Смеющаяся смерть

Бежать... им надо было БЕЖАТЬ!

Но бежать... силы уже на исходе...

Горло саднило. Каждый вздох обжигал лёгкие льдом и причинял боль. Губы обветрились и потрескались в кровь. Хрип, непроизвольная слюна вырывались изо рта вместе с тяжёлым дыханием. Обезумевшей птицей колотилось о грудную клетку сердце беглецов. Ледяной, порывистый ветер поздней осени хлестал нещадно, до боли, до обморожения, и изнеженное женское тело ныло. Хотелось лишь одного, — упасть на стылую землю и больше не двигаться. Но отдыхать ещё рано. Да, грязный городишко остался позади, но толпа гонителей и не думала останавливаться.

Эти люди уже рядом. Не отступают, преследуют...

Человечья свора гнала молодую женщину и её малолетнего сына, как шелудивые собаки во время охоты преследуют серых хищников. Уродливые, грязные, полуголодные... Бешенные, бесправные, сбившиеся в стаю... Сброд почувствовал слабость некогда неуязвимого тирана.

Все тяжело больны... больны страхом, бессилием что-либо сделать со своей тяжёлой... невыносимо тяжёлой жизнью. Люди мечутся, потому что им страшно. Но все хотят выжить. И жить. Жить по-человечески. Людишки готовы на всё ради этого. И гонятся они вовсе не за этими двумя — что им до них, а за призраком надежды на своё... СВОЁ светлое будущее! Их разум замутнён азартом, критическое мышление скончалось в корчах, как только они сбились в эту воронью тучу, при условии что оно когда-либо имелось у этих оборванцев, простолюдинов, бродяг, работяг.

Ни представителей гномьего народа, ни эльфов, ни троллей каких среди гонителей не было видно. Первые слишком расчётливы для этого, вторые слишком самоуверенные, чтобы обращать внимание на другие расы. А остальным... им, откровенно говоря, безразлично, что люди делают друг с другом, лишь бы их не трогали.

С факелами, виллами, дубьём наперевес несутся самопровозглашённые народные мстители по следам наших беглецов. Глаза навыкате, аж пена хлопьями падает из раззявленного гнилого рта. А ещё рёв... рёв издаваемый всей этой толпой, просто чудовищен, — и это они сами довели себя до такого состояния. До истерии, до припадков, до психоза. Это уже не люди — безмозглое стадо. Стадо опьянённое жаждой крови, повинующееся любым лозунгам. Главное кричать эти лозунги как можно громче, вложив в слова как можно больше яда.

И подонки, одетые в белые многослойные одеяния — представители благороднейшего, благословлённого небесной канцелярией и лично верховным Юши́ном Круга магов, очень стараются. Аж из кожи вон лезут. Вот только настоящих магов среди них нет. Те предпочли остаться в городе, послав в погоню своих помощников-прилипал и разномастных подхалимов.

Промёрзшая земля, тронутая первыми заморозками, скрипела под ногами убегающих, ничуть не скрывая их следов. Молодая мать, трясясь от холода, крепко — аж до боли, сжимала маленькую, хрупкую ручку сына, которому едва ли исполнилось четыре года, и тащила его за собой чуть ли ни волоком, не замечая отчаянного сопротивления со стороны ребёнка. Взять его на руки и нести у неё сил больше не было. Конечно же малыш устал, хотел спать, капризничал и не понимал, — зачем его вырвали из постели и кудата тащат?

— Идём! Идём же ско-ре-е, не видишь, эти страшные люди уже рядом...

Прохрипела, сбив дыхание женщина, борясь не только с сыном, но и с длинной юбкой своего роскошного платья, которая так и норовила опутать ей ноги. Беглянка буквально всей своей озябшей кожей чувствовала, как к ним приближается взбесившаяся и накрученная магами толпа, желающая лишь их мучительной гибели.

— Убить их! Уничтожить проклятых! Извести под корень чёрное семя малефиков!

Рубленные фразы летели в спину беглецов.

