Смерть парикмахера

Парикмахер Орхан тридцать лет приходил в свой салон (который он унаследовал от деда, Мехмета Али) без опозданий. В тот день он пришёл за час до открытия, и вместо того, чтобы посмотреть утреннюю газету за чашкой кофе, как бывало, когда с ним случалась бессонница, он распахнул двери, вынес стул на тротуар и уселся на него задом наперёд, сложив руки на спинку, а потом уткнулся лбом в изгиб локтя. Вид у него был хитрый и очень самодовольный, даже блаженствующий. Казалось, что он спал, но глаза его были открыты, а рот застыл в улыбке. Прохожие косились на него, знакомые здоровались, а двое полицейских о чём-то пошептались, и один заглянул внутрь салона — но никто так и не подошёл к Орхану. Вряд ли человек был пьян в 6 утра, а пусть бы и так — кто будет мешать тихому, счастливому пьянице?

Лишь на третий день стало ясно, что Орхан умер. В крови его не было алкоголя. На теле не было ранений. Нигде не нашли предсмертных записок. Вскрытие тоже не позволило установить причину смерти. А на лице его сохранялась всё та же улыбка.

Этот случай попал в стамбульские газеты. Несколько дней о нём писали, и наконец в городе начали о нём говорить. Но о чём только не говорят в Стамбуле — этим людям сгодится любая тема, только дай повод почесать языки. В кофейне напротив ещё несколько месяцев наблюдалось заметное стечение посетителей, хотя ворота парикмахерской были закрыты и увидеть что-либо подозрительное было невозможно.

Коллеги по цеху вспоминали об Орхане тепло: он никогда не демпинговал, держал справедливые цены, немцев стриг по тройному тарифу, русских по двойному, а местным старикам и детям делал скидку; он всегда выручал коллег инструментом, а иногда и деньгами; он не приторговывал гашишем, но помогал скрыться от облав проституткам. Убивать Орхана было решительно не за что, а умирать ему решительно не из-за чего. Семьи у него никогда не было, родителей он потерял в раннем детстве, и воспитывал его дед, Мехмет-Али, ныне тоже давным-давно покойный. Жена Орхана ушла от него через год после свадьбы, унеся с собой его единственного ребёнка, и о ней тоже никто ничего не знал. Религиозностью Орхан не отличался, намазы совершал нерегулярно. По пятницам, как и все парикмахеры, ходил молиться в Фатих, и, как и все в этом районе, болел за «Фенер». А вот выпить любил, но в застольях участвовал редко. Наливал себе «львиное молоко» из бутылки, которую приканчивал в течение дня. Обслуживал клиентов всегда будучи навеселе, но никто не жаловался.

— Чем же он жил, этот человек? — спросил журналист у одного из пожилых парикмахеров, Салиха.

Тот пожал плачами, но подумав ответил:

— Орхан был скрытный человек. Возможно, пережитые им трагедии опустошили, выжгли его изнутри. Ему просто не о чем было рассказывать нам.

— Хорошим ли он был мастером?

— Ну как сказать, хорошим или нет? — вздохнул Салих. — Мне казалось, что я стригу лучше и красивее. Я бы сказал, поинтереснее. Но зато у Орхана было больше клиентов.

— Может быть, ходовое место?

— Да нет, ничего особенного. Просто ему везло.

— Везло тридцать лет?

— Получается что так.

— Как вы думаете, всё же, почему он умер?

— Откуда ж мне знать? Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Ну, знаете, ходят по городу слухи... Хорошо, я скажу прямо. Поговаривают о вмешательстве чёрной силы.

Журналист нажал кнопку записи и с надеждой посмотрел на Салиха.

— Какой ещё чёрной силы?

— Известно какой. Вы же не будете утверждать, что современная медицина не способна установить причину смерти? А вот Орхан умер словно бы без причины. Жил, жил и умер. Вы же не считаете, что так бывает? Он здоровый человек, ему не было и пятидесяти. Вдруг он приходит в свой салон, выносит стул на улицу, садится на него и умирает.

— Эфенди, — сказал Салих, — вы образованный человек, а говорите такое, что мне сейчас неловко за вас. Запомните: все парикмахеры в этом городе рано или поздно умирают. Что вы на это скажете?

Пока журналист думал, что ответить, Салих всунул сигарету в рот и щёлкнул зажигалкой.

— Я бы хотел, чтобы вы мне об этом рассказали. Итак, все парикмахеры в этом городе рано или поздно умирают.

— Да. Запомните это, эфенди. — И Салих затянулся сигаретой со сладостно-мучительным выражением, как это делают все средиземноморские курильщики. — Это, так сказать, отправной пункт.

— Вы хотите сказать, что они умирают внезапно?

— Да, пожалуй, что так.

— Почему «пожалуй»? Но прошу вас, продолжайте.

— Перед тем, как умереть, стамбульские парикмахеры выносят стул на улицу, садятся на него, скрестив руки на изголовье спинки, кладут голову на локоть и в этот момент умирают. Это как раз и происходит примерно через тридцать лет практики.

— Но почему-то вскрытие показывает причину их смерти.

Салих приподнял брови и поцокал языком.

— Ничего оно не показывает. Родственники просят патологоанатомов заполнить справку. Чтобы получить разрешение на подзахоронение. Бакшиш решает все вопросы. Но подлинная причина смерти стамбульского парикмахера никому никогда неизвестна.

— А полиция?

— Вы как с луны свалились, уж простите, эфенди. Снова бакшиш. Да и потом, если кто поработает в стамбульской полиции пять лет, он твёрдо знает, что все стамбульские парикмахеры умирают от неизвестной причины. Ну а у бедняги Орхана никого не было, и его зароют в землю на муниципальном участке кладбища вместе с бездомными.

И Салих глубоко вздохнул. Несколько раз сморгнул, достал новую сигарету и прикурил от ещё незаконченной.

Журналист настороженно посмотрел на опытного парикмахера.

— И вы тоже так умрёте, эфенди?

— Как так?

— От неизвестной причины.

— Обязательно, эфенди. Правда, у меня большая семья. Неизвестная причина станет известной. Но я парикмахер, и я умру смертью парикмахера. Я вынесу стул на тротуар, возложу голову на руки, обнявшие спинку стула, улыбнусь и умру. Если вы парикмахер, вы рано или поздно понимаете, что вечно это продолжаться не может.

— Что это? — с волнением спросил журналист.

— Стрижка, эфенди, — усмехнулся Салих. — Это неравная игра. Волосы в конечном счете побеждают. Они растут и растут. Вы их стрижёте тридцать лет. Но на их месте появляются новые. И когда-то вы понимаете, что пора уходить.