В углу что-то бормотал давно небритый и похожий на бомжа мужичок в тельняшке и кирзовых сапогах — далёкий от отечественного киноискусства Артём не опознал в нём знаменитого режиссёра Балабанова. Девушка с тёмными кругами под глазами пыталась удержать равновесие перед зеркалом в косметичке..

Артём закрыл глаза, и открыл их уже на “Маяковской”.

В знакомых местах ему дышалось полегче. Московский вокзал смотрелся приветливо и, кажется, спал.

Свет был тусклым, как в больничном коридоре. Возле камер — хранения никого. Артём подошёл, оставляя мокрые следы на плитке.

Да, квитанцию смыло и он успел взглянуть на неё только один раз и мельком. Запомнить номер ячейки и четыре цифры кода было, конечно, невозможно.

Но судьба была к нему благосклонна, так что Артёму и не пришлось ничего запоминать.

Номер ячейки совпадал с номером его злополучной школы!

Так что он легко нашёл нужную ячейку.

Теперь нужен был код, но и в этом ему повезло

Первые две цифры — номер квартиры, в которой он жил.

А последние две совпадали с последними двумя цифрами года рождения его бесценной бабушки.

Так что запоминать цифры ему не пришлось. Было достаточно просто запомнить закономерности и ничего не перепутать.

Рука дрожала, когда он вводил цифры. А потом — дверца щёлкнула.

Внутри лежал свёрток — мягкий, но увесистый.

Артём развернул угол и заглянул. Никаких сомнений — там были деньги. Пачки, аккуратные, как кирпичи.

Он не стал проверять, какие именно — доллары, рубли, йены. Самое главное, как и с любыми деньгами — их было много. Очень много.

Он подумал и сообразил, что домой эту добычу, пожалуй, не стоит. Слишком большая добыча ему досталась.

"Бабушка никогда не поверит", — подумал он. — "Да и кому верить сейчас, в девяностые?"

Артём поступил радикально — он просто переложил свёрток в другую ячейку. Код поставил тот же, а в качестве номера выбрал номер дома по Лиговскому, где располагалась та самая комиссионка, с которой всё началось

Дверца ячейки смачно захлопнулась.

И Артём шёл по Лиговскому домой, ощущая, как высыхает одежда. Макушку пекло, голова болела, но он улыбался.

"Шапки больше нет", — думал он. — "Но деньги теперь есть. А значит, игра продолжается".

Лиговский проспект встретил Артёма знакомым коктейлем запахов — жареных пирожков с капустой, выхлопных газов и вечной питерской сырости. Он шагал бодро, чувствуя, что где-то за спиной осталась ячейка, где хранится его светлое будущее . Коммуналка, ещё вчера казавшаяся позорной норой, теперь представлялась трамплином — кривым, замызганным, но тем самым, с которого можно взлететь куда угодно.

Дверь в квартиру скрипнула своим привычным, почти родным скрипом.

"Бабка, наверное, дрыхнет", — подумал он, осторожно ступая по скрипучим половицам, стараясь не разбудить соседей.

Но в его комнате были люди. Их было трое. Все трое — японцы. Всех троих он уже видел и не сомневался в роде их занятий.

Один, самый старший, сидел на его кровати, разглядывая фотографию в деревянной рамке — Артём в первом классе, с букварём и безумно гордым видом. Двое других стояли у окна, сливаясь с серыми шторами.

Тот, что сидел, поднял глаза и вдруг заговорил на пугающе безупречном русском языке.

— Ну, привет, — произнёс он на безупречном русском.

Голос звучал мягко, почти ласково, как шёлковый шнурок, нежно скользящий по шее.

Артём почувствовал, будто его только что раздели догола перед всем классом.

— Как... — он сглотнул ком в горле, — как вы меня нашли?

Японец улыбнулся уголками глаз, не разжимая губ.

— Магия Белого Лотоса.

Комната внезапно стала ужасно тесной, размером со спичечный коробок.

— Что за Лотосы стакие.

— Ты всерьёз считаешь, что чудеса ограничиваются твоей забавной шапочкой? — японец покачал головой с выражением профессора, разочарованного тупым студентом. — Наука Белого Лотоса старше твоей европейской алхимии на добрых пять столетий.

Артём сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Вы меня не обманите. Шапка — это не магия, а наука. А уверен, это какой-то советский военный проект.

— "Фантом", — кивнул японец, — 1978 год. Испытания проводили на заключённых из мордовских лагерей. Побочные эффекты — лучевая болезнь, потеря памяти, в трёх случаях спонтанное возгорание.

По спине Артёма пробежала ледяная струйка пота.

— Откуда вам это известно? — спросил он.

— Это, дружише, тебе знать совершенно не обязательно, — японец плавно поднялся с кровати. — Теперь скажи, где она сейчас? А то вдруг кто-то ещё её наденет и пострадает от посторонних эффектов. Нехорошо получится.

— Я думаю, она уже где-нибудь в Балтийском море, — Артём машинально дотронулся до головы, — Но толку от неё всё равно не будет. Вы её прострелили, пока в меня целились. Так что она годится теперь только на то, чтобы зимой носить.

Японец вздохнул, как человек, узнавший, что его любимый ресторан закрылся.

— Какая досада…

Он кивнул своим людям едва заметным движением подбородка и что-то сказал по-японски. Грубые руки вцепились в Артёма с двух сторон.

— Слышал про отряд 731? — японец подошёл вплотную, и Артём уловил странный запах — зелёный чай с примесью чего-то металлического, возможно, крови.

— Это группа какая-то андеграундная?

— Нет, это были учёные. Эксперименты проводили над всякими бесполезными людьми. Вымораживание, облучение, испытания новых ядов… Это весьма продвинуло медицину. Жалко, не успели довести эксперименты до конца.

— Как всегда в науке.

Он провёл холодным пальцем по щеке Артёма.

— Я вот думаю, что ты мог бы этой науке помочь. Одним словом, выбирай — сотрудничаешь как человек, или будешь сотрудничать, как бревно.

Артём закрыл глаза, готовясь к боли.

Но тут раздался выстрел.

Только выстрел, никакой боли.

Артём открыл глаза и увидел, что главарь якудзы схватился за бок и рухнул на пол, как подкошенный.

Его люди разжали хватку, их руки метнулись к оружию, но новые выстрелы настигли их — один споткнулся о кровать, второй успел сделать два выстрела в сторону двери, а потом повалился на бабушкину кровать..

Артём огляделся.

Дверь в комнату была распахнута.

В коридоре, ещё хватаясь за дверной косяк, сползала на пол бабушка. Её пальто пропиталась кровью, возле ног натекла лужа. Рядом валялся старый наган с затейливой гравировкой на рукояти.

— Бабушка... — Артём рухнул перед ней на колени. — Откуда?

Она смотрела куда-то поверх его головы, в далёкое прошлое. Губы уже посинели

— А я в СМЕРШе служила, — прошептала она, и капли алой жидкости выступили на губах. — Сорок четвёртый… Дальний Восток...

— Почему ты никогда не рассказывала? — его голос дрожал.

— Ты бы... замучил вопросами... — она кашлянула, и тонкая струйка крови потекла по подбородку, — про тех, кого… ну или почему ведомственную квартиру не сделает…

Её веки медленно закрылись.

Артём тряс её за плечи, но тело уже начало остывать, принимая неестественную позу.

Он поднялся, ощущая странную пустоту в груди.

Комната теперь пахла гарью, кровью и старыми обоями, пропитанными десятилетиями мучительной жизни.

Это больше был не его дом.

Артём поднял наган, повертел в руках — на рукояти выгравированы инициалы "М.К. 1944" — и положил обратно, аккуратно разжав бабушкины пальцы. Это был не его инструмент.

Вышел на улицу, не оглядываясь.

Над Лиговским торжественно разгорался рассвет. Артём шёл, не разбирая направления, чувствуя, как первые лучи солнца касаются его лица.

Шапки-невидимки больше не было. Бабушки — тоже не стало. Но деньги — остались, и больше не было никого, кто осмелился бы на них претендовать.

Но Артём продолжал идти вперёд. Потому что теперь, даже если судьба решила его уничтожить, он вырвет у неё каждый оставшийся день жизни. А там — посмотрим…

Пожелаем Артёму счастливого пути!