Что толпа сделает с ними, когда догонит... Как вариант, — четвертуют, почему нет. Могут и на кол посадить, обрекая на страшную и долгую смерть. Или же, без изысков, просто забьют насмерть дубьём. А может палачи изобретут что-то новенькое?

Среди криков толпы вторящей вою ветра, хорошо выделялся один голос, очень громкий, до чрезвычайности азартный, как у актёра — ЭТО ОН! ПРЕДАТЕЛЬ РОДА! ВЫРОДОК!

— Это последние из рода знаменитых Лильских мертвителей — печально известных палачей из города Лиль! На их счету море крови, гибель целого города и окрестностей, всего живого там! Они самые тёмные из всех тёмных! Убьём их, и всевозможные милости небожителей нам гарантированы. Мир будет нам благодарен! Мы станем героями и на этом свете, и на том! Все остальные члены этого проклятого рода уже мертвы. Остались только — эта тёмная сука и её выродок! Догоним их, убьём, и отчистим мир от скверны! Спасём людей, отомстим за всех кого они погубили!

Малефициум существует в этом мире лишь потому, что есть они и такие как они! Голод, что мучает нас, чума, что убивает наших детей, война, отнявшая мужей у семей, скверна... немощь... и смерть — всё ЭТО они!

Из-за них все эти горести на наши головы! ВСЁ ЗЛО в этом мире от этих... носителей тёмного дара, — так нас учат благочестивые отцы, могущественные светлые маги, наши благодетели и правители!

«ВЫЯВЛЯТЬ ЗЛО, РАЗЪЯСНЯТЬ ЗЛО, ИЗБАВЛЯТЬСЯ ОТ ЗЛА — такова воля божья и МОЯ!» — так записано в священном гримуаре святого Лоренца Белого Праведника.

Так избавим же мир от порождений мрака... В-Е-ДЬМА О-ОНА!

Под конец речи оратор сбился на фальцет, и последние слова провизжал.

Ему вторила толпа гулом разноголосья:

— ДА-А-А! ДОГОНИМ! УБЬЁМ! СЖЕЧЬ ВЕДЬМУ! УБИЙЦА ПРОКЛЯТАЯ! ВЕДЬМА-ВЕДЬМА...!

В неистовстве надрывалась разгорячённая погоней толпа.

— У-ублюдок... на себя посмотри, упырь... сам же из нашего рода будешь... пусть и кастрированный в магическом плане — жертва выкидыша, порченное семя вырожденцев, результат кровосмешения между братом и сестрой...

Это всё на что хватило сил и дыхания у женщины в ответ на обвинения самопровозглашённого судьи.

Застрельщик и в самом деле приходился беглецам дальней роднёй, очень-очень дальней. Дара рода он не унаследовал. А всё золото и даже титул барона он умудрился промотать. Вот и обретался ныне в этой дыре, пуская пыль в глаза наивным провинциалам, живя за их счёт, то бишь в долг, и промышляя мелким мошенничеством, еле-еле сводя концы с концами. И вот, теперь ему выпал шанс заработать неплохие деньги — за донос в магистрат на скрывающихся малефиков полагалось серьёзное вознаграждение. Вот на какое золото позарился беспринципный дурак.

— Знала бы что он тут засел, никогда бы не сунулась...

Слова с горестью и в отчаянии срывались с окровавленных губ. Но сожалеть уже поздно. Непоправимое свершилось, судьба и смерть бросили кости — выиграла смерть... как же им не повезло.

А ведь какая была задумка — спрятаться от охотников за головами в этом захолустье, где их никто не должен был знать в лицо. Родители, муж, брат и вся его семья были преданы продавшимися слугами, схвачены посреди ночи, подвержены пыткам и казнены на рассвете — на всё про всё палачам понадобилось лишь пара часов.

Тогда ей с сыном просто повезло — их не было в городе. Кроме того, большой удачей было то, что живых свидетелей их существования не осталось. Охотники, власти, горожане в их родном городе... никого из них больше нет в живых.

