Смерть придет, у нее будут твои глаза

Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.

1 Иоанна 4:8

Она родилась некрасивой, даже уродливой. Слишком большая голова болталась на маленьком дрожащем тельце. Сморщенное, раскрасневшееся личико из-за родовой травмы оказалось наполовину парализованным. Родная мать бросила ее в роддоме, да оно и понятно — ей самой было всего семнадцать лет, куда ей еще возиться с младенцем, тем более таким отвратительным, а вовсе не милым карапузом, как на пролайферских открытках?

Имя ей дали уже в детском приюте — Джуди. За ней присматривали чопорные монашки. Они вбивали в головы детей Слово Божие, но как будто сами не понимали его сути. Джуди слушала Библию и все ждала — когда же придет Иисус и спасет ее, но Он не приходил. А Джуди становилась старше и все более некрасивой.

Высокая, как каланча, нескладная, с ног до головы покрытая веснушками и прыщами, Джуди вызывала насмешки других детей, в нее часто летели камни, палки и разный мусор. Джуди терпела, стиснув кривые зубы, занавесив лицо рыжими паклями ломких волос. Она не жаловалась монашкам — те не особо нянчилась с детьми и любые трудности называли Испытанием Божьим, считая, что дети должны сами решать свои проблемы, чтобы не вырасти нюнями, но стать стойкими. Так они и говорили. Но Джуди почему-то не стала стойкой от этих душеспасительных речей, наоборот, чувствовала себя жалкой, пока не научилась драться. Удар у нее был сильным и злым, она дралась как с девчонками, так и с мальчишками, даже теми, кто был заведомо сильнее и больше нее. Все тело ее и лицо изрезали шрамы, под глазами багровели синяки, с кулаков не сходила кровь, но Джуди продолжала отчаянно сражаться за свою никчемную жизнь.

Единственной радостью для нее было пение в церковном хоре. Каждое воскресенье ее высокий голос хрустально звенел под куполом церкви и заполнял сердца прихожан внутренним светом и озарением. Душа Джуди становилась легкой-легкой и живой-живой. Но потом все вновь становилось серым и безрадостным. Начиналась тяжелая работа: Джуди стирала белье в прачечной, и руки ее были покрыты мозолями и ссадинами.

В шестнадцать лет Джуди устроила пожар в трапезной. Все сгорело, и сердце Джуди было полно злорадства: она смеялась над рыдающими монашками и приговаривала, что на все воля Божья и это Его испытание веры. Мать-настоятельница дала Джуди пощечину и выгнала из монастыря. Джуди собрала свои вещи в рюкзак и отправилась в путь, хоть вообще не представляла, куда идти. Так начались мытарства Джуди.

***

Жаркая, душная ночь ложилась тяжелым покрывалом на рыжую голову. Дышать было тяжело. Джуди посмотрела наверх — над ней простиралось бесконечное звездное небо. Одна звезда была особенно яркой, она как будто звала. И Джуди последовала этому зову. Странная звезда манила ее вперед, Джуди вышла к огромному саду. Там шелестели листья, нашептывая таинственные имена, словно обещали встречу с чем-то необычным, с чем-то таким, чего Джуди и не видела никогда и даже не могла предположить, что подобное существует. Она увидела силуэт. Пригляделась получше — девушка в белом платье. Она была прекрасна, как мраморная статуя, но в отличие от мраморной статуи была живой: Джуди видела, как колышется воздух в узкой груди. Девушка запела, и в ее песне звучала печаль. Она пела о том, что ей выпала тяжелая доля — стать новым воплощением Иисуса Христа на Земле. И снова ей нужно спасти человечество от греха ценой собственной жизни, как было почти две тысячи лет назад. Но узнают ли Спасителя вновь? Примут ли?

Сухой ветер пробежался по волосам Джуди, она завороженно смотрела на девушку, стараясь стать незаметной, как ей всегда это удавалось. По крайней мере, все, с кем сталкивалась Джуди, делали вид, что ее не существует. Отворачивались от нее, чтобы только не смотреть на нее, не подтверждать взглядом ее право на жизнь. Но только не эта странная девушка. Она заметила Джуди и вышла к ней.

— Ну, здравствуй, Спаситель, — кривая ухмылка дернула потрескавшиеся губы Джуди. — Ты же Спаситель? Я слышала, что грядет второе пришествие Христа. Неужели это и правда ты?

— Я, — коротко кивнула девушка, поправляя цветы в длинных светлых волосах.

— И что? Сможешь ли ты спасти такую, как я? — спросила Джуди вызывающе. — Неужели даже я заслуживаю спасения?

— Все заслуживают спасения, но не все готовы к нему, — улыбнулась девушка и протянула Джуди руку. — Называй меня Джессика.

Что в ее взгляде — насмешка? Может быть, презрение? Отвращение? Нет, нет и нет! Какая-то тихая грусть таилась в ее хрустально-голубых глазах, будто она заранее знает о чем-то ужасном, что непременно случится, но со смирением принимает это. Со смирением. Джуди было сложно это понять.

— А ты меня — Джуди, — она отрывисто пожала руку Джессики. — Почему ты не гонишь меня, как все?

— Потому что люблю тебя, — кротко сказала Джессика.

— Любишь?.. — Джуди запнулась. — Ты же совсем меня не знаешь. Да и как ты можешь любить такую уродку, как я? Никто не любит меня.

— Ты напрасно наговариваешь на себя, Джуди, — Джессика погладила Джуди по щеке. — Вовсе ты не уродка.

Джуди скривилась:

— Ну вообще-то у меня есть глаза и зеркало, я же вижу, что некрасива.

— Внешность обманчива, — мягко сказала Джессика. — А я вижу и слышу твою душу. Она прекрасна. Я люблю тебя, как люблю каждого человека на Земле, и ты люби, возлюби мир этот, возлюби ближнего своего и верь — он ответит тебе взаимностью, он расцветет перед тобой, и ты увидишь не только боль и уродство, но и его красоту. В сердце твоем много скорби, но ты хороший человек, Джуди, я верю, что ты войдешь со мной в Царствие Божие.

— Я хороший человек? По-твоему, я хорошая? — удивленно спросила Джуди, будто и сама не верила в такую возможность. — Твои слова больно сладкие, но правда моя горька. Как я могу возлюбить мир, если мир ненавидит меня, как я могу увидеть красоту, если все вокруг твердят лишь о том, какая я жалкая и уродливая? Как пусты мои помыслы и как ничтожны мои мечты. Как я могу возлюбить?

Джуди с недоверием отнеслась к Джессике, слушала ее настороженно; слишком хорошо она знала, что за красивыми речами о благодати и Царствии Божием часто скрывается ложь и паскудство. Но в тихом голосе Джессики было столько тепла и веры, столько любви, чувства незнакомого, но такого желанного, что невозможно было не внять ему. Джессика была как будто ярким пятном света на темно-сером холсте этой неприветливой жизни. Джуди посмотрела на нее и смутилась, ссутулив плечи, когда встретилась со взглядом небесно-голубых глаз. Удивилась только, как может та смотреть на нее без раздражения и не отворачиваться, но мягкая рука Джессики коснулась уродливого лица Джуди… Еще никто не дотрагивался до нее вот так. А если и дотрагивались — то случайно и тут же одергивали руку, как от огня, будто боялись заразиться опасной болезнью. Но Джессика… Она была совсем другой. Ее прикосновение было исцеляющим: Джуди не видела, но чувствовала, как заживают шрамы, не видела, но чувствовала, как обветренная, опаленная беспощадным солнцем смуглая кожа становится чище. Нежность. К Джуди никто и никогда не относился с такой нежностью, она и не знала, что заслуживает ее. Она, в которой никто и не видел человека, но лишь шелудивую псину, которую можно и пнуть, и ударить, и в этом не будет ничего дурного.

— Послушай, Джессика, — сказала Джуди сдавленно. — Ты залечила мои раны на теле, но душа моя кровоточит, и я не уверена, что даже ты способна вылечить ее. А может, у меня и нет никакой души, и то лишь фантомные боли, тоска по чему-то, что мне не дано понять и испытать…

Такая злость вдруг разлилась в сердце Джуди, что захотелось ей растоптать и уничтожить все светлое, что зарождалось в ней, хотелось вернуться в привычное состояние ожесточенности, из которого выводили ее слова Джессики, ее приторно-добрый взгляд, хотелось Джуди разбить ее лицо, но не могла этого сделать без повода, а Джессика повода, конечно, не давала, смотрела на Джуди с горечью и улыбалась. Сама с собою спорила Джуди, захлебываясь своим неверием.

— Ну что!?! Ну что ты улыбаешься? Знаю ведь, что ты лжешь, как и все! Что ты ищешь какую-то свою земную выгоду, не обещанный Рай Обетованный и не Царствие Божие, но славу людскую стяжаешь, хочешь обмануть всех, вижу тебя насквозь, ты шарлатанка!

И сказанные слова, точно стрелы огненные, стрелы ледяные, разбили и уничтожили то благо, что было в словах и глазах Джессики. Джуди услышала этот стон, этот звон, почувствовала оторопь, когда сама своими руками опустила в грязь что-то доброе и чистое, что могло бы родиться в ее душе, но она испугалась и спряталась в привычной своей гнили.

Джессика качнула головой и заговорила. С каждым словом все громче и тверже становился ее мелодичный голос:

— Джуди, милая Джуди, ты и сама не ведаешь, что говоришь и что словами, злыми и неправедными, разрушаешь саму себя. Вижу так — не меня оскорбляешь ты своими подозрениями, но собственную душу травишь. Не желаю я славы людской, мимолетна она и смертна, но желаю свет любви пробудить в душах несчастных, ибо во тьме они. Ненависть уничтожает все вокруг, я же хочу показать путь в Царствие благодати. Джуди, покайся, пока не поздно, не будь отступницей, не совершай греха, пожалеешь еще и будешь терзаться. Вижу я: болью душа твоя переполнена, но я могу исцелить ее, если только поверишь мне. Примешь меня за Спасителя своего и всего рода человеческого. А если нет — ждет тебя погибель неминуемая. Не знаешь ты, что не от моей руки, но от своей собственной примешь ты смерть, ибо чистая душа твоя верит мне, но беспокойный ум твой сопротивляется. Враг он твой наипервейший, верь в меня и спасешься, возлюби мир — и возлюбит он тебя. Таков Замысел Божий. Не разрушай его, иначе все будет напрасным и все будет уничтожено. Покайся, прошу тебя.

Слова Джессики были острыми, как лезвия, они срывали покров с темного, черствого сердца Джуди, обнажали его и делали таким беззащитным. Хотелось расплакаться. Как когда-то в детстве, когда впервые услышала от детей обидную хулу и издевательский смех. Но Джуди не плакала. Ни тогда, ни сейчас. Слезы могли бы облегчить ее муки, но она желала, чтобы ее страдания стали ее броней. Неприступной. Непреодолимой. Да, она яд, да, саму себя отравляет больше, чем кого-либо еще. Она так привыкла. Ей так безопаснее. Пусть все отвернутся от нее и никто не посмотрит на нее. Так лучше. Так никто не сможет ранить ее по-настоящему, никто не сможет ранить ее больнее, чем она сама себя своим гневом и своим неверием. И она сказала:

— Ты говоришь: не будь отступницей? Но я еще не вступала на тот путь, с которого могла бы отступить. Я не иду по дороге, с которой могла бы сойти. Мой путь — бесконечность троп. Неужели такой жалкий человечишка, как я, может разрушить что-то, созданное самим Богом? Неужели я могу помешать тебе в твоей праведной цели? А если и так — может быть, таков тоже Замысел Божий, чтобы ты встретила такую, как я, и убедилась, что не все люди заслуживают твоего спасения? Твоей всепрощающей любви. Возлюбить? Я не знаю, что это значит. Меня никто никогда не любил, и я — тем более никого никогда. Твои слова, может быть, утешают других, но не меня. Послушай, я бы очень хотела примкнуть к тебе, коснуться губами края твоих одежд, но достойна ли я? Каяться я не буду: все, что я говорю, — это и есть я. Все, что я делаю, — это и есть я. Зло или добро во мне — все это и есть я. И я не могу покаянием отсечь все темное и оставить все светлое, как бы мне того ни хотелось. Мне страшно, Джессика! Мне так страшно и холодно даже в жару, мороз сковывает мое сердце тесной скорлупой. Я жить хочу, а не быть святой, да и кто поверит в мою святость и мое прощение после всего, что я сделала и сказала, после всего, что люди наговорили обо мне?

Грязно-зеленые глаза Джуди наполнились слезами, но она не должна проявлять слабость, не должна показывать их, даже Джессике! Особенно ей! Джессика ласково коснулась груди Джуди, и внутри как будто что-то ожило, сердце забилось пойманной птицей, и так захотелось, чтобы это тепло чужого касания никуда не исчезло. Никогда-никогда. Но вслух Джуди сказала совершенно другое, такое, чтобы скрыть от Джессики свое смятение, скрыть от нее и от себя собственную уязвимость, чтобы спрятаться за гнилой коркой злоречия и ехидства.

— Я отвратительна тебе? — зло усмехнулась Джуди. — Что же ты отворачиваешься от меня? Что же ты не смотришь на меня как на равную себе, возомнила себя Спасителем и хочешь, чтобы я снисхождение твое принимала за милость?

Усталый вид Джессики внушал тревогу, Джуди подумала даже, что Джессика сейчас действительно отвернется от нее и уйдет. Так же, как и остальные. Может быть, Джессика только прикидывается другой. Однако Джессика не уходила. Она коснулась сухого дерева, и под тонкой ее ладонью оно стало живым и свежим. Оно зацвело. Но станет ли живой и свежей душа Джуди? Зацветет ли? Джуди видела собственными глазами сотворенное Джессикой чудо, но разве глаза не могут лгать? Что это чудо может дать ей, кроме осознания собственной ущербности? Она была как разбитая чаша: сколько ни лей в нее чистой святой воды — она останется пуста и бесполезна. Злость охватила ее. Мука исказила ее лицо. Ей хотелось верить Джессике, но она не верила. Не верила самой себе, что способна возлюбить хоть кого-то, и главное — саму себя. Это слишком тяжелая ноша для нее, слишком тяжелое чувство, от которого она бежала и которое бежало от нее.

— Джессика, ты так красива, — вздохнула Джуди. — Легко такой красотой одурманить, заставить поверить в любую утешительную сказку. И я бы поверила тебе, но…

— Но тебя слишком много обижали, вот ты и не веришь, — мягко продолжила за нее Джессика. — Я научу тебя. Любить и прощать. Пойдем со мной, ты увидишь, каким прекрасным и светлым может быть этот мир. Какой прекрасной и светлой можешь быть ты сама.

Джессика привстала на цыпочки и осторожно поцеловала Джуди в лоб, и словно свершилось какое-то волшебство.

Джуди удивленно ахнула. Вдруг стало так тепло и радостно. Так сладостно. Джессика отстранилась, ее прекрасное лицо озарилось, просияло, как солнце, а платье ее стало еще белее, ослепительно белым, как свет. Ярко-голубые глаза блестели. Джуди смотрела на Джессику с восхищением и недоумением, руки ее дрожали. Джессика улыбнулась кротко и повела Джуди за собой.

Воодушевленная новым чувством, Джуди шла за Джессикой, но по привычке семенила и пригибалась, постоянно оборачивалась, как нашкодивший пес, будто боялась, что за ними кто-то следит, а точнее — будто сама была нечестивым преследователем, задумавшим что-то плохое против своего Спасителя.

Может быть, для Джессики дорога была нетрудной, но Джуди шла тяжело и задыхалась. Видно, таков же путь к праведности — для кого-то легкая прогулка, а для кого-то — изматывающее испытание, но которое непременно нужно пройти. Джуди привыкнет. Обязательно. Ведь награда — спасение души. Джуди надеялась войти в Царствие Божие в этой жизни, а не в той, другой, в которую она никогда особо не верила. Но надеялась поверить. Семя веры было брошено в холодную и темную почву, но душа Джуди тянулась к свету солнца, и этим солнцем была Джессика.

Через лабиринты сада они вышли к дороге, где был припаркован большой розовый трейлер, расписанный цветами и радугой. В нем сидело еще несколько девушек, они посмотрели на Джуди напряженно, явно не желая, чтобы она входила в их круг. Им как будто было противно смотреть на Джуди, наверное, само нахождение Джуди среди приближенных Джессики оскорбляло их, но вслух высказать свои претензии они не решились. Улыбались фальшивыми улыбками праведниц и тихо переговаривались между собой. Как же ненавидела Джуди это лицемерие и эту благостность, как хотелось вывести всех на чистую воду, но рядом с Джессикой она оробела и не хотела портить атмосферу доброжелательности своим гневом. И тем самым, как ни прискорбно было это признавать, уподобилась лицемерам, скрывающим свои истинные чувства и намерения за маской благолепия. Только изуродованное лицо Джуди не способно было выражать это самое благолепие. И на ней эта маска смотрелась тем более неуместно.

***

И все же Джуди осталась. С подругами Джессики и с ней. Они называли себя «Сестры Света». Они ездили по городам и несли благую весть о втором пришествии Иисуса Христа. Джессика собирала на площадях людей и читала им проповеди.

От приятных речей Джессики расцветали в душе Джуди прекрасные и нежные цветы. Но она боялась испортить их своим злыми мыслями. Так хотелось поверить в слова Джессики, так хотелось принять ее веру целиком и обрести наконец гармонию. И плакать слезами чистыми и невинными, как у ребенка. Неужели возможно это? Снова стать невинным ребенком и освободиться от невыносимого груза греха, что прожег душу, вцепился в нее сорняком и пророс колючками до самого основания. Но Джессика… Как ей это удается? Ходить по грязи и не запачкать ног? Дотрагиваться до Джуди и не проклинать ее, а смотреть на нее… так ласково и доверять ей. Джуди никогда не понимала, что значит это чувство: привыкла всех подводить и от других ждала только подлости. Привыкла жить в зловонном болоте и не ведала другой жизни, считая ее блажью и пустой фантазией. И злилась… так сильно злилась на тех, кто пытался вылезти из этого болота, хотела схватить их за ноги и затащить на дно вместе с собой. Нет уж! Никому не дано познать другой жизни, полной любви и счастья, если уж Джуди не дано. Но Джессика… Она дала надежду, что загорелась в сердце маленькой, едва заметной искоркой, но озарила все. И Джуди поверила.

***

Джуди положила лицо в ладони и тихо заплакала, чувствуя, как слезы очищают ее от боли, освобождают ее. Тонкие руки Джессики легли на плечи Джуди, как будто снимая с нее тяготы жизни, как будто взяла Джессика их на себя. И Джуди стало легче. Гораздо-гораздо легче. И она уже чувствовала себя обновленной, хотя и знала, что Учение Света — это долгий и трудный путь. Она готова была пройти его рядом с Джессикой. Хотелось так много ей сказать, спросить у нее, но Джуди вдруг испугалась, что ее гнилые вопросы могут опять все испортить, разрушить ту невесомую ткань тонкого чувства, которому Джуди не могла дать названия. Может быть, сопричастность?

Волнение? Джуди была взбудоражена и удивлена тем, как легко Джессика разбивала ее сомнения и открывала дорогу любви.

— Мне вот что интересно, Джессика, — все же решилась спросить Джуди. — Почему не все люди, встречающие тебя, идут за тобой? Неужели они не видят, что ты за человек? Неужели не замечают и не понимают? Если даже я, несчастная Джуди из Канзаса, заметила, то что другие? Что мешает им услышать твой зов?

— Мешает гордыня, — вздохнула Джессика. — Истина открыта всегда и для всех, она лежит на поверхности. Но не каждый готов ее узреть и последовать за ней, принять ее… Каждый видит и понимает лишь то, что желает и может увидеть и понять. Вот послушай меня, Джуди. Истина — это многослойный код, и каждый находит свои смыслы в зависимости от уровня своей души.

Закрытые глаза не увидят света, закрытый разум не познает Истину. Джуди преисполнилась гордостью за саму себя, что ей — ей!!! — удалось прозреть. Ей дан шанс увидеть то, что другие не замечают. Она слышала Джессику, видела ее и понимала. Это ли не благодать? Всю свою жизнь всеми гонимая, презираемая всеми Джуди была принята! И кем! Спасителем! И было это благословением! Что-то вроде проблесков счастья озарило до того темную, как самый дальний и пыльный угол заброшенной комнаты, душу Джуди.

***

Когда все разошлись по своим постелям, Джуди села возле ног Джессики и долго смотрела снизу вверх в ее красивое лицо, стараясь запечатлеть в памяти этот момент тихой радости и спокойствия. Рядом с Джессикой Джуди чувствовала себя целой, тогда как без нее просто разваливалась на куски. Джуди уложила рыжую голову на колени Джессики и спросила:

— Джессика, а это правда, что ты знаешь наперед то, что будет? Это правда, что ты, как Иисус, исцеляешь больных и оживляешь мертвых? Что можешь накормить всех голодных одним лишь куском хлеба? Расскажи мне о своих чудесах, я никогда не встречала никого подобного тебе и, наверное, уже никогда встречу. Ты улыбаешься, но я вижу печаль в твоих глазах. Что заставляет тебя плакать, Спаситель? Какие испытания готовит нам судьба, разве не достаточно тех страданий, что мы и так претерпеваем?

Погладила Джессика ее по голове, пальцами перебирая прядки тонких волос. Заговорила тихо и грустно:

— Вижу я: мир наш болен, кровоточит он, много греха в нем скопилось, много злосчастия. Душа моя скорбит. За каждого человека на земле и больше всех за тебя, возлюбленная сестра моя Джуди. Всех нас ждут тяжкие испытания, ранены будем мы смертельно, но справимся, со всем справимся, так вижу. Много вокруг неверия слепого, затуманены очи человеческие грехом алчности. Жаждут люди обрести больше и больше материальных благ, думая, что они сделают их счастливыми и спокойными, вовсе не задумываясь о бессмертной своей душе и жизни вечной. О Царствие Божием позабыли, погрязнув в иллюзии свободы выбора. Но нет у них никакой свободы и нет никакого выбора. Только зависимость и рабство. Истинно говорю тебе, Джуди. Не ради чудес и фокусов пришла я в этот мир, но ради спасения человечества, ради прозрения, ради любви и ради тебя, ради каждой призванной на Землю души. Божественная душа стремится к Свету Истины. Всегда. Но человеческий грех загрязняет ее, делает тяжелой и больной. Чем больше людей грешит, тем страшнее становится мир вокруг нас. Наполняется он ненавистью, завистью и враждой. Мы созданы Богом как единый организм. Грех или святость одного отражаются на всех остальных. Это только кажется, что мы отделены друг от друга пространством, у нас разный интеллект, разный внешний вид, разный цвет кожи, разные пристрастия. На самом деле человечество — это единый организм, созданный Богом по Своему образу, единому в Любви. То есть мы все личности единой человеческой природы и связаны очень тесно. И те, которые жили, и те, которые будут жить, и те, которые сейчас живут по всей земле, — мы все одно. И поэтому то, что нарушается в одном, оказывает влияние на других. Но ты не думай, будто людские страдания, прошлые и грядущие катастрофы — это наказание Божие за грехи, нет, совсем не так это. Не наказывает Бог, но лишь научает: в самом грехе уже заложена разрушительная сила, и, совершая грех, человек запускает процесс уничтожения самого себя. Но дано мне остановить это разрушение, если достучусь до сердец человеческих и смогу убедить их покаяться, перестать грешить, обретут тогда они истинную свободу и бессмертие в Царствие Божием. Я надеюсь, что поможешь ты мне в этом.

Джуди слушала и готова была разделить любую участь, уготованную для Джессики. Но хватит ли духа? Хватит ли решимости? Джуди ведь простой человек, не Бог, и как все это совершить? Задача, которую Джессика поставила перед собой, казалась невыполнимой — избавить мир от греха. Возможно ли это? Ведь грех так плотно пророс в душах людей! Все равно что дом, прогнивший насквозь, пытаться спасти, а не лучше ли — сжечь его дотла, чтобы на руинах выстроить новый дом. Чистый. Светлый. Праведный.

Сколько ни пыталась Джуди, она все равно никак не могла вообразить себе Царство Божие, о котором так часто говорила Джессика. Джуди смотрела на людей как на насекомых и не видела в их глазах даже отблеска того чувства, что таилось в глубине светлых глаз Джессики. Люди были слишком примитивны, и сама Джуди казалась себе слишком примитивной, разве могли бы столь жалкие существа создать нечто столь прекрасное и чистое? Разве возможен мир без вражды и ненависти? Мир, в котором все действительно любят друг друга, а не только лишь притворяются любящими ради каких-то своих корыстных целей, ради того, чтобы спрятаться от гнетущего холода душевного одиночества? Джуди привыкла к нему. Когда-то давно, может быть, она искала человеческого тепла, но быстро поняла, что ничего не получит, кроме пинков и затрещин. А Джессика говорила, что есть иная жизнь, жизнь, наполненная светом, и Джуди теперь жалась к ее ногам, как щенок.

— Скажи, Джессика, ты говоришь, что в Царстве Божием не будет смерти. Знаешь… как меня утешают эти слова. Ведь так не хочется мне умирать. Так страшно мне. Все думаю и думаю. Жизнь моя совсем не простая, мучаюсь я порой невыносимо, но умирать… страшно мне. Что там будет после? Что будет с телом моим? Неужто сгниет, как любое мясо, оставленное на столе жарким днем? Неужто не останется от меня ничего, кроме этой самой гнилой плоти? Страшно мне. Так страшно. Что и вообразить себе не могу, что будет потом… А моя душа? Мои мысли? Куда это все исчезнет? А что, если там, за гранью смерти, все еще хуже, чем здесь? Что, если муки и скорби там таковы, что земные страдания покажутся детскими забавами? Боюсь я неизвестности, Джессика. Но рядом с тобой я чувствую покой. Ты все всегда знаешь. О чем ни спроси тебя — ты обо всем знаешь ответ. Так скажи мне. Как обрести Царство Божие? Как сделать это, если вокруг все люди (а я так самая первая, ничтожнейшая из людей) погрязли в грехах своих? Неужели ты сможешь вот так легко, как дышишь, исправить порок и ложь, все то, что люди веками взращивали в себе? Все то, что впиталось в нашу кровь, и если убрать все это — не рассыплется ли человек прахом? Неужели все эти люди заслуживают милости твоей? Они, беззаконники и убийцы, прелюбодеи, воры, предатели, изменники, неужели и они тоже обретут Царствие Божие?

— Каждый может обрести Царствие Божие, кто уверует, увидит во мне своего Спасителя и откажется от греха, — убеждала Джессика. — Кто пойдет за мной, услышит мои заповеди, тот спасется. Знаю я, что будет, и тяжело мне это знание, но все же добра желаю всем и люблю всех детей Божиих. Не мучай себя, Джуди, не думай о смерти. В Царствием Божием обретешь ты жизнь вечную, и душа твоя будет прозрачна и чиста, сбросит с себя тяжкие оковы тела человеческого. Вижу я: тяжело тебе будет, но не позволяй погаснуть Свету Истины в своей душе. А пока — спи, Джуди, отдыхай.

Джессика уложила Джуди на кровать, села с ней рядом, напевая дивную колыбельную. Ее нежные прикосновения будто сняли тугой венец боли и печали с головы Джуди. И стало ей так легко и пусто, так хорошо. Джуди слушала голос Джессики и засыпала под него нежнее и слаще, чем когда-либо.

Но недолго она предавалась счастливой неге — сон ее был тревожным и нервным. Снились ей разоренные сады, сожженные деревья, звери и птицы, поспешно покидающие свои жилища. И только вороны, пророчески крича, летали над всеми этими разрушениями и ждали-ждали-ждали чужой погибели, чтобы насладиться мертвой плотью несчастных.

И были там люди, но не осталось в них ничего человеческого. Растерзанные, измученные неутолимым голодом и лишениями, пронизанные болью, изуродованные незаживающими ранами — они валялись повсюду, прокаженные, болезненные, не живые, но и не мертвые, умоляли то ли о смерти, то ли о спасении, но их мольбы не были услышаны, и они продолжали страдать, заполняя своими отчаянными стонами все пространство от земли до неба. Пространство это сужалось, становилось тесным и душным. Заполненным дымом и гарью. Сама Джуди была в центре разрушенного сада, была она покрыта черной горячей смолой, что жгла кожу и становилась ее кожей, впитывалась в нее, просачивалась внутрь и заполняла собой все. И не было конца этой муке. Джуди горела изнутри. Она раздирала себя, пыталась избавиться от собственного тела, но не могла: тело было обузой, оковами, в которых томилась душа, пытаясь вырваться наружу и улететь туда, в захлопывающийся над головой портал — вход в Царство Божие. Но с каждым вздохом отдалялся он от нее. И там Джуди видела лицо Джессики. Бледное и печальное. Джессика плакала. И слезы, падающие на тело Джуди, вроде приносили облегчение от ужасных мук, делали чище, освобождали от смоляного панциря, но было этого недостаточно. Сама Джуди рвалась вверх, просилась к Джессике, но не могла поднять руку, не могла вымолвить ни слова, только булькающие хрипы вырывались из ее заполненного горящей смолой горла.

Джуди проснулась и долго еще не могла отойти от кошмара, казалось ей, что во рту остался горький привкус смолы. Но это был только сон. К счастью, это был только сон. Джуди часто дышала.

Лунный свет проникал сквозь занавешенные окна и распадался ореолом вокруг головы Джессики, создавая что-то вроде золотой короны. Джессика действительно была царицей. Но не земного царства, а Царства, к которому нужно прийти, преодолев все испытания и очистив свою душу от грехов и преступлений, которые подобно тяжелым гирям тянут ее на самое дно Преисподней. Джуди смотрела на мирно спящую Джессику, как добрые матери смотрят на своих новорожденных детей. С такой особой нежностью, особой любовью, боясь случайным движением разрушить этот хрупкий момент тишины и покоя. Но сердце Джуди отчаянно колотилось, ей хотелось найти успокоение, получить ответы на терзающие вопросы. Она осторожно коснулась руки Джессики, боясь и желая ее разбудить. Джессика распахнула голубые глаза, как будто и не спала вовсе, а просто лежала и ждала, когда Джуди обратится к ней.

— Мне снился страшный сон, — тревожно сказала Джуди. — Будто все, к чему я стремлюсь, будет разрушено. Будто прекрасный сад наш сгорит в нечестивым огне и все мы, люди и звери, находящиеся сейчас подле тебя, окажемся вдали от тебя и не сможем спастись. Как мне понять этот сон, Джессика? Я видела тебя — ты смотрела на меня, но не могла мне помочь. Это бессилие давит на меня. Утешь меня, скажи, что все это просто игра воображения, что ничего этого не будет, я так боюсь, Джессика. Боюсь этих мук, как же сделать так, чтобы избежать их?

Она говорила — и губы ее дрожали, будто была она маленьким ребенком, и она почувствовала в себе такую слабость, хотелось сжаться тугим комком и лечь возле ног Джессики. И это чувство, что она старательно гнала из груди, все равно заполняло ее. Джуди убеждала себя, что Джессика принимает его, но после этого сна Джуди чувствовала себя слишком нечистой, слишком бесчеловечной, слишком грешной, и ей казалось — она не достойна даже касаться пыльной обуви Джессики. Джуди казалось, она скажет еще одно только слово — и внутренняя грязь, черная смола прорвется и польется изо рта. Было ей так омерзительно, что она в ужасе отвернулась. Но все же надеялась, что Джессика скажет ей что-то такое, отчего душа ее вновь воспарит.

И Джессика сказала:

— Ничего не бойся, Джуди. Ведь я с тобой — и всегда пребуду. Пусть печаль твоя утолится и страхи твои развеются, тревогу твою себе забираю, да будет так.

Буря в душе Джуди утихла, и сделалась великая тишина. Тонкие руки Джессики обхватили Джуди. И будто крылья, укрыли ее от всего плохого, что было снаружи и внутри. И слова Джессики снова и снова расчищали путь к душе Джуди. И было это так славно. Она заснула рядом с Джессикой, уложив голову на ее покатое плечо, и спала теперь спокойно до утра. Без снов. А если и были сны, то были они воздушны и легки, как ветерок, как утренняя влажность, освежающая лицо. И проснулась Джуди здоровой и счастливой.

***

И начался новый день. И за ним еще один. Дни покатились камешками с горы, и каждый новый день приносил новое знание от Джессики, о Джессике. Джуди старалась не обращать внимания на обидные насмешки со стороны других «сестер Света», не слушала их, не вникала, хотя, конечно, с ее нравом трудно было отмолчаться, когда в нее, как острые дротики с ядом, летели резкие слова и намеки, касающиеся ее внешности, ее поведения, ее чувств. Она не раз замечала, как сестры, переговариваясь друг с другом, шептались о ней и бросали в нее колючие, злые взгляды. Она старалась делать вид, что не видит и не слышит зла, но зло просачивалась в нее, и у нее чесались кулаки — так хотелось ударить кого-нибудь. И она ударяла, но чаще всего — стену дома. На руках оставались красные следы. Иногда Джуди вступала в перепалку со своими обидчицами и сама чувствовала, что выглядела и звучала как брехливая собачонка, у которой отнимали косточку и дразнили, водя по кругу. Джуди ненавидела эти игры. И шипела, огрызалась и скалила зубы. Она бы и хотела быть смиренной и покорной, как учила ее Джессика, но в груди у нее плескалось кислотное море раздражения и переливалось через край.

Это было досадно, что Джессика говорила о новом, счастливом мире, где все живут в любви и гармонии, но Джуди смотрела на людей и не представляла себе, чтобы они вдруг стали другими. Терпеливыми, понимающими, добрыми, любящими. Чтобы они действительно, а не только на словах, принимали других, тех, кто не похож на них, и тех, кого они не понимали.

Так легко говорить о добре, но так трудно действительно проявлять добро к тому, кого считаешь недостойным. Но кто решает вообще, кто достоин, а кто — нет? Джуди смотрела на себя и видела уродку, но когда на нее с великой любовью смотрела Джессика — примирялась с собой. Только вот хватало этого примирения лишь до момента, когда она сталкивалась с зеркалом. Со своим отражением. И это было так больно. Это расхождение между словами и действительностью сильно ранило и расстраивало Джуди, она все пыталась залатать эту дыру, построить внутренний мост, но дыра становилась все шире, а попытки Джуди как-то соединить в своей голове несоединимое вызывали только еще больший разрыв и большее недоверие. Она подошла к Джессике и сказала:

— Джессика! Посмотри вокруг. Ты учишь нас прекрасным вещам, смирению и любви, но что-то как-то не становится лучше. Нищие все топчутся возле нашего трейлера, а больные все тянут к тебе руки… Я видела, как ты помогала им, исцеляла и возрождала к жизни, но их становится слишком много, и, мне кажется, даже ты не сможешь помочь им всем. Что же делать, Джессика? Что же будет, когда ты уйдешь? Я чувствую, что вокруг нарастает напряжение. Непонимание, сомнение, недоверие тяготят мою душу. Я слышу тебя, я хочу тебя слышать и верить тебе, но я не слепая, я вижу, что твои слова, твои обещания новой жизни — так далеки от дня сегодняшнего. Я хочу спросить тебя — Когда? Когда нам ждать наступления Царствия Божьего, если сейчас мы лишь отдаляемся от него? Ссоры, болезни, войны вокруг нас и повсюду, и нет им числа. Люди, даже самые праведные, обнажают свои истинные лица, больше не могут притворяться благостными и добросердечными, когда сталкиваются с горестями нашей жизни. В нашем кругу пока все хорошо. Каждый день у нас накрыт стол, мы сыты, но как можешь ты говорить о процветании, о счастье, когда рядом с нами от голода и болезней умирают едва родившиеся дети? Как мы можем мириться с этим и продолжать говорить о Справедливости Божьей. Разве это справедливо? Праведник страдает, а грешник наслаждается своими грехами, но ты обещаешь, что каждый получит по делам его на Божьем Суде. А что, если нет? Я не хочу и не смею сомневаться в твоих словах, но мне кажется это слишком туманным — обещание отложенного воздаяния, когда беззаконие творится здесь и сейчас. Когда случится этот Божий Суд? И случится ли он вообще? Что у нас есть, кроме веры в это? Ты сочтешь мои слова грубостью и мятежом, я понимаю, но и ты пойми меня — мне больно смотреть на то, что творится вокруг нас. Мне больно, что никто не может остановить этот кошмар, который проникает в наши души и отравляет их. Пожалуйста, объясни мне — неужели тебя саму не мучают сомнения в истинности твоего пути? Я слаба, Джессика, и, наверное, глупа, не могу я взглядом и мыслью пронзить будущее и узнать, что ждет нас, нет во мне такой сильной веры, как в тебе и других сестрах Света, о как бы я хотела верить, как ты веришь. Но я простой человек с простыми человеческими слабостями. Я хочу, чтобы все вокруг стало хорошо и спокойно, но вижу: ничего не бывает хорошо и спокойно. Все волнуется, и что-то страшное грядет, и — чувствую — волна грядущего может смыть всех нас, стереть нас с лица земли, так что даже имен наших потом никто и не вспомнит. Но не боюсь я безвестности будущего — боюсь боли настоящего. Того, что происходит прямо сейчас со мной и со всеми нами. Кажется мне, Джессика, что твоя борьба бессмысленна. Ты как будто собираешь рыб на берегу и бросаешь их в воду. Может быть, даруешь одной рыбе спасение, но остальные останутся умирать, разве можешь ты помочь всем? И кто же тогда решает, кому помочь, если все молят тебя о спасении?

И так говорила она, но боялась, что вызовет гнев Джессики, но и молчать не могла — слишком много сомнений накопилось в ее сердце. Джессика давала ей веру, но не давала ответов на многие вопросы. А если отвечала, то как-то уклончиво, неопределенно, и это обижало Джуди, будто Джессика говорила ей, как нерадивой школьнице: «Мало училась ты и потому мало понимаешь». Мудрость свою невозможно вложить в чужую голову, каждый постигает ее сам. Или не постигает. И Джессика как будто говорила Джуди, что та не способна понять Истину, укрывается она от нее. Маячит та перед ней, но не дается в руки. Не достигла еще Джуди нужного просветления. Да и достигнет ли?

***

Джессика все же нашла слова, чтобы успокоить Джуди и вновь укрепить ее веру. Она говорила так:

— Даже одна спасенная жизнь — уже благо. Царство Божие обрети в сердце своем и тогда увидишь ты — все вокруг для радости человеческой, все вокруг дарует мир и любовь. Не смотри на катастрофы и горести как на проявление зла, посмотри на них шире и увидишь ты — даже они во благо. Показывают они, где слабости человеческие, где грех разрушительный. Раскрой сердце свое Замыслу Божиему и увидишь — все испытания даются человеку по силам его, чтобы научить его, чтобы душа прошла свой избранный путь, получила необходимый опыт и обрела очищение от греха, стала вновь невинной и свободной, как в день создания сущего. Возлюби страдание свое и боль свою и узнаешь ты — и они во благо тебе даны. Изнутри своей жизни трудно оценить масштабы Замысла Божиего, но доверься Ему, уверуй и тогда обретешь счастье в жизни вечной. И так с каждым человеком, с каждым чадом Божиим, с каждой душой будет. Верь в это, и да будет так.

Всей душой стремилась Джуди к Джессике, хотела объять своей любовью. Чувством, которое, как она думала, ей никогда не дано испытать. Если родная мать отреклась от нее, то могла ли она ждать ласки от кого бы то ни было еще. Но вот Джессика. И вот — любовь зацвела в сердце Джуди. И она все старалась угодить Джессике, старалась показать ей свое особое отношение: дарила ей полевые цветы и всякие мелочи, но чувствовала — недостаточно. Было ей недостаточно любви Джессики. Мало ей было. Раз уж любви Спасителя мало, то чем же насытится жалкая Джуди? Не хватало ей любви к самой себе, потому и искала постоянно подтверждения, что она тоже любима, тоже желанна и нужна, но не получала их. А может, и получала, но недостаточно ей было. И замечала — как тут не заметить? — что Джессика стала как будто тяготиться ею. Когда Джуди задавала вопросы, копошащиеся, как черви в голове, Джессика будто бы вздыхала и закатывала глаза. Конечно, не явно, но так… Джуди чувствовала, что надоедает, и хотелось ей уйти, но не могла оставить Джессику — так хотелось быть рядом. Так хотелось говорить с ней. А Джессика все чаще молчала, и улыбка ее становилась все более грустной.

И чувствовала Джуди, что любовь ее перерождается во что-то злобное и колючее, как и она сама, во что-то омерзительное. Как семя самого прекрасного цветка, брошенное в дурную почву, прорастает уродливым сорняком, так и светлое чувство Джуди в черном сердце ее становилось жестким и грубым. Любила она Джессику и не хотела делить ее ни с кем. Не хотела, чтобы Джессика смотрела на кого-то другого, говорила с кем-то еще. Ревновала Джуди, если видела, как Джессика прекрасные свои руки накладывает на голову другой сестры Света. Взрывалось что-то в душе Джуди, рокотало, рычало и бесновалось. И тогда особенно рьяно ругалась она со всеми и в какой-то степени была благодарна сестрам за то, что дают ей повод выразить кипучую злобу и ненависть, направить ее не на Джессику. Ее Джуди боготворила, но все больше чувствовала отторжение и не могла смириться с этим. Так любовь превратилась в муку. И хотелось Джуди уничтожить все прекрасное.

Иногда она видела во сне изможденное, измученное, избитое лицо Джессики, видела терновый венец на ее челе и струи крови, стекающие по вискам, и чувствовала Джуди сожаление и сострадание, но вместе с тем прорывалось сквозь эти «правильные» чувства злобное торжество. «Так тебе и надо, Джессика! Ты получила то, что заслуживаешь!» И танцевала сновидящяя Джуди на животе Джессики, вырывала из груди ее сердце и разрывала его. И все говорила: «Вот смотри, Джессика, ты говорила, что ты Спаситель, а подыхаешь как жалкий пес, затоптанный, брошенный, измученный». И просыпалась Джуди в слезах и сама была не в силах поверить, что такие грязные, отвратительные мысли рождались в ее голове. Хотелось вымыть череп изнутри.

И боялась Джуди, что однажды не сможет усмирить своих демонов, скрыть их и скажет Джессике все то, что они нашептывали ей особенно безрадостными ночами.

***

А дни становились все холоднее и все бездушнее становились речи Джессики. Так казалось Джуди. И слухи вокруг жужжали, как мухи вокруг свежего трупа. Джуди часто гуляла по городу и слушала голоса прохожих, их сплетни, их домыслы были смешны и полны невежества и злобы. Говорили, что Джессика — смутьянка и коммунистка, подвергает поруганию американскую мечту, что будто бы она словами своими рушит основы всего, что держит мир, что собирается она разнести его по камню, провозгласив себя царицей нового мира. Слышала все это Джуди, и хотелось ей объяснить, что совсем не о том толкует Джессика. Только чем дольше находилась она рядом с Джессикой, тем сильнее убеждалась, что в словах лживых есть доля правды: возгордилась Джессика. Хотя сама все твердила, что гордыня — самый страшный из грехов. Стала Джессика собственным золотым памятником, кумиром. И люди поклонялись ей как божеству, и Джессика принимала их поклоны. Как должное принимала. И бесило это Джуди. Совсем не такой она знала Джессику. Была Джессика простой, а стала такой сложной. Была она приветливой, а теперь говорила так редко, что каждое ее слово — на вес золота. Была она полна энергии и веры, а теперь в глазах ее пустота и даже какое-то отчаянье, в котором не смеет она признаться вслух, иначе рассыплется, развеется вся вера ее и вера в нее саму… Теряла Джуди Джессику, с каждым днем теряла и оплакивала свою потерю. И не знала, как помочь Джессике. Как спасти ее от самой себя.

— Послушай, Джессика, — говорила Джуди. — И все же мне кажется, Царствие Божие никогда не настанет, и твои слова — просто красивая ложь для доверчивых слушателей, готовых целовать твои ноги, но поверь мне — я видела их благостные лица в совсем ином ключе. И те, кто сейчас поют тебе осанну, завтра же поведут тебя на убой. Так устроен род человеческий, и даже тебе, Спаситель, не дано исправить его, не дано изменить ход вещей.

Снова молчала Джессика. И все печальнее становился ее взгляд, все отрешеннее. Чувствовала Джуди: знала Джессика, что должно случиться, и ждала неминуемого…

Однажды, когда Джуди пришла на рынок за продуктами, увидела на столбе объявление, где полиция просила выдать местонахождение Джессики и ее секты. За вознаграждение, конечно. Заколебалась Джуди. Раньше бы — сорвала это гнусное объявление сразу же и разорвала бы его в клочья. Но сейчас — заколебалась. Тысячу долларов обещали за помощь в поимке Джессики. Жалкая цена за жалкий поступок. И не нужны были Джуди эти деньги, не хотела она марать себе руки подобными подачками, но хотела она добиться справедливости, хотя и сомневалась, что найдет справедливость у полиции, но ноги сами привели ее в участок, и она согласилась помочь…

Привела Джуди полицейских к трейлеру Джессики. Зашла в фургон. Джессика с сестрами обедали, разломив хлеб и разлив вино. Услышала Джуди, как говорила Джессика: «Разделяю с вами ужин сей. Хлеб есть тело мое, а вино — кровь моя, что пролью за искупление грехов человеческих…» Заметила Джессика Джуди и взглянула на нее. И словно стена в одночасье выросла между ними. Стена отчуждения, холода и будущего, еще не свершившегося, предательства. Но Джессика все поняла. По глазам Джуди все поняла. Не могла понять Джуди, но Джессика все поняла, как она всегда все понимала. И сказала Джессика тихо:

— Что решила — делай.

Джуди оцепенела от этих слов. Будто на лице ее было написано то злодейство, что терзало ее душу.

И в груди оборвалось сердце. И тяжелая мука легла на ее плечи. И все слышала — слышала она просьбу Джессики: «Что решила — делай». Будто говорила та: «Давай покончим с этим как можно быстрее. Не вынесу я больше этой неопределенности».

Подошла Джуди к Джессике. Медленно и осторожно. И сделала то, что давно мечтала сделать, но в других обстоятельствах и с другим посылом, — поцеловала ее в губы. И будто поцелуй ее был проклятьем, будто Джессика стала замерзать. Увидела Джуди, как в нежно-голубых глазах Джессики потух свет, как стала она мертвой внутри себя. Как стала она оболочкой самой себя. Будто дерево, выжженное изнутри, но сохранившее свою кору, пустую и безжизненную. Джессика продолжала стоять. Гордая и прямая.

А дальше все происходило как в каком-то дурном, непробудном сне. Ворвались полицейские, схватили Джессику и выволокли ее из трейлера. Сестры же разбежались, как насекомые, даже не попытавшись помочь Джессике. Хотя… Джуди видела, как кто-то схватил нож со стола, кто-то что-то кричал, но голоса быстро затихли. И она осталась одна. Только ударилась об пол перетянутая тонкой резинкой пачка зеленых купюр. Джуди хотела отшвырнуть этот «дар», но не смогла. Опустилась за презренными деньгами и подобрала их дрожащими руками. Стала пересчитывать.

Долго возилась Джуди, все не могла сосредоточиться и подсчитать правильно, все сбивалась, и влажные пальцы ее дрожали. Она старалась делать вид, что ничего не замечает, что она только и занята своими деньгами, но душа ее была далеко, вслушивалась она в густоту этой кровавой ночи, что принесла с собой позор и отчаяние. Слышала она глухие удары дубинок, слышала вопли и оскорбительные крики, пинки, затрещины, стук. Слышала, как острые лезвия ножей впиваются в плоть. Может, не столько слышала, сколько навоображала себе, но от этого не становилось легче. Она чувствовала, как сердце в груди разрывается и ломается, что-то в ней самой останавливается. Она все надеялась, что сейчас на тех, кто увел Джессику, нападут ее сестры и последователи, что они отвоюют своего Спасителя.

Или что все это окажется грубой шуткой. Все рассмеются над бедной Джуди, которую так жестоко подставили и разыграли. Все рассмеются. А громче всех — Джессика. Но никто не смеялся. И только вдали раздавались полицейские сирены.

Джуди выбежала на улицу и побежала к участку, куда повезли Джессику. Как же тянулось время. Как будто застыло на месте, как будто стало медом и горькой смолой, и Джуди бежала, но увязала в нем. И не могла никак нагнать Джессику. Не могла догнать то, что уже случилось. А когда все же добежала — Джессику уже бросили в камеру и там избивали. Джуди слышала. Все слышала. Она прижалась щекой к шершавой стене и пыталась сквозь решетку разглядеть, что там происходит. Но за широкими спинами полицейских не видела ничего.

Она все выбегала на улицу и оглядывалась, все искала кого-то, кого бы можно было позвать на помощь. Она хватала людей за руки, кричала:

— Ну что же! Что же вы проходите мимо, там же нашего Спасителя мучают! Как же так? Неужели вы не поможете Джессике?

Но люди смотрели на нее как на сумасшедшую, морщились брезгливо, испуганно и торопились быстрее скрыться от нее. Быстрее уйти, чтобы не чувствовать стыда, растекающегося жарким огнем. Равнодушные люди казались Джуди страшнее даже, чем те полицейские, что избивали Джессику. Безразличие убивало сильнее любого оружия. И все мольбы Джуди рассыпались. Понимала Джуди, что малодушие в сердцах людях ничем не истребить, что все беспокоятся лишь о своей безопасности, как бы чего не вышло, как бы не стало хуже. Она слышала голос одной из сестер, которая кричала, что не знает Джессику, что никогда не бывала с ней. И так стало горько Джуди от этой лжи. Так горько, что хотелось броситься к подлой псине и задушить ее своими руками, но понимала Джуди, что хуже всех псина — это она сама. Что не вправе она судить никого, коли сама навлекла на Джессику все эти напасти. Но она не думала, что все закончится так. Она думала, что все обойдется без насилия, что… Поймала себя Джуди на том, что в действительности вообще не знала, к чему все приведет. А точнее — не хотела знать. Дурой она, конечно, не была, но для самой себя утешительно было бы думать, что она не догадывалась, к чему все приведет. Хотя — о проклятая совесть! — все знала Джуди. Все понимала. И самое страшное — хотела, чтобы так все и было. Хотела, чтобы Джессику подвергли жестоким пыткам, избиению, чтобы поняла она наконец, что не царица она Царствия Божьего, а так... очередной лживый пророк, как и все шарлатаны, наживающиеся на чужом желании верить в чудо в трудные времена. Джессика такой же человек, как и все. Как и сама Джуди. Только… почему же Джуди так горько слушать стоны Джессики? Почему же она не радуется тому, что свершается справедливость? Почему? Джуди хотела и не хотела, чтобы Джессика страдала. Это сложно было бы объяснить, да Джуди и не могла.

Она только вслушивалась в хриплые всхлипы Джессики за стеной, а потом та и вовсе перестала издавать звуки. Только слышала Джуди, как глухие удары сыпались на тело Джессики, как ее перебрасывают, точно мешок или тряпичную куклу. И все.

А когда Джуди наконец решилась войти — все уже было кончено. Она подошла — и ее припечатали дверью, которую вышиб ногой особо рьяный и злой полицейский. Джуди кое-как отшатнулась и проскользнула в камеру. То, что она увидела, было страшнее самых диких ее кошмаров. В том, во что превратилась Джессика, трудно было распознать человека, тем более —Спасителя. Все тело ее было покрыто синяками и ранами, лицо заплыло, глаза ввалились. Казалось, все кости ее были переломаны, вывернуты, казалось, что в ней не осталось ни капли жизни. Но Джуди видела, что тонкая грудь Джессики слегка приподнималась. Джессика была жива. Но без сознания. Джуди боялась дотронуться до нее, чтобы не сделать хуже. Она все смотрела на Джессику, хоть и хотелось ей закрыть глаза, зажмуриться, чтобы не видеть. Но она смотрела.

Она упала на колени рядом с Джессикой, и ее затопило отвращением к самой себе, к людям, так надругавшимся над Спасителем, ко всему миру, что равнодушно отвернулся от Джессики, и к Богу, что допустил подобное. С головой Джуди что-то случилось, что-то щелкнуло, и она стала слышать обвиняющие голоса, что говорили ей, что она, только она одна виновата в том, что случилось. Что она одна пожелала зла Джессике — и это зло осуществилось. Джуди пыталась оправдаться, снова утопая в мысли, что она не знала, к чему приведет ее предательство, что она действовала из лучших побуждений, но снова — самой себе не верила. И понимала, что все слова ее — пустота. Жалкие попытки казаться лучше и чище, чем она была на самом деле. Тяжело было принять на себя груз той боли, что принес ее поступок самому дорогому и самому любимому человеку. И как с этим можно было смириться? Джуди кричала в пустоту темных стен. Она плакала, но слезы не приносили облегчения. Она хотела искупить свой грех, хотела исповедаться, покаяться, но вряд ли такое можно было бы простить. Мир Джуди разрушался, крошился и рассыпался. Мысли пылали в голове, огненными бичами избивая ее сознание. Джуди была слаба и зла. Но не на кого было злиться — только на саму себя. Ей хотелось разодрать саму себя на куски, разорвать и выбросить свою мерзкую, жалкую душонку. Она все кричала, обвиняла, обличала всех и вся. И вдруг одна ясная и острая, как лезвие ножа, мысль пронзила и разрезала ее разум.

Так и было задумано. Все это! Так и было задумано. Джессика предвидела, что все так и произойдет. Но главное не то, что она предвидела, а то, что все это и было тем самым Божьим Замыслом, которому Джессика следовала. Которому все следовали. И такое обреченное чувство свалилось на голову Джуди. Не была она собой, не была она человеком со свободной волей, была она только заводной игрушкой, которая делала ровно то, что ей предписано. Была она жалким актером, воплощающим режиссерский замысел. И даже пытаясь отступиться, она все равно делала ровно то, что хотел Бог. Это было так смешно. Джуди расхохоталась, и безумный смех ее разлетелся под потолком, множась и обретая какое-то зловещее звучание.

Не было Джуди, не было ее прошлого, не было ее характера, была лишь Предательница. О гадкая роль, что выпала ей! И теперь ее будут все ненавидеть во веки веков, всегда будут ненавидеть, не дав возможности оправдаться, не дав возможности понять причины, по которым она это сделала. Но ведь причин вроде как не было, точнее — были они слишком ничтожны по сравнению с общим Великим Планом. Джуди была каплей, что переполнила океан, и он вздыбился, поднялся и нахлынул на берег неотвратимой бурлящей волной, смывающей все хорошее и все то, что казалось таким незыблемым и вечным. А Джуди была всего лишь каплей — слезой. И все. И она плакала, царапая себе виски. И не могла успокоиться, прятала влажное лицо свое в окровавленных и смятых одеждах Джессики.

Но вернулись полицейские и вывели Джуди на улицу. Она ушла. Через несколько дней Джессику приговорили к смерти на электрическом стуле.

Джуди пришла на казнь, скрывая лицо под темным широким платком. Она наблюдала, как выводили Джессику в зал, как били ее снова. Как она еле шла, подгоняемая ударами дубинок в спину. Вышел исполнитель приговора, палач. Слышала Джуди, как тот пытался образумить беснующуюся толпу и спасти Джессику, надеялась, что ему это удастся. Но люди только и вопили: «Смерть! Смерть! Смерть!» — и обозлился палач. Выкрикнул отчаянно: «Я умываю руки». Джуди видела агрессивные лица зрителей, которые радовались мукам Джессики, хищно скалились в ожидании смертельного зрелища и готовы были сами растерзать ее, разорвать, как кусок мяса. Противно было Джуди, что вот ради таких нелюдей погибает Джессика. Ради вот этих отбросов и тварей, что еще недавно внимали словам Джессики, целовали ее ноги, а теперь кричат эти неподобающие слова, будто другие люди, но нет, все те же. Ужасало Джуди человеческое лицемерие, что и сама она носила в собственной душе. И так паршиво и мерзко ей стало, что она сама хуже всех этих людей.

С тоской и горечью смотрела Джуди, как стягивали ремни на голове, запястьях и щиколотках Джессики. Как та содрогалась от боли, но уже не могла кричать и только глухо постанывала. И вот осталась Джессика одна на стуле, и вокруг ее головы сияло крепление, было подобно оно нимбу, но и терновому венцу. Выглядела Джессика такой потерянной и несчастной, что, глядя на нее, можно было утратить веру в то, что она — новое воплощение Иисуса Христа на Земле. Джуди все ждала, все надеялась на чудо, что Бог не позволит свершиться Смерти, что Он поможет Джессике и спасет. Джуди оглядывалась на толпу зрителей — думала, что вот сейчас придут наконец сестры Света, но никто не пришел. Люди смотрели любопытно и жадно, как умирает Джессика. Палач дернул рычаг, и волна тока прошлась по телу Джессики. А потом еще и еще. Побледнела Джессика, завела невидящие глаза под потолок и прошептала что-то обескровленными губами, обращаясь к Богу, но Он не слышал ее. Как и Джуди не слышала. Никто не слышал. А Джессика кротко вздохнула и на одно мгновение посмотрела в упор на Джуди, той стало не по себе от этого пронзительного взгляда, а потом голубые глаза Джессики закатились, затягиваясь молочной пленкой, и тело обмякло. Умерла Джессика как человек, как преступница-сектантка, а вовсе не как Спаситель. Умерла она, и вместе с ней умерло все светлое, что оставалось еще в душе Джуди. Была потрясена она смертью Джессики. И не могла пошевелиться. Так и сидела в зале, пока полицейские не сняли тело Джессики со стула и не бросили его на пол.

Увидела тогда Джуди, что раны Джессики потемнели, глаза стали стеклянными. Не та это Джессика, которую знала и так любила Джуди. Но обычный труп, разлагающийся, воняющий копченым мясом труп. Не было это тело Джессикой. Никогда не было. Тело, гниющее тело мертвой девушки, не более того. И неужели это ей поклонялась Джуди? От нее ждала Спасения? И так гадко стало Джуди, что выбежала она из зала и ее пару раз стошнило на улице. Потом она бежала, не разбирая дороги, оступилась и покатилась по пригорку вниз, вся израненная, исцарапанная. Залихорадило ее страшно, она вся дрожала, тряслась и никак не могла справиться с ознобом. Выбежала куда-то в тень и так просидела там, не помня времени.

Джуди сидела под осиной и видела крупную ветку, которая будто шептала ей: «Давай покончим со всем этим». Она смотрела, и жалкие мысли рождались в ее голове. Горло сдавило спазмами то ли тошноты, то ли плача. Трудно стало дышать. Сняла Джуди платок свой и, затянув петлю, забросила на ветку. Но все никак не могла решиться. Страшно ей было. Больно. Видела Джуди ужасные вещи: разверзнувшееся огненное озеро, вода в котором была одновременно ледяной до боли и до вздувшихся на коже пузырей обжигающей. Бурлила кипятком и промерзала насквозь. И поняла Джуди тогда — после смерти не будет ей покоя. Ждут там ее страшные муки. Вечные. Непрекращающиеся. И если телесная форма ее может потерять сознание, чувствительность, умереть в конце концов, то бессмертная душа ее всегда будет осознавать и чувствовать всю ту боль, что заслужила Джуди. И затряслась она сильнее прежнего. И не знала, как спастись, как избавиться от этого видения, а гадкие голоса смеялись над ней, говорили, что Джуди жалкая, глупая и беспомощная. Джуди все кричала на них: «Хватит! Хватит!» — но лишь сильнее раздразнивала их. И вдруг… что-то случилось. Голоса замолкли. Джуди прикрыла глаза ладонью от ослепительно яркого белого света. И увидела Джессику. В белых длинных одеждах. Невредимую и живую. В ее голубых глазах разливалась светлая и кроткая печаль. Подошла Джессика к Джуди. Отогнала злых демонов. Джуди прильнула к краю одежды Джессики и горько заплакала:

— Верую, Господи! Воистину вижу — ты Спаситель! Прости. Сможешь ли ты простить меня? Полюбить? Я так не хочу страдать.

И улыбнулась Джессика, прижала к себе Джуди и нежно гладила ее по влажному лицу, целовала ее глаза, успокаивала, как добрая мать своего ребенка, и тихо говорила ей:

— Утешься, Джуди. Утри свои слезы. Давно все простила тебе, всем все простила. Помнишь, как я тебя учила: возлюби — и прощена будешь. Люблю тебя, потому прощаю. И ты прости.

Казалось, и вправду не держала Джессика зла на Джуди, казалось, полюбила ее сильнее прежнего. И обнявшись, вознеслись они на небо, и ангелы воспели светлое Воскресение.