,,Смерть в кружевах".

Красота видна тогда,

Когда приходит изо дна;

В отражении души

Нет ни масок, и нет лжи.

Мелисса Вольская перебежала проспект, прижимая к груди свёрток с алым платьем для показа в ресторане «Велюр». Солнце уже жгло по-летнему, но зелень была ещё совсем молодой. Шёлк скользил под пальцами, будто живой, и вспыхивал на свету густым винным цветом.

Она остановилась у края мостовой, пережидая, пока регулировщик лениво поднимет жезл. Каштаны осыпали камни липкими лепестками, а в воздухе витал тяжёлый запах извести и мокрого кирпича, перебиваемый сладковатым паром из булочной № 12. Город пах «новым временем» — так, будто в лицо стране плеснули ледяной водой, когда та ещё не успела проснуться.

Мелисса повернула голову и прищурилась. На дореволюционном особняке с облупленной лепниной и чёрными трещинами у карнизов висела свежая вывеска: «Пролетарский дом культуры». Краска была слишком густой, а буквы — чересчур вычурными. Она поёжилась, хотя ветра не было. На другой стороне проспекта сутулый и осторожный нэпман торговал папиросами из-под полы — прямо под плакатом «Долой частника!». Прохожие небрежно отворачивались, будто не замечая ни его, ни лозунга над головами.

Она усмехнулась уголком губ:

— Долой частника… А лепнину-то, небось, барин заказывал.

— «Прошу прощения, который час?» — бросила она случайному прохожему в канотье.

Тот сверился с тяжёлыми «Лонжинами»:

— Семь часов вечера, гражданочка.

Вольскую обдало жаром. Она не просто опаздывала — она рисковала всем. Бросившись наперерез пролётке, Мелисса едва не угодила под копыта. Извозчик резко натянул вожжи, лошадь взвилась на дыбы, и она пошатнулась, чудом не выронив свёрток на грязный булыжник.

— Куда под колёса лезешь, оглашенная! — рявкнул извозчик, хлестнул лошадь и укатил прочь.

— Сам оглашенный… — зло буркнула она.

К счастью, шёлк уцелел. Мелисса выдохнула и помчалась дальше, ловко лавируя в толпе.

В «Велюр» она влетела через служебный вход. В гримёрке было просторно; былой статус особняка отражался в каждой детали: в золочёных галтелях, в высоких потолках и люстрах с переливающимся хрусталём. Однако «камни» в люстрах были простым стеклом, а галтели — покрыты бронзовой пудрой.

В полумраке, разбавленном лишь мягким светом ламп у зеркал, витало густое облако из пудры и сигаретного дыма, резких цветочных духов и чада разогретых щипцов. Манекенщицы, словно яркие бабочки, порхали между вешалками, сбрасывая повседневные платья и облачаясь в шёлк и бархат. Они оставляли в воздухе шлейф духов и нервного нетерпения.

— Вольская! — голос Веры Обленской разрезал гул. Она не смотрела на Мелиссу, её руки были заняты: она сурово оглядывала Любовь Пухову. Та стояла в нежно-розовом платье, виновато втянув плечи. — Живо переодеваться.

— Вера Павловна, я едва не стала частью мостовой, — Мелисса ловко увернулась от пролетавшей мимо шляпной картонки. — Лошадь была решительно настроена против высокой моды!

Вера лишь плотнее сжала губы, игнорируя колкость, и снова повернулась к Любе, потирая ткань о ткань на розовом подоле.

— И ты туда же, Любовь? Пыль! Ты хоть понимаешь, что этот шёлк стоит больше твоего годового пансиона? Иди к зеркалу, приведи себя в порядок.

Любовь, шмыгнув носом, отошла к ширме, где Мелисса уже вовсю боролась с застёжками своего алого платья. Мела — так подруги называли Вольскую — справилась с корсажем за считанные секунды и теперь победно взошла на небольшой пьедестал, чтобы Вера могла на ходу подправить складки.

— Ну что, «розовая безвинность», — шепнула Мелисса, когда Люба встала рядом, поправляя локоны. — Сильно она тебя?

Пухова оглянулась на Веру Павловну, которая в этот момент отчитывала другую девицу, и придвинулась ближе. Её лицо казалось мертвенно-бледным даже под слоем румян.

— Мелисс, — выдохнула она так тихо, что пришлось наклониться. — Возьми. А то потеряю.

В ладонь ткнулся крошечный обрывок серой бумаги. Мелисса скользнула взглядом: «4 — 9». Цифры были написаны торопливо, карандаш почти не продавил бумагу.

— Что это? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Четыре, девять... И что?

— Если в девять... — Любовь запнулась, сглотнула. — Просто не опаздывай, ладно? Ты всё поймёшь.

— Люб, ты чего? Кто тебе это дал? Зачем?

— Вольская, не вертеться! — Вера Обленская уже стояла за спиной с расчёской. — Сядь на стул, я приведу в порядок этот кошмар.

Мелисса села, сжимая бумажку в кулаке. Острые края впивались в ладонь. В углу комнаты баба Сима возила шваброй по полу, и когда Мелисса подняла глаза, старуха смотрела прямо на неё. Смотрела не мигая, как смотрят на что-то, что уже знают. А потом отвернулась и снова зашоркала тряпкой.

— Люб, — позвала Мелисса, но Любовь уже отошла к зеркалу и делала вид, что поправляет причёску.

Пальцы у неё дрожали. Мелиссу начали подгонять к выходу, и она встала, спрятав записку за раструб перчатки. Затем удалилась за кулисы, ожидая выхода.

«9 часов...» — подумала она, чувствуя нарастающую тревогу.

Показ прошёл как обычно: шик и блеск, аплодисменты и зоркие взгляды господ, замиравшие на тонких фигурках в бархате. Однако Любовь не могла совладать со своим страхом, словно это был её первый выход. Туфли ходили ходуном, походка выглядела неуверенно. Зрители качали головами, глядя на блондинку в розовом, которая шла точно сломанный метроном. В один момент девушка упала, как падает перо на воду: аккуратно, но не без причины. Вера Павловна за кулисами нервно сжала переносицу, тяжело вздыхая. Любовь Пухова тут же поднялась на трепещущие ноги в элегантных туфлях и, неровно улыбнувшись, пошагала дальше. Мелисса, поворачиваясь в конце пьедестала, сочувствующе глянула на подругу.

Спустя время всё кончилось. Показ закрылся под бурные аплодисменты зрителей, и девушки, изящно поклонившись, отправились в гримёрку. Мелисса искала взглядом Любовь, лавируя между девицами с длинными мундштуками и осторожно переступая через рассыпавшиеся бусы. Тщетно: Люба словно в воздухе растворилась.

— Гражданочки манекенщицы, антракт окончен! — Вера Павловна звонко хлопнула в ладоши, выгоняя их из гримёрной. — Прошу в зал, работаем! Живее, не заставляйте почтенную публику скучать.

Елена в лазоревом шёлке уже упорхнула к столику у окна. Она вальяжно опустилась в кресло напротив иностранца, едва не коснувшись его колена острым каблучком.

— Bonjour, monsieur…¹ — пропела она, прищурив подведённые глаза. — Неужто гость из самого Парижа почтил наш скромный вертеп?

— Charles. Monsieur Charles, — мужчина самодовольно разгладил лацкан пиджака. — Вижу, в этой суровой стране ещё остались оазисы истинного изящества.

— Ах, французы! — Елена кокетливо поправила локон. — Настоящие ценители. Avez-vous aimé l'émission?² Вам приглянулось наше выступление?

— Oui, je n'ai jamais vu de gens aussi bien.³ Поверьте, сударыня, вы — лучшее, что я встретил в этой Москве.

Елена звонко расхохоталась, картинно закрываясь веером от комплимента.

В это время Мария, манекенщица в бордовом, подошла к мужчине за соседним столиком, изящно опустив затянутые в перчатки запястья на спинку его стула.

Мария в бордовом бархате лениво опустила ладонь на спинку его стула. Она привыкла к комплиментам, к запаху дорогих сигар и уверенному басу нэпманов. Но этот гость был... другим.

— Добрый вечер. Позвольте узнать, господин любуется показом или только шампанским? — томно спросила она.

Парень вздрогнул, едва не выронив вилку. Он поспешно вскочил, запутавшись в собственных длинных ногах, и преувеличенно низко поклонился.

— Ох! Виноват-с... Позвольте отрекомендоваться: Иван, Авдеич по батюшке, — он покраснел до корней волос, и Мария заметила, что его фрак, хоть и чистый, безнадёжно велик ему в плечах. — Я здесь, изволите видеть, из новых музыкантов. Ангажемент мой официально ещё не подтверждён, но я имею все основания полагать...

Он замялся, судорожно подбирая веское слово, которое слышал от отца-профессора, и наконец выдал:

— ...что администрация «Велюра» выкажет благосклонность к моей партитуре.

Мария едва сдержала смешок. У него на лацкане виднелся след от зубного порошка, а пальцы, длинные и тонкие, нервно перебирали бахрому скатерти.

«Господи, дай мне сил дослушать этого доморощенного Паганини…» — подумала она втайне.

В это время Мелисса не переставала обаятельно улыбаться, обходя леди с длинными мундштуками и джентльменов в строгих костюмах. Вечер был славным: музыканты играли импровизированную джазовую мелодию, гости распивали шампанское у шведского стола, сдержанно общаясь друг с другом. Проходя мимо стола, девушка заметила неизвестного, который одиноко стоял с сигарой во рту.

— Добрый вечер, господин… — растягивая слова, начала она по сценарию.

— Добрый вечер, — мужчина взглянул на неё без улыбки. — Прошу простить, но я не ищу пустых разговоров.

— В таком случае вы выбрали не то место, — легко ответила Мелисса. — Здесь за пустыми разговорами и приходят.

Мужчина медленно затушил сигару.

— А вы?

— Я работаю.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я спрашиваю, зачем вы здесь.

Лёгкая улыбка с лица девушки медленно сползла. «Повезло же мне с гостем», — подумала она.

— Вы знаете про неё. Так ведь? — Она покосилась на него, стараясь говорить сдержаннее.

Мужчина не ответил сразу. Он достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар, но открывать не стал, просто вертел его в пальцах, ловя блики хрустальных люстр.

— «Она» — понятие растяжимое, — произнёс он, наконец подняв на неё взгляд. У него были глаза человека, который привык смотреть на мир через прицел или судебные протоколы. — В этом зале десятки женщин, Мелисса. И каждая из них думает, что я знаю именно её секрет.

— Мы не знакомы, — отрезала она, крепче сжимая пальцы на шёлке юбки. Записка в перчатке будто начала жечь кожу.

— Ошибаетесь. Я знаю, что вы бегаете быстрее извозчиков и любите алый цвет, — он едва заметно кивнул на её платье. — А ещё я знаю, что ваша подруга в розовом сегодня очень плохо держится на ногах. Как будто пол под ней — это тонкий лёд.

Мелисса почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Люба просто устала. Показ — это тяжёлый труд.

— Усталость не заставляет прятать серые клочки бумаги в перчатки, — он сделал шаг ближе, и запах его дорогого табака смешался с ароматом её пудры. — Девять часов уже близко, Мелисса. И поверьте, в это время в «Велюре» подают не только шампанское, но и очень горькие счета.

— Кто вы такой?

Мужчина чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на сочувствие, смешанное с азартом.

— Тот, кто может сделать так, чтобы в девять часов вы оказались в безопасности. Или тот, кто первым найдёт то, что Любовь Пухова так боится потерять. Выбор за вами.

Он на мгновение задержал взгляд на её руке в перчатке, затем развернулся и, не прощаясь, затерялся в толпе гостей, оставив Мелиссу одну посреди джазового шума и нарастающего предчувствия беды. Мелисса стояла неподвижно, оглушённая внезапной тишиной внутри себя, хотя вокруг по-прежнему смеялись люди и звенел хрусталь. Слова незнакомца — «горькие счета», «девять часов» — набатом бились в висках. Она непроизвольно коснулась раструба перчатки. Бумажка была на месте, острая и чужая.

«Он видел... Он всё видел», — пронеслось в голове.

Она затравленно оглядела зал. Елена всё так же кокетничала с французом, Мария кивала скучающему музыканту, а Веры Павловны нигде не было видно. Но главное — Люба. Розовое платье должно было мелькать среди гостей, но его не было. Мелисса бросила взгляд на огромные напольные часы в углу зала. Тяжёлый маятник качнулся в последний раз, и глухой, рокочущий звук первого удара прорезал джазовую мелодию.

Один.

Она сорвалась с места, почти переходя на бег, игнорируя удивлённые взгляды дам в соболях.

Два. Три.

Служебный коридор встретил её прохладой и запахом пыльных портьер. Здесь было темно, лишь узкая полоска света ложилась на паркет из-под двери гримёрки.

Четыре. Пять.

— Люба! — позвала она, но голос сорвался на шёпот. — Люба, ты здесь?

Шесть. Семь.

Мелисса толкнула тяжёлую дубовую дверь. В гримёрке царил хаос: брошенные шали, пустые пудреницы, опрокинутый стул. У дальнего зеркала, там, где Люба обычно поправляла локоны, горела одна-единственная лампа.

Восемь.

Мелисса сделала шаг внутрь и замерла. На полу, среди рассыпанных розовых бусин, напоминавших капли застывшей крови, лежала узкая женская рука. Безжизненная, бледная. На тонком запястье, чуть выше края длинной шёлковой перчатки, виднелась тёмная, пугающе чёткая полоса.

Девять.

Последний удар часов совпал с тихим вскриком Мелиссы. Она узнала эти перчатки. Это были не Любины перчатки. Это были её собственные запасные перчатки из кружева, которые Мелисса оставила утром на столике. Те самые, про которые Владимир Правдин вчера писал в своей новой главе: «Убийца не хотел пачкать руки, поэтому выбрал самое изысканное из орудий...»

Примечания:

¹ Добрый день, месье… (фр.)

² Вам понравилось шоу? (фр.)

³ Да, я никогда не видел таких красивых людей (фр.)