— Так вам и надо... сдохли собаки сутулые!

Злорадство подняло голову в глубине женской души стоило ей подумать о той цене, которую заплатили жители города Лиль за убийство её родных. Как наяву представила она лица этих горожан, в тот миг, когда до них допёрло, какую на самом деле цену они заплатят за это поганое зрелище казни. «Они-то думали... точнее их убедили, что никакого посмертного проклятья истинных малефиков не существует. А ведь эта ложь. Проклятье существует — ещё как существует...» — хихикала ведьма про себя.

«Да ещё, городские власти додумались вешать проклятийников публично, на потеху жалкой толпе. Придурки думали, что малефику достаточно заткнуть рот и он сделать ничего не сможет — ну, не дебилы ли»?!

Действительно, перепутать возможности магов с простыми обывателями... Магам произносить слова для осуществления ворожбы не требуются. Да и вешать МАЛЕФИКОВ из самого могущественного в этой магии рода — большей глупости совершить было просто нельзя. Но что ещё можно ждать от фанатиков и сиволапых, возомнивших о себе невесть что.

«Спасители мира, как же... это они-то спасители? У этого мира шансов точно больше нет...» — бессильный гнев клокотал где-то в горле у беглянки.

И верно, будь смерть проклятийников внезапной для них и мгновенной, у жалкой черни может и были бы шансы выжить, а так...

Злобные мысли метались в голове у женщины, бились в висках набатом, принуждая её мечтать об обезболивающих травяных сборах. Она старалась сосредоточиться на движении вперёд, и выкинуть лишнее из своего разума, но... не получалось. И она продолжала переливать свои переживания из пустого в порожнее, и злиться-злиться-злиться...

Боль, ненависть, гнев — это всё делает малефика только слабее в физическом и моральном смысле, и ОНА — бездна силы, что и так давит на психику нещадно, выворачивая всю душу, имеет все шансы сломить сопротивление человеческой воли и прорваться в физический мир. Откуда же этим самопровозглашённым поборникам света, что и читать-то не умеют, было понять своим скорбным умишком с чем в действительности они имеют дело. И как на самом деле пресловутый малефициум работает.

Радость блеснула в глазах ведьмы, когда она вспомнила дошедшие да неё подробности постигшей её родной город гибели. Кумушки и городские трепачи на всех углам, по всем трактирам и лавкам королевства разносили, задыхаясь от возбуждения, гнусные подробности этого дела. И делали при этом большие глаза и живописали то, как жителе Лиля метались по улицам города в поисках спасения. Они придумывали подробности о том, как орали, как хрипели и корчились от ужаса и боли жертвы, выплёвывая вместе с кровью собственные кишки на засранные камни мостовой. Как истекали кровью из всех телесных отверстий, не в силах остановить открывшееся у них кровотечение. Как ползли сами не зная куда, уподобившись улиткам, оставляя за собою мокрый, кровавый след, сдирая ногти свои до живого мяса от судорог, скручивающих болью их кишки.

Как наяву беглянка представила себе вымерший город, буквально заваленный трупами неблагодарных горожан, забывших чем и кому они обязаны. И злоба жаркой волной окатила женщину изнутри, ярость буквально ослепила её. И осенний холод отступил от неё... И паники больше не было... и... и тело её стало привычно гудеть, а не трястись. Спина непроизвольно выпрямилась, дыхание выровнялось, шаг замедлился, сделался лёгким и танцующим. Глаза заволокло пеленою чернильного мрака — сопротивляться она не стала.

А, собственно, зачем?

Желания такого она вовсе не испытывала. Злоба даровала ей уверенность и избавила голову от мучительных мыслей. И видение мёртвого города, проклятого теперь на веки, со всеми его жителями, нестерпимо радовали, в этот последний для неё час жизни.

А о том, что он последний она осознала чётко. Уйти просто так она не сможет. Не дадут ей уйти. Да и не хочется ей больше никуда идти — это конец... Это рок... Это сама смерть идёт за ней по пятам... смерть уже так близко, что холодит своим мертвенным дыханием её затылок...

