Смейся!

Автор от всей души благодарит Леонида Якубсона и мою любимую супругу Наталью за помощь в написании этой книги

10 июля 1994 г., пятница

«Надо же, сколько психов!» – вот что подумал бы обычный человек, если бы внезапно попал сюда, к зданию лучшего театрального вуза страны перед собеседованием.

Шесть утра, а дорожки, скамейки, площадки дворика заполонили беспокойные юноши и девушки, явившиеся на прослушивание задолго до его начала.

Одни, сверкая и вращая глазами, беззвучно декламировали стихи древесным стволам и невидимым собеседникам, жестикулировали, что-то изображали. Другие замерли, погруженные в себя. Третьи зубрили, вперившись в книги и тексты, напечатанные на машинке. Из трехсот человек поступит один. Из двадцати счастливчиков хорошим актером может не стать никто.

Дворик походил на бурлящий котел эмоций: на поверхности пенились сотни молодецких самомнений, приправленных гордыней; пузыри неуверенности росли, дрожали, цепляясь за стенки, всплывали сквозь толщу грез и иллюзий, лопались на поверхности.

Наташа плыла меж чужих эмоций, растворялась в них. Было то радостно, то грустно, то щекотно где-то глубоко внутри. Чтобы не погружаться в страх, сковывающий движения, не дающий дышать, она пока не закрывала восприятие.

Да или нет? Оценят? Прогонят? Примут?

Да!

Нет…

Сегодня станет ясно, да или нет. Наташа, как и сотни ее конкурентов и конкуренток, надеялись вечером праздновать, а не рыдать в подушку.

Триста человек на место – подумать только! А мест максимум тридцать, но скорее пятнадцать-двадцать. Когда Наташа представляла эти цифры, ощущала себя желтым карликом где-то на периферии галактики, и руки опускались. Наверняка среди абитуриентов есть дети из актерских семей, бомонд, для которого вся эта среда естественна, фамилии преподавателей знакомы. Не то что она – провинциальная выскочка, у нее в семье не звонят, а звонят, гэкают и ставят неправильные ударения.

Она свой отрывок из «Фауста» прогоняла и отыгрывала сотню раз — и на сцене небольшого провинциального театра (зрители рыдали), и под надзором провинциальной актрисы и логопеда, и в присутствии московской актрисы театра, причем очень задорого, треть сбережений просадила. Все говорили, что акцента нет, и волноваться не о чем. Как тут не волноваться, когда из трехсот человек остаться должен кто-то один?!

Брат Пашка уверял, что все у нее получится, потому что – талант, эмпатия и все такое, но Наташа сомневалась.

Задумавшись, Наташа смотрела на запертую дверь, привалившись к которой сидела румяная русоволосая девушка с двумя косичками, слишком чужеродная на фоне разукрашенных стервочек, чистая, что ли. Возле ее ног лежал пакет с разорванным боком, откуда выглядывала шпилька туфельки.

А еще почти все курили, воздух пропитался сигаретным дымом, и жутко хотелось нарушить данное Пашке обещание.

— Привет, — хорошо поставленным голосом проговорила русоволосая.

Наташка уселась рядом, сунула в рот травинку вместо сигареты.

— Привет, я Наташа.

— Я тоже, прикинь, — немного рассеянно улыбнулась девушка и продолжила совершенно серьезно: — Когда родители пришли давать мне имя, в ЗАГСЕ сказали, что привезли только это.

— Та же петрушка, сестра, – поддержала игру Наташа.

— Ты откуда? – поинтересовалась тезка. – Я из Смоленска.

Ната назвала свой город и добавила:

— А по говору не слышно?

Девушка мотнула головой.

— Не слышно, успокойся. В прошлом году со мной узбечка поступала, вот у нее еще как заметно было. А в позапрошлом – одесситка, она так смешно говорила! Кстати, эта одесситка первое прослушивание прошла. Правда, она во втором туре вылетела.

Наташа взяла стойку: вот он, абитуриент со стажем! Вот кого можно расспросить, как тут что проходит.

— Я сама это… дух, как говорят в армии. Первая попытка у меня, а ты…

— Третья попытка, последняя, — вздохнула тезка. – После двадцати лет девушкам сюда лучше не соваться. Гарантированно завалят. Так вот, одесситка читала фрагмент из Катаева, «Белеет парус одинокий», и ПэА подумал, что это клевая стилизация. Во втором туре оказалось, что нет, она и правда так смешно говорит, и ее выгнали.

— ПэА это кто?

— Оменко же! Наш мастер. Петр Алексеич. Мировой мужик… Эх, то ли я уродка, то ли бездарность. Но ведь комедийные актрисы тоже нужны!

Чем-то она напомнила Лихолетову из Пашкиного класса: маленькая, глазастая, грудастая, но поизящнее и не такая шумная.

Тезка протянула сигарету Наташе, она мотнула головой.

— Не, спасибо. Как тут вообще что? Мне тетка-сотрудница шепнула, что вывешены списки по алфавиту, но вызывать могут, как хотят, не в порядке очереди, и надо следить. Я в первые дни торчала под дверью, слушала. Потом посчитала, что фамилии на «М» начнутся десятого-одиннадцатого июля, и пришла.

Выпуская сизый дым, собеседница окинула взглядом дворик и поделилась:

— Тут сейчас около ста человек. В день принимают пятьдесят-семьдесят, из них отбирают одного-двух, иногда никого. Потом второй тур, где все по-серьезному. Из ста человек остается двадцать, иногда больше, иногда меньше.

Как происходит первое прослушивание, Наташа представляла – расспрашивала отстрелявшихся, когда прослушивали абитуриентов, у которых фамилии на «А».

— Во втором туре что? – осторожно поинтересовалась Наташка.

Ее обдало таким отчаяньем собеседницы, что она закрылась.

— Меня всегда в начале отсеивали. Про второй тур рассказали девчонки из Перми. Мы во время первого поступления познакомились, вместе снимали комнату, а у них это, ха-ха, не первая ходка была. Так вот, рассматривают тебя со всех сторон, испытывают. Могут попросить спеть или сплясать.

Наташа передернула плечами. Это ей хорошо, в Москве у дедушки квартира, а иногородние как? Где денег напастись на съем жилья? Общагу-то только студентам предоставляют. В обычном вузе экзамены в строго регламентированные дни, а тут сначала первый бесконечный тур, потом второй, после обычные экзамены – все на месяц затягивается.

— И что девчонки? Кто-то поступил?

— Нет. Из всех, с кем познакомилась за три года – никто. Потом им сказали, что они старые, и бесполезно пытаться. Не знаю, что с ними и как, перестали отвечать на письма.

— Мрачно, — заключила Наташка.

— Ну а что ты хочешь? Не фартовые мы. Кстати, я Наталья Романовна.

— Обалдеть! – воскликнула Наташа. – И я Романовна. Мартынова.

— А я Маратова! – развеселилась девушка, выбросила окурок, схватила Натку за руку и потащила к очкастому кудрявому пареньку. – Идем развлекаться!

— Ты что задумала? Эй!

— Узнаешь! Надо взбодриться. А то утонем в соплях и забулькаем.

Погруженный в себя паренек двигался на полусогнутых, что-то изображая, раздвигал перед собой невидимые занавески, его губы шевелились

— Эй, парень! – крикнула Наталья из Смоленска.

Тот вздрогнул, нехотя сфокусировал взгляд на девушках.

— Поступить хочешь? – спросила она.

— Что за вопрос. Конечно хочу, — улыбнулся он.

— В удачу веришь? – продолжила неудачливая актриса.

— При поступлении, как на войне, атеистов нет. К чему ты клонишь? Нужно дать взятку Фортуне?

Н-да, актерский факультет – не для стеснительных. И не для тупых. Наташа получала удовольствие от общения с этими остроумными, эрудированными ребятами и чувствовала себя серой, бесталанной и зажатой. Пока этот парень думал, к ним подбежал высокий плечистый блондин с длинными волосами.

— Привет, красавицы! Через кого можно передать взятку Фортуне? У меня есть! – Он достал из кармана рубашки тысячную купюру. – Только нужны гарантии.

Запрокинув голову, Наташа с восхищением смотрела на него, как смотрят на произведение искусства. Тезка из Смоленска не растерялась, обняла парня за талию.

— Я — Наталья Романовна, она Наталья Романовна. Я Маратова, она Мартынова. Если встать между нами, можно загадать желание.

— Два желания. Даже два с половиной, — сообразила Наташа и подыграла тезке, протянула руку. – И все за малый грошик.

Вторая Наташа тоже протянула руку и проскрипела старушечьим голосом:

— Подай копеечку, милок! Щщастье наворожу.

Вокруг началась скапливаться толпа. Красавец достал из кармана двадцать рублей и положил Наташе.

— Кстати, я Дима.

Он встал между девушками и замер, закрыв глаза.

— Эй, хватит девчонок обжимать, я первым был!

Очкастый расщедрился на десятку, обнял девушек.

Брюнетка с внешностью манекенщицы, наблюдающая за этим действом, проговорила низким грудным голосом:

— А где гарантии, что вас зовут именно так?

— В списках, — ответила Наташа. – Здание откроют, услышишь. Ну, или прочитаешь.

То, что задумывалось как забава, воспринялось студентами серьезно. Они подходили, становились между Натальями Романовнами, давали кто десятку, а кто и сотню, как будто и правда ритуал мог сработать.

Чуть в стороне стали формироваться пары из других тезок, но деньги не давали больше никому.

В котле эмоций стало преобладать веселье, юношеская безбашенность, желание сбросить напряжение.

Разгорячившись, парни начали изображать состязающихся фехтовальщиков, только вместо шпаг были строки стихотворений.

Наташа смотрела на ребят и девчат и влюблялась, влюблялась! В Николаевке парни были простыми и предсказуемыми, если Пашкиных друзей не брать. Здесь же каждый – целый мир, богатый и прекрасный.

Вспомнился влюбленный в нее Егор, работавший у Пашки на стройке, и Серега… Нет. Общение с ними и с творческими ребятами – что купание в ставке и – в океане. Сейчас она в океане. Она любила каждого и каждую, восхищалась ребятами, ей казалось, что бесталанных среди них нет – как преподаватели могут кому-то отдать предпочтение?

Это ж такая ответственность! Она бы не смогла, потому что несправедливо же, все они достойны поступления! Улыбаясь, Наташа уже училась с ними, и играла в театре Оменко – в Москве! Перед серьезной публикой!

И отмечала праздники и новый год. После того, как у нее появилась цель поступить сюда и она начала усиленно готовиться, подругам стало с ней неинтересно. Они продолжили ходить на дискотеку, бухать, клеить деревенских парней.

А у Наташи появился Андрей, декоратор в театре, который ввел ее в мир искусства. С ним можно было поговорить о чем угодно, он оберегал ее и жалел, и учил, мог и насмешить, и озадачить. С остальными сделалось скучно. Кроме брата, пожалуй.

Здесь же и получаса не прошло, и вон сколько знакомых!

Подбежала девушка в длинной юбке, вся увешанная фенечками, принялась фотографировать абитуриентов. Наташи отошли к скамейке, пересчитали деньги. Пять сотенных, шесть полтинников и пригоршня мелочи.

— Тысяча двести десять, — тожественно объявила Натка из Смоленска, половину протянула Наташе, но она гордо отказалась:

— Потом…

Напарница встрепенулась, глядя во двор, за Наташину спину, вцепилась в свой пакет.

— Сейчас откроют!

Пожилая женщина, тонкая, прямая, со снежно-белыми волосами, собранными на затылке, пересекла двор и прошествовала к двери. К ней потянулись студенты, как лемминги к погибели, как грызуны к Гаммельскому крысолову, как адепты к материализовавшемуся божеству. Наташи остались возле скамейки.

Воцарилась такая тишина, что воркование голубей, звонкое летнее воробьиное чириканье разносилось на многие сотни метров, отражалось от стен.

Закрыв собой вход, женщина прогремела:

— Уважаемые абитуриенты! Сверяемся со списками на сегодня. Творческое собеседование будет проходить в студии номер три. Огромная просьба в коридорах не толпиться, в туалетах не курить. Посмотрели – нашли себя — вышли. Удачи вам, мои хорошие!

— Спасибо, Тамара Львовна! – нестройно поблагодарили ее.

Прозвучали аплодисменты.

— А Оменко, мастер, какой он? И когда приходит? – спросила Наташа, наблюдая, как очередь, будто огромная змея, вползает в здание.

— Он или уже там, или заходит с черного входа. Он… великолепный. Пожилой и такой… гордый, осанистый. Его ни с кем не спутаешь.

Девушка достала сигарету дрожащими пальцами, сломала ее, вытащила следующую, закурила.

— Пойдем, а? – предложила Наташа, нервно перебирая ногами. — Надо же еще успеть переодеться!

— Подожди, пока толпа рассосется. Что ты там не видела? Люльченко, Лютикова, а потом мы, на «Ма». Скорее всего, во второй десятке пойдем.

— Собеседоваться тоже по списку, или сначала смелые?

— По списку.

До девяти оставался час, за который нужно было не сойти с ума. За полчаса ожидания Наташе показалось, что она поседела.

Она смотрела, как на улицу выходят девушки в вечерних платьях, мини и макси, как некоторые красят глаза, глядя в карманные зеркальца.

— Вот теперь идем. – Новая знакомая потащила ее в здание.

В коридоре витал призрак суматохи, пахло духами и сигаретами. Девушки делились с сестрами по несчастью жвачкой, чтобы перебить запах.

В туалет стояла очередь аж в коридоре – не по нужде малой или большой. По нужде Великой. Влетали туда воробышки, а выходили лебедушки. Наташа смотрела на конкуренток и мрачнела, мрачнела, потому что ее героиня – Маргарита – каторжница, и будет в рубище из мешковины, с неопрятными патлами.

Может, фрагмент из «Фауста» и удачный, но она будет смотреться бледно на фоне наряженных девушек, разноцветных, как тюльпаны в клумбах. Ни длинные ноги, ни тонюсенькую талию не подчеркнешь рубищем!

Они со смоленской Натальей наконец протиснулись в туалет, но все равно прижались к стене. Уборная превратилась в раздевалку и немного — в душ, длинная тощая девушка в ветхих трусах мыла подмышки. Отошла, побрызгалась духами – сладко-терпкими, какие любят старухи – голова закружилась, и Наташа расчихалась.

— Давай переодеваться.

Приятельница вытащила из пакета атласное платье, очень безвкусное, яркое, влезла в него и попросила затянуть корсет. Наташа помогла, оценила дело рук своих и подумала, что новая знакомая похожа на пирожное корзинку.

Освободилось место возле зеркала, и приятельница побежала краситься. Наташа стянула футболку с Мадонной и джинсовые шорты, облачилась в рубище. Метнулась к другой раковине и, пока другие девушки наводили красоту, она сооружала на голове безобразие, склеивала волосы гелем, смачивала водой – превращала волосы в патлы.

— Во дает, — донеслось из скопления народа.

— Искусство требует жертв, — отчеканила Наташа.

— Ха, пугало!

— Зато вас сразу отфутболят, а меня хотя бы запомнят, — огрызнулась Наташа, обернувшись к толпе.

От злости она аж задышала неровно. Захотелось хорошенько приложить насмешницу. Естественно, пришлось сдержаться.

И опять смешки. Наташа развернулась и продолжила с усмешкой, складывая вещи в сумку:

— Радовалась бы, так ты, принцесса из дикого леса, а на моем фоне и за королеву сойдешь.

Резко развернувшись, Наташа зашагала к выходу, переключаясь на то, что во время прослушивания нужно не забыть снять кроссовки и выступить босиком. А кроссовки на ней были модными, с толстой белой подошвой, «адидасы».

— Сразу скажут, приняли или нет? – поинтересовалась Наташа у тезки, топающей следом.

— Тут гуманно. Да, скажут сразу, но списки сформируют к вечеру. Вот когда в списке себя увидишь, тогда и считай, что прошла. Говорят, бывает такое, что обнадеживают, а в списки не вносят.

Наташа посмотрела на часы и притормозила возле третьей аудитории, открыла разум, потянулась туда, но от абитуриентов так фонило, что ничего почувствовать не удалось.

— Нет смысла уходить, — сказала Наташа. — Уже скоро.

— Очередность объявят на улице, сюда все не влезут, так что идем.

Из здания они вышли одними из последних и остановились в первом ряду. Потянулись минуты ожидания.

Тамара Львовна вышла ровно в девять.

— Ребята, сперва перекличка.

Она принялась зачитывать фамилии, а Наташа загибала пальцы, чтобы понять, какой у нее номер. Во второй десятке проскочить не получилось, потому что было много всяких Макаренко и Манько. Наташа получилась двадцать первая, а вторая Ната двадцатая, последняя во второй тройке.

Всхлипнув, девушки обнялись.

— Это мой последний шанс, — пролепетала Ната, стиснула объятия, потом отстранилась и гордо вскинула голову. – Я смогу. Должна смочь!

— Сможешь, — ободрила ее Наташа. – Все у нас получится, а иначе никак.

Но с глубин разума поднималась волна паники.

— Ожидаем здесь, на улице, — напомнила Тамара Львовна. – Я буду выходить и приглашать вас.

Вошла первая десятка: семь девушек, три парня. Наталья из Смоленска не выдержала, отошла покурить, потом побежала в туалет, вернулась и замерла, будто приговоренная к закланию.

Абитуриенты вышли кто подавленный, кто злой, довольных среди них не наблюдалось.

— Что? Как? – ринулся к ним белобрысый парень.

Наташа отметила, что парни тут сплошь длинноволосые, а стриженых под машинку, каких много в родном городе – только двое.

— Дура старая, — прошипела та самая брюнетка, которая требовала доказательств, обернулась и крикнула: — Ты просто завидуешь мне! Молодости, красоте! Сдохни, и пусть тебя черви жрут!

Она смолкла, как только вышла Тамара, и поплелась прочь побитой собакой. Рыжая девушка всхлипывала и тряслась. Парни тихо матерились. Тамара начала зачитывать список следующих претендентов, и Наталья из Смоленска ушла, не успев узнать, что из этой десятки не взяли никого. Зато Наташа все разнюхала, в том числе, что прослушивает абитуриентов не Оменко лично, а «какая-то старая грымза, ядовитая и страшная».

Слушая, как колотится сердце, Наташа ходила туда-сюда по дорожке. Она и за себя переживала, но больше – за внезапную знакомую. Наташа может и на следующий год приехать, и через год, а у девушки – последний шанс.

Через полчаса вылетел очкастый паренек, которому они предлагали загадать желание, налетел на Наташу, поднял её, закружил.

— Получилось! Да! Да! Да! Меня взяли, взяли!!!

Наташа тянула шею, выискивая взглядом тезку, но парень поцеловал ее в губы, закрывая обзор.

Как только он ее отпустил, его облепили абитуриенты, начали расспрашивать. Другие ребята выходили из здания, как от онколога со страшным диагнозом: тусклые глаза, согнутые спины, нежелание жить и бороться.

Наталья из Смоленска шла последней, не шла даже – волочилась в своем платье-пирожном. Пакет разорвался, и оттуда свисала пестрая штанина. Что все плохо, было и так ясно.

В горле свернулся ком, Наташа шагнула навстречу, обняла знакомую, но та даже не плакала, только хрипнула:

— Стерва. Берет только парней.

— А Оменко? – жалобно взмолилась Наташа. – Он будет?

Ответ она не услышала, потому что Тамара громогласно зачитывала фамилии абитуриентов из третьей десятки.

— Дождись меня, — попросила Наташа. – Поплачем вместе. – И побежала вслед за приглашенными – злая, уверенная, что и ее завалят, потому что она – не зеленоглазый длинноволосый красавец, а симпатичная девушка, одна из многих, и придется не играть на сцене, а с дедом стоять на рынке, торговать абрикосами.

Если провал… жизнь не кончится, нет. Просто будет больно, как если воспарившую мечту – крыльями об асфальт хрясь!