Смерть в кружевах

I Глава.

"Государев человек".

Петербург 1890 года не баловал теплом. Город казался огромным чертежом, выполненным тушью по серой бумаге, где люди были лишь статистическими погрешностями. В ведомственной столовой пахло вчерашними щами и мокрыми шинелями, а стены были выкрашены в беспросветный бирюзовый колер.

Смиренников сидел в самом дальнем углу, сосредоточенно помешивая водянистую кашу. Вокруг него «крупные рыбы» в мундирах, расшитых золотом так густо, что за металлом не прощупывалось сердце, поглощали расстегаи. Они жевали чужие карьеры с тем же аппетитом, с каким поглощали осетрину, и запивали их казённым вином. Они смеялись громко и хрипло — они знали, что они «государевы люди».

Павел Игнатович всякий раз хмурился, когда слышал этот сытый, задыхающийся смешок, переходящий в хрюканье. Смиренников открыл газету, бегло пробегая взглядом по строчкам. На четвёртой полосе красовался анонс бала в Зимнем дворце, куда он грезил попасть.

«М-да уж... — тягуче размышлял он, неспешно переводя взгляд с газеты на людей вокруг. — Неужто я дотянул до статуса? И чего только это стоит...»

Для «крупных рыб» бал был поводом выгулять любовниц и бриллианты. Чиновники видели в нём отнюдь не вальс, а критическую массу тел на квадратный аршин; не свечи, а риск возгорания; не музыку, а звук, скрывающий шёпот заговорщиков. Работа в таможенном реестре приучила их к тому, что мир состоит из накладных.

— Слыхали, Смиренников? — пропыхтел столоначальник Жаднов, важно расправляя жилет и переводя дыхание, словно мысль давалась ему с трудом. — Новейший циркуляр поступил. Музыку, изволите ли видеть, предписано держать в пределах отечественного благоразумия. Дабы ни один звук не возмутил порядка. А этот... Бетховен — он ведь из иностранцев?

Смиренников не ответил сразу. Он медленно вытер губы казённой салфеткой.

— Немец, — тихо отозвался он. — Но, говорят, покойный Людвиг имел неосторожность писать музыку для человечества вообще. А это, как вы понимаете, Иван Петрович, формат крайне расплывчатый. Неуставной.

— Вот, вот! — оживился Жаднов. — Оттого и вреден. Говорят, от их сочинений в голове заводятся такие мысли, какие и записать-то негде. А мысль без надзора — дело опасное.

Смиренников чуть прищурился, глядя на плавающий в каше комок непроваренной крупы.

— Несомненно. Мысль без надзора склонна к бродяжничеству. Начнёт ещё, чего доброго, существовать самостоятельно, без согласования с канцелярией. Представляете, Иван Петрович? Просыпаетесь вы, а у вас в голове — убеждение. И никакого предписания на него не выдано...

Жаднов тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул. Он не сразу понял, шутит ли подчиненный, и на всякий случай принял вид подозрительный.

— Вы, Смиренников, выражаетесь… туманно. Не по-нашему как-то.

— Виноват, — Павел Игнатович едва заметно улыбнулся одними уголками глаз. — Видимо, надышался туманом на Фонтанке. Там нынче тоже какой-то подозрительный воздух — сырой, холодный, а в реестр не занесён. Того и гляди, запретят дышать вне специально отведённых комнат с отечественным озоном.

— А вы не зубоскальте, — Жаднов погрозил толстым пальцем. — У нас в Комитете по искоренению вредного прожектёрства и за меньшее чины летели. Мы ведь за что боремся? За тишину. Чтобы в государстве было тихо, как в гро... — он осёкся, — вернее, как в храме.

— В таком случае, — Смиренников поднялся, аккуратно застёгивая мундир, — я пойду трудиться на благо тишины. У меня там как раз три доноса на господ, посмевших видеть во сне сны, не предусмотренные параграфом о благонадёжности.

Выходя из душного марева столовой, Смиренников машинально коснулся манжет своей рубашки — чистых, но до того застиранных, что края их начали бахромиться. Он представил, как эти нитки будут смотреться в свете сотен свечей Зимнего.

«Чин не позволяет купить новые... а ум велит не обращать внимания», — горько усмехнулся он.

Впереди были три дня подготовки к роли, которую он не заказывал, но обязан был исполнить в декорациях главного театра империи.

Спустя три дня Смиренников уже был в Зимнем дворце. Бал был ослепителен, но для Павла Игнатовича, стоявшего у колонны в своём выцветшем мундире, хрусталь люстр казался застывшими слезами казны, которая, как известно, оплачивает самые пышные праздники за счёт самых глубоких вздохов в провинции. Он отогнал рабочие мысли, едва заметно мотнув головой, и остался поодаль, наблюдая за вальсом. Изящные движения дам казались ему лебединым танцем.

Трагедия случилась в середине кадрили. Фрейлина Елизавета — девушка, чей смех называли «непозволительным вольнодумством», — медленно замерла, опираясь на партнёра.

— Ох, Гришенька... друг мой, дурно мне, дурно... выйдем в сад... — тяжело пробормотала она, хватаясь за руки юноши, как утопающая.

Внезапно её веер выпал из рук, костяные пластины жалобно хрустнули о паркет. Она рухнула беззвучно, точно подрезанная роза.

Паника вспыхнула мгновенно. Дамы падали в обморок, кавалеры звали врачей. И только Остриков, чиновник и по совместительству врач Тайной канцелярии, не повёл и бровью. Он подошёл к телу, когда суета достигла апогея. Его взгляд зацепился за руки девушки — она была в белоснежных кружевных перчатках. Но под тонкой нитью узора кожа почернела. Специфический рисунок — точная копия кружева — въелся в плоть, словно клеймо. Бледное лицо девушки застыло в гримасе ужаса.

Павел Игнатович спохватился и подбежал, желая помочь. Ему было неловко стоять в стороне, а ком в горле заставлял адамово яблоко то и дело нервно дёргаться. Смиренников вытащил из кармана платок, шустро вытирая пот со лба.

— Господин, позвольте... Что с ней? — обеспокоенно и быстро произнёс он.

— Бог наказал, — холодно констатировал Остриков, даже не глядя на Смиренникова. Он достал шёлковый платок и брезгливо коснулся края своей перчатки, словно воздух вокруг тела был заражен. — Не толпимся, господа, здесь не рыночная площадь! Aucun intérêt¹!

Остриков Виктор Степанович — «архитектор тишины» — оттолкнул Смиренникова с такой естественной грубостью, с какой отмахиваются от назойливой мухи, и продолжил осмотр. Затем он вытащил из кармана записную книжку и аккуратно пометил:

«Объект № 412. Списание ввиду неисправности речевого аппарата. Причина: несанкционированные суждения. Дело закрыто».

¹ Никакого интереса (фр.)