«Но... если уж смерть так близка, зачем же отдавать инициативу в чужие руки? Разве ж костлявая им не родня»?

Губы ведьмы сами собою растянулись в сардонической улыбке маньяка — естественная для неё физическая реакция на ту жаркую волну, с которой приходит к ней её родовая магия, впрочем, никогда не замечаемая ею самой. Но именно за эту улыбку в семье её всегда называли — Смеющаяся смерть. У каждого из их рода, своя типичная реакция на подступающую силу.

— Убить...убить...!!!!

Человечьи голоса, опьянённые погоней, всё ближе.

Женщина не бежала больше, а спокойным, полу прогулочным шагом приближалась к одному из самых громадных по занимаемой площади, тёмному в ночных сумерках, и сейчас по осеннему голому, лесу Фарнорт. Тут не то что человека спрятать можно, но и целую страну при желании, и её никогда не найдут. Да никто из разумных и не станет тут никого искать... теперь, по крайней мере. Даже за очень большое вознаграждение.

По слухам, этот лес уже чуть ли не наполовину заражён скверной. И то количество монстров, особенно дохлых, что слоняются по близости, гонит народ с насиженных мест, освобождая территорию для всяких других, не особо законопослушных. Некоторые земли полностью обезлюдили. Поэтому-то молодая мать и отправилась сюда, рассчитывая спрятаться и как-то перетерпеть неустроенность, пока сын не подрастёт и не сможет обеспечить своей матери достойный её уровень жизни. Хотя, с большим трудом она представляла себе, как они тут будут выживать в бытовом плане — сама-то даже воду для чая самостоятельно никогда не кипятила, и никогда не разговаривала с кем-либо как с ровней, только распоряжалась. Это обстоятельство и выдало их с головой. Как тёмных их опознали, если не все в городе, то почти все — от возницы и хозяина трактира, до постояльцев подворья. Донести правда отважился только ублюдочный родственничек, до которого дошли слухи. Тот так обрадовался, когда опознал в приезжих родню, чуть слюной не захлебнулся... с характером и воспитанием ведь не поспоришь, поганая его натура сразу вылезла наружу.

И вот печальный результат...

Ненависть ко всем и ко всему, тягучей лавой выжигала в душе беглянки все иные чувства. Тёмная, вечная, страшная сила давила, и буквально распирала изнутри. Эта сила теперь стала настолько огромна... такой мощи Смеющаяся смерть ещё никогда не ощущала — «Должно быть это потому, что я унаследовала всю магическую силу нашего рода. Ведь нас осталось лишь двое, и вся эта мощь теперь сконцентрирована только в нас. И я чувствую, как она рвётся наружу, буквально разрывая мою плоть на куски и сокрушая разум в пыль. Мне такого не пережить, но... другие ведь тоже этого не переживут...».

Эта мысль хоть и была вполне разумна, но повлиять уже ни на что не могла, личность человека не выдержала ни жизненных испытаний, ни такого напора потусторонней силы — знали бы все эти охотники за головами, что они наделали своими усилиями, убив почти всех малефиков в мире. По сути, они слили в один единственный «сосуд» русло целой реки. Хотя, по идеи их главного вдохновителя — если таковых сосудов-выходов для потусторонних сил на Аине не станет, то всё «нехорошее», существующее в мире, включая саму смерть, просто куда-то исчезнет, и тогда это будет уже не их проблема.

Бред, конечно. Ведь вышло-то всё с точностью да наоборот...

Женщина элементарно физически не готова была стать плотиной на пути ТАКОГО потока силы... Это столь существенно бьёт по нервам, давит на психику, и искажает восприятие, словно ты наглотался сильнейшей наркоты, расширяющей сознание, и галлюцинируешь без остановки.

Да и, если говорить откровенно, беглянка уже так измучилась в последнее время... столько проблем у неё оказалось, а рядом нет ни родни, ни мужчин, ни слуг, чтобы всё свалить на их плечи. «Родне-то хорошо, они все уже мертвы, а меня между прочим, как принцессу воспитывали, а теперь приходится всё делать своими руками, а не приказывать» — эта мысль не раз посещала её. Больших страданий по поводу кончины родственников эта избалованная женщина не испытывала, а вот от неустроенности в бытовом плане очень даже психовала. Не желала она жить вот так, как собака бездомная, в лишениях и с постоянной оглядкой на окружающих, и считаться с их мнением не желала — она к другому была приучена, и подсознательно хотела избавить себя от всяческих трудностей.

Она не хотела решать возникшие проблемы, она хотела, чтобы проблем у неё банально не было. И подступающая смерть решала всё... так или иначе, но решала ведь. Альтернатива — это лес... ЛЕС... «Разве ж это жизнь будет — зверем впроголодь бегать по чащобам и болотам?» — последний аргумент.

Потусторонняя сила подобно цунами накрыла беглянку с головой, смяла, подчинила, и поволокла дальше уже безвольную, когда до леса оставались считанные шаги. Последняя человечность сдалась и уступила — «Нет смысла жить, страдать, есть смысл отомстить и избавить себя от всех этих страстей». Человек сломался и лишь материнский инстинкт ещё как-то удерживал сознание от полного угасания, но и на сына ей уже стало наплевать. Она про него почти забыла. Руку его давно бросила, и не слышала его плача, и того как он её зовёт. Не видела, как он из последних сил семенит за ней, путаясь в увядшей траве, падал-вставал, снова падал и вновь вставал.

Женщина остановилась, не дойдя до леса. Она уже не дрожала, стала бледна как полотно — до прозрачности, размазанная кровь окрашивала её рот в ярко алый цвет, от чего её широкая улыбочка, казалась ещё шире, совсем как у злобного шута из балагана. Чёрные, как вороново крыло, распущенные её волосы разлетались, повинуясь порывам ледяного ветра. Черты лица заострились. Глаза глубоко запали — в сумерках были видны лишь пустые глазницы чернильного мрака. Такой же мрак сочился из рук её... И без того, уже мёртвая осенняя трава под её ногами обращалась в прах, земля седела и умирала навеки.

Мир содрогнулся... и застыл.

Не то что бы раньше местность казалась шибко весёлой и красивой — что может быть красивого в хмурой осени с её ледяными дождями, шквалистым ветром, ночными заморозками, ртутного цвета небом и жалком, словно общипанная курица, пейзаже. Но в эти последние мгновения агонизирующего разума малефика, когда наступал коллапс, сквозь ментальное человеческое тело в физический мир проникало нечто, чему люди смогли дать лишь одно ёмкое имя — СМЕРТЬ.

И живой мир буквально оцепенел пред явленным ему ликом. В нём белое поменялось местами с чёрным, а небо с землёй, столкнувшись с явлением, которому на физическом уровне мироздания нечего было делать.

— Д-А-Н-И-Э-Л-Ь... иди в лес... а мамочка тут... встретит... они пожалеют...

Это были последние слова матери к ничего непонимающему сыну. После чего женщина навеки утратила способность говорить членораздельно, разум её угас, картинка мира разбилась на сотни кусочков как в калейдоскопе, и даже тело сохраняло привычную форму лишь в силу инерции.

Ребёнок не то чтобы испугался... скорее нет, чем да — из-за своего возраста он просто не смог осознать, что происходит и смотря в пустые глазницы смерти всё ещё видел перед собою мать. Зная крутой её нрав и то, что она не терпит неповиновения и вовсе не чужда рукоприкладству, скора на расправу, малыш не посмел ослушаться слов своей матери. Хотя меньше всего на свете хотел идти один холодной ночью в тёмный лес. На нём не было даже тёплого пальто и кутался он, силясь согреться, лишь в материнскую шаль, которой она укутала его, когда они сломя голову убегали с подворья, бросая там всё своё имущество.

Уже стоя перед частоколом первых деревьев, мальчик всё же обернулся... не решаясь сделать шаг в «пропасть», что навеки разделит его жизнь на «до» и «после». И вновь дитя не смогло осознать то, на что именно он смотрел. А видел он смерч в эпицентре которого стояла его мать. Видел он и мечущуюся толпу каких-то людей, что ранее бежали за ними, а теперь бегущих в разные стороны и по жеребячьи визжащих. А чернота ночи, или даже сама ночь — как показалось ребёнку, словно бы ожила и уподобившись полотну ткани, бьющейся под порывами чудовищного урагана, хлестала наотмашь пространство: небо, землю, людей, лошадей, деревья на много-много вёрст вокруг. И всё... буквально всё, что соприкасалось с ЭТИМ попросту исчезало, стиралось из мира словно ластиком.

Было темно... но в то же время ребёнок видел всё, различая во мраке сотни оттенков чёрного, фосфоресцирующего белого и пепельные тона, что подобно лучам прожектора подсвечивали ему детали пейзажа. Картина эта была такой яркой, что навеки врезалась в подкорку ребёнку, пусть до поры до времени мальчик даже не догадывался свидетелем чего стал в ту трагическую для огромного количества людей ночь. Приграничный городок «Чащобный» с его сторожевой крепостью, храмом и населением в десять тысяч жителей, пять деревень и одно баронство приказали долго жить, и были стёрты с лица земли полностью, без остатка, без следов, вместе с верхним слоем почвы.

Магов, что разумно не погнались за малефиками, рассчитывая оказаться как можно дальше от места их гибели, и тем самым избежать посмертного проклятья тёмных магов, хитрость не спасла. Сила ненависти представителя древнего и самого сильного Проклятого рода дотянулась и до них.

Ещё... ребёнку запомнился голос, что перекрывал даже рёв чёрной бури. Этот голос был знаком Даниэлю, но одновременно с этим был абсолютно чужим не только для него, но и для всего в мире. Голос торжествовал и смеялся. В этом адском хохоте слышались отдельные слова:

— НЕНАВИЖУ! ПРОКЛИНАЮ! ВСЕХ ПРОКЛИНАЮ! ВСЁ ПРОКЛИНАЮ! ПУСТЬ ВСЕ ИСЧЕЗНУТ! ПУСТЬ ВСЁ ИСЧЕЗНЕТ! НА ВЕКИ! ДА БУДЕТ ТАК!

Мальчик прижался к дереву и так стоял, будучи не в силах оторвать взгляд от матери. И видел, как тело женщины уподобилось тряпке, став каким-то двухмерным и словно бы разом лишилось всех костей, отчего и оно само и конечности хаотично извивались под немыслимыми углами. Затем мать стала истончаться, скукоживаться... пока от неё ничего вообще не осталось. Она растворилась в бушующей бури, и люди все в ней растворились... и вообще всё растворилось в этой буре. Лишь лес Фарнорт не был затронут.

Ребёнок, оцепенев, стоял, не шевелясь и даже не моргая довольно долго, и смотрел на бушующий хаос расширившимися до предела глазами. Затем моргнул раз, другой... словно проснувшийся лунатик, закрутил головой по сторонам осматриваясь, и силясь понять где он и как он сюда вообще попал. Зажмурившись крепко-крепко, попытался вспомнить что-то важное, и вспомнил лишь последние слова матери:

— Иди в лес...

И подумал: — «Может мама уже в лесу и ищет его, значит надо идти в лес и искать её там». Приняв такое решение, ребёнок обрадовался тому что во всём разобрался сам, как взрослый, и без страха сделал шаг в чернильный сумрак ночного леса, и не оглядываясь зашагал в его глубь.

С каждым своим маленьким и неуверенным шагом этот мальчик уходил всё дальше и дальше от людского жилья и людей. Чтобы вновь вернуться через десять долгих лет... но уже в другой мир и другим человеком.