Смотри, щеночек

Я опаздываю. 08:54, и я опаздываю на работу. Но точно знаю, что журить не будут, потому не волнуюсь. Почему так? Потому что работы, строго говоря, не существует. То есть она есть, но начальников нет, планерок нет, премий нет. Только звонки. С девяти до шести они раздаются сами собой.

Колл-центр находится в здании бывшего НИИ. Здесь пахнет бумагой. В коридорах до сих пор висят стенды с достижениями советской науки, и таблички «Берегите электроэнергию» — они написаны от руки, каллиграфическим почерком человека, которому было абсолютно нечем заняться. Бедняга.

Я прихожу, сажусь в кабинете и отвечаю на звонки.

Откровенно говоря, халтурю. Иногда просто молчу в трубку, иногда говорю «алло» и кладу. Иногда снимаю трубку и слушаю, как там, на том конце, дышит какой-нибудь усталый человек, которому тоже, скорее всего, просто нужно было с кем-то побыть в тишине. Такие звонки я отрабатываю, потому что они чего-то да стоят. Всё остальное — просто эхо чего-то далёкого, и, честно говоря, меня угнетает.

Система всё видит. К концу недели в моём ящичке появляются деньги. Ровно столько, сколько я заслужил. Уверен, что-то сидит там, внутри телефонного провода, и ставит мне оценки за поведение. Чаще это тройки с минусом.

Эту работу мне нашла Гиена.

Гиена — это женщина. Девушка. Она появилась, когда я только оказался в этом городе и пытался уехать на вокзале. Вокзал был пустой. Ни поездов, ни кассиров, ни расписания — только табло с надписью «Техническая ошибка».

Я, кажется, вёл себя буйно. Кричал что-то про права человека. Бегал по перрону, размахивая руками. Пытался куда-то дозвониться. Суетился и паниковал. Плохо помню.

Помню только, что появилась Гиена, сказала мне успокоиться. Конечно, мне не хотелось успокаиваться.

— Тогда я оставлю тебя тут одного. Будешь сам со всем разбираться. Веришь мне или хочешь убедиться?

Взгляд её был покровительственный, с лёгким оттенком металла. Она точно знала про этот металл. И, похоже, её это знание забавляло. Мне, конечно, не верилось, что это вообще не сон и не пранк. Но на всякий случай я испугался и притих. К тому же у неё такое красивое лицо. Правильное, где нет ничего лишнего: светлые волосы, тонкие губы, глаза голубовато-серые. Челюсть слегка квадратная, это добавляет чёткости. Мне хотелось посмотреть на него чуть дольше.

Гиена взяла меня за руку, отвела в кафе с иероглифами, накормила острым супом, всё объяснила и сказала:

— Слушай. Тебе теперь нужно найти работу. А работу найти сложно. Тут мало мест, которые работают и к тому же платят. Они делают это по инерции, важно их не спугнуть. Я тебе помогу. Но если проболтаешься кому — убью. Шутка. Но не шутка.

Ещё она дала мне имя — Динго.

Гиена хитрая. У неё несколько таких мест, как моё. Она говорит, это называется «диверсификация активов».

Я не стремлюсь узнать подробности, есть предчувствие, что неамбициозность — одно из тех качеств, которое она ценит в окружающих. Что ж, это вполне можно понять. Я легко могу принять эти правила, пока ты в таком шатком положении — нет места амбициям. Мне лишь важно, чтобы хватало на мои дела. А дел у меня сейчас минимум.

На еду хватает, на квартиру — квартиру можно выбрать любую, пустых домов полно. Я живу в панельке, похожей на тысячу других. Соседей не слышно.

Еда здесь дорогая. Особенно в том районе, что за полем. Там, где неон, грязь и вывески на языках, которых я не знаю, но почему-то понимаю меню. Еда там имеет вкус. В два раза ярче, чем здесь. Я ходил пару раз, пробовал лапшу и чуть не заплакал — настолько это было вкусно. Как будто я вообще забыл, что еда может быть не просто топливом, а чем-то вроде наркотика. К тому же легального.

Но хожу редко. Потому что путь лежит через поле.

Поле — это локация со странным глюком.

Оно находится прямо за жилым районом, там, где заканчиваются дома. На поле — турники. Ржавые, с облупившейся краской, как будто их ставили в девяностых и забыли убрать. И одуванчики. Жёлтые. Всегда жёлтые. И туман.

Туман лежит на поле неизменно. Даже когда солнце жарит так, что асфальт плавится. Он плевать хотел на погоду.

Я живу здесь уже полгода. Может, год. Здесь сложно считать время.

Все эти условные полгода одуванчики на поле не отцветают. Жёлтые, как цыплята. Я проверял. Специально приходил, смотрел. Ни одного пушистого. И тени. В тумане иногда мелькают люди. Быстро, на секунду. Как будто кто-то ходит там, между турниками, и не хочет, чтобы их видели. Или не знают, что их видно.

Сегодня утром я снова шёл мимо. Опаздывал, как обычно, но остановился. Фигура — чёткая, человеческая, в куртке, которая мне показалась знакомой — промелькнула прямо у футбольных ворот. Я рванул вперёд. Сам не знаю зачем. Может, захотелось спросить: «Ты кто? Давно здесь живёшь? Ты помнишь своё имя?» А то я своё, кажется, забыл.

Губы сами собой растянулись в улыбку. Дурацкую, злую, охотничью. Сейчас, думаю, догоню, поговорю. Я уже открыл рот, чтобы закричать: «Эй!»

Лицо чем-то заслонило. Мокрым. Я поспешил стряхнуть — листок. Линованный, двойной, из школьной тетрадки примерно двухтысячного четвёртого года. Сырой, как будто пролетел сквозь туманное поле насквозь.

Теперь он упал на пыльную дорогу.

Я в спешке обернулся к полю. Никого. Только туман, турники и одуванчики. Дурацкий листок. Откуда он вообще взялся? Ветра нет. Птиц нет.

Но оставлять его здесь нельзя. У нас в городе, знаете ли, чисто. Серьёзно! Не считая неонового района — там своя атмосфера, там и окурки, и философия, всё вместе. А тут — жилой сектор, люди ходят, смотрят под ноги. Нельзя, чтоб под ногами валялось всякое.

Я нагнулся, поднял листок, скомкал в шарик и сунул в карман куртки. Надо всё же спешить. В холодильнике пусто. Пора и денег заработать.

Быстрым шагом, минут через двадцать, я был у здания НИИ. Выбитые когда-то окна в некоторых местах заботливо забили гипсокартоновыми плитами. Само здание проросло лианами — довольно красиво, если честно.

В прошлой жизни, которую помню плохо, в таких полузаброшенных местах я всегда боялся встретить стаю бездомных собак. Но здесь других собак не было. Только мы.

Я поднялся на второй этаж, нашёл свой кабинет. Таких здесь несколько на этаже.

Кит сидел, пил свой кофейный раствор из мятой алюминиевой кружки с красной надписью «Санаторий Геленджик». Кивнул мне.

Всё же иногда я смотрел на него с опаской. Очень спокойный и правильный. Но зачем он такой здоровый? Он похож на стажёра из омона, по ошибке перепутавшего кабинет. И теперь оказался здесь с нами, придурковатыми офисными стилягами.

Обезьяна говорила по телефону. Увлечённо. У неё такая привычка — она даже с эхом разговаривает как с живым. Эхом мы называем звонки, похожие на речь, но они реагируют невпопад. Ты им: «Чем могу помочь?» — а они тебе: «Огурцы надо резать фрагментарно, чтобы складывать прядью. У вас есть сиреневый? Если есть, отправьте, пожалуйста».

Некоторые голоса начинали умолять. Это было жутко.

Кажется, Обезьяну это радовало. Она видела в этом какую-то загадку, наслаждалась своим пребыванием здесь. Даже вот сейчас её рыжая голова качнулась от услышанного, на лице вспыхнуло озарение. Не думайте, что там на другом проводе что-то эдакое. Она так реагирует несколько раз за день. Впрочем, меня позабавило. Я усмехнулся.

Гиена приняла звонок, послушала недолго и отложила телефон — пусть звонок продолжается, деньги капают. Сегодня она не в духе? Посмотрела на меня, точнее сквозь меня, и отвела взгляд. Я усмехнулся ещё раз. Уже неловко.

Хорошо, что зазвонил мой. Можно отвлечься. И потом ещё, и ещё. Несколько за час. Этого хватит на сигареты. Неплохо.

В перерывах, сквозь тонкую стену, услышал голос Койота из соседнего кабинета. Блин. И он здесь.

Теперь придётся выходить реже, энергетика от него негативная, знаете ли. Он агрессивно ворчал что-то — то ли эху, то ли тем бедолагам, что сидят с ним в одной комнате. Скорее всего, доставал кого-то из своих. Потом бойко протянул: «Ну вот, можешь же, когда захочешь!»

Койот любит доказывать, что все всё делают не так, хотя у него самого показатели хромают.

Мы с ними не особо пересекаемся. Только Гиена, она общается со всеми. Но когда прозвучал его голос, я заметил: она обеспокоенно нахмурилась. Устала, наверное, от этого цирка?

Когда поток звонков схлынул, Обезьяна хлопнула ладонью по столу.

— Динго, хочешь послушать кое-что интересное…

Она забарабанила пальцами, подзывая меня. Глаза горели.

— Это уже третий звонок за неделю с требованием прислать «Грань». Но! — она не стала дожидаться ответа на вопрос, хочу ли я послушать. — Первый раз просили отправить курьером. Второй — заказным письмом. А сейчас этот товарищ хотел, чтобы мы продиктовали, как её собирать.

Я пожал плечами. Ну продиктовали и продиктовали. Грань так Грань. Не всё ли равно, какой мусор несут из пустоты в пустоту.

— Ты не понимаешь!

Обезьяна уже рылась в своей сумке, откуда извлекла чёрный блокнот с матовой обложкой, бесконечно исписанный её неразборчивым почерком.

— Это же паттерн! Эхо не просто глючит, оно эволюционирует. Оно пытается структурировать запрос, встраивать его в логистические схемы, которые были в ходу. Смотри.

Она быстро пролистала блокнот. Я мельком увидел страницы, расчерченные на колонки, разобрал: «Дата (усл.)», «Категория запроса», «Степень абсурдности», «Упоминание цвета».

— Вот, смотри, за эту неделю. — Ткнула в запись. — Эхо, которое просило выслать «удостоверение личности для эго». А на прошлой неделе был звонок с жалобой на шум от соседей, которые, цитирую, «переставляют константы».

Она откинулась на спинку стула, довольная.

— Понимаешь, Динго? Я думаю, очевидно, что понимаешь. Эхо — это не просто сбой. Это срез. Остаточный шум от всех возможных реальностей, которые когда-то соприкасались с нашей и оставили в телефонном проводе след. Наша задача — классифицировать эти вмятины. Но теперь, после Грани, мы можем предполагать, что это не бездумные хаотичные наборы информации, которые затерялись здесь. Там есть что-то разумное, пусть оно и не осознаёт себя до конца.

Кит хмыкнул и покачал головой. Он, оказывается, возился с кофейным раствором параллельно с рассказом Обезьяны. Поставил горячий напиток рядом с ней.

— Взбодрись, Казобон. Орден рыцарей Храма подождёт, — обратился он к ней с улыбкой.

Она посмеялась, похоже, это была шутка, которую она поняла. Я не понял. Не знал, что у них общие и странные увлечения. С Обезьяной всё понятно, но Кит…

— Значит, Грань теперь будут диктовать по частям, — продолжила бормотать она себе под нос. — Надо будет зафиксировать, изменится ли частота запросов про сиреневый после перехода на устную форму…

— Кто-то пойдёт курить? — спросила Гиена. — Я могу дать из своих. Динго?

Конечно, я пойду. У меня на этой неделе такой голяк, что о сигаретах и не думал. Свезло.

***

— Ты сегодня какая-то не такая, — сказал я больше для вежливости. Просто чтобы нарушить тишину.

Я ждал свою сигарету. Сигареты всё не появлялись, и это начинало смущать. Кажется, Гиена это заметила и протянула мне две.

Я сконфузился.

— Одну оставь на вечер.

Я сунул обе в карман куртки. Туда же, где лежал тот дурацкий листок. Сырость уже высохла, теперь он просто шуршал где-то рядом с сигаретным фильтром.

— Завод закрыли, — сказала Гиена. — Резиновые перчатки. Помнишь, я говорила?

Я кивнул. Хотя не помнил. Или помнил, но смутно.

— Хорошее было место. Медитативное. Перчатки к концу недели плавят в печах. Затем из того же материала всё по новой. Но хотя бы на минуту кажется, что ты делаешь что-то настоящее. А здесь…

Она махнула рукой в сторону кабинетов.

Я смотрел на её волосы. На кончиках были еле заметные следы синей краски. Краска не смывалась, не отрастала — просто висела мёртвым грузом. Я спрашивал как-то, где она нашла парикмахерскую. Она ответила, что парикмахерских тут нет. И что её облик не менялся с того дня, как она здесь оказалась.