Смерти нет

Что тебе рассказать?

Не знаю.

В то утро поначалу не было ничего необычного. Кровать скрипела, как всегда. За заклеенным крест-накрест окном снова рябили крупные хлопья снега. Так надоели они, черт бы их побрал.

Мать заглянула.

“Они все вернулись”, — говорит. А у самой глаза такие, знаешь…

Как бы это тебе объяснить?

Живешь ты себе всю жизнь, маленький такой человек. Думаешь, чувствуешь в силу своей незначительной роли. И воли.

Что?

Нет, ты это оставь. Это тебе так сейчас легко. Не приведи Господь и тебе когда-нибудь стать частью этой бесформенной массы под названием “мы”, где тебя нет.

Так вот, о чем это я?

Живешь… а потом в эту твою маленькую грибницу что-то приходит. Улыбаешься — и не знаешь, чему улыбаешься, даже не знаешь, как это ты так улыбаешься. И во всех вас это что-то приходит. Ты хочешь глаза поднять, руку рассмотреть — а рука не твоя. Или твоя, но в то же время чья-то еще.

Кто-то есть во всех вас. Кто-то вернулся.

Вот такие глаза у нее были, понимаешь?

Да. И я тогда тоже думаю: “да нет, не понимаю”.

Иду на кухню. Вода холодная, как и всегда. Дома-то не намного теплее, чем на улице. Умываюсь, пью. И тут такое странное ощущение… Воды в это время для нас всех было уже, пожалуй, слишком много. А тут ее все еще слишком много… и как будто теперь уже мало. “Да нет, — думаю, — что я, лошадь, столько пить?” Иду дальше, к столу.

А там накрыто на пятерых. И мать стоит, ждет.

“Мама, — говорю ей, — это все кому? Кто придет?”

“Это нам всем, — отвечает мне, — мы все здесь”.

“Где? Двоих нет больше. Третью увезли далеко, не с нами она больше.”

“Нет, смотри, все здесь”. И улыбается той самою улыбкой: она и не она одновременно.

Что говоришь?

Нет, не расскажу. Про них — нет.

Жутко мне стало. Смотрю: вилки, ложки. Зачем? Откуда? Ведь говорили еще три года назад: весь металл на переплавку.

За окном хлопья снежные мельтешат. Так мешает этот снег, паскуда. Век бы не видеть. Свет из окна — белый, мертвый. Только какой-то… вязкий, что ли? Проходит вокруг пустых стульев, вроде как кромка светится.

Но нет же никого!

“Мама!” — кричу испуганно. “Что это, мама?”

Она улыбается еще шире. Зубы желтые, больные.

“Видишь? Видишь? Все здесь!”

Я в ужасе бегу в коридор, на ходу впрыгиваю в ботинки, хватаю теплушку.

“Видишь! Видишь! Все-е-е видишь!” — у нее, наверное, зубы скрежещут сквозь улыбку.

“Садись! Все вернулись! Теперь вместе посидим!”

Шапка почти сама падает с полки мне на голову, и я вываливаюсь через дверь, по лестнице прямо вниз — ударяюсь о край открытой парадной двери.

Что?

Ну, глупых вопросов-то не задавай. Зачем ее закрывать, если кто-то постоянно уходит? Пусть идут себе. А у дверей постоянно кто-то то умирает, то задерживается.

Все замело опять. Падает, вертится, кружится — и весь город, и я вместе с ним.

На соседней улице металл бьет о металл. Люди толпятся.

“Зачем?!” — кричу. “Уходите! Прилетит сюда — не будет никого!”

Полгода назад так прилетало: только камнем обожгло стены, разорвало облака — и тихо. И все ушли в эти облака.

Смеются мне в ответ. Приклад оружия продолжает долбить в вывеску.

“Теперь будут все! Посмотри: пришли все! Вернулись обратно!”

Я не понимаю, кто пришел. Снег валит, застилает глаза. Тает и затекает мне под воротник. Осточертело. Солнце только во снах.

А люди стоят. Их немного осталось, но снег будто вклинивается между ними. Металл скрипит — все дрожит. Люди покачиваются, ждут.

Наконец вывеска падает. Ее тут же погребает под хлопьями снега. Все кричат чему-то. Все плачут чему-то. Снегопад беснуется. Будто ходит кто между ними.

“Больше не надо уходить! Смотри! Смотри! Больше не уйдут в огне!”

Город кричит. Город летит. Люди идут — и не уходят.

Мне страшно. Мне плохо. Порывы ветра хлещут ледяными искрами в лицо.

Я забегаю в переулок, метель будто толкает меня в спину.

Что говоришь?

Да, снова висит там. А зачем она вам? Вы идете и не видите. Вас не пронесет мимо, не унесет в небо, не обожжет огнем.

Зачем же она вам?

Ладно.

Меня хватают дрожащие руки. Через толщу беснующейся вьюги выступает изможденное лицо.

На меня смотрит солдат. Его глаза широко распахнуты, вертятся, крутятся быстро-быстро, словно на меня смотрит не один человек, а десять. И все пытаются меня увидеть, осознать, запомнить.

Мне тогда показалось, что он был похож на умирающую птицу.

Он трясет меня. Сильно. Пустой желудок бьется о позвоночник. Челюсти клацают.

“Оставьте! Отпустите!” — чуть не плачу. Больно.

“А ты знаешь ли, что они уже не там?!” — орет мне. “А ты знаешь ли, что я три года за землю цеплялся? Кровь месил с грязью так, что вовеки не отмыться?!”

Он и по правде весь в земле.

“А ты знаешь ли, что они все вышли оттуда?! Прошли, мать их, через корни, через железо, через асфальт, через снег! Вот они, здесь теперь, с нами!”

Я вцепляюсь в его руки, пытаюсь оторвать их от моих плеч, но он держит меня мертвой хваткой.

Да, знаешь, хорошее выражение — “мертвая хватка”.

Только у него, пожалуй, была живая и еще десять мертвых.

Солдат воет мне прямо в лицо. Вьюга — вместе с ним. Город кружится и мельтешит.

“Вернулись в свой город! В свои дома! Смотри! Смотри-и!! Весь мир вернулся!”

Он резко разворачивает меня и подталкивает к какому-то снежному холмику. Никак не могу понять, что это. Что-то там, под снегом, что ли…

Люди часто падали в зиму. Поднимать уже некому.

“Не надо! Зачем! Там же лежит…”

Не успеваю договорить. Грубый толчок. Солдат вопит мне в спину.

“ЛАЗАРЕ! ГРЯДИ ВОН!”

И я падаю.

Что такое?

Нет, все нормально. Что сейчас в этом? Сколько лет-то прошло…

Да, давай дальше.

Снег мягкий. Я ворочаюсь, и он разлетается в разные стороны, залезает в мои рукава, попадает мне на лицо.

Там ничего нет. Никого.

Все тихо.

Я смотрю в небо. Все такая же безжизненная серость. Но теперь безмолвная. Нет метели, нет снегопада, нет вообще ничего.

А я — здесь. Все — здесь. И там теперь пусто. И там теперь — в нас. И меня так много. И меня так мало. И все годы страданий теперь поделены. И скоро весна. И все уйдет. А мы — нет.

Солдат устало садится прямо в снег. Закрывает лицо руками и начинает тихо покачиваться в такт неизвестной колыбельной.

Я не знаю, где он сейчас.

Я только знаю, что я сейчас здесь. И все здесь. И все тогда вернулись.

Кто, я?

Да, я тоже когда-нибудь вернусь. И ты вернешься.

Что говорил?

Смерти нет?

Хм.

Ну, пойдем спать. Завтра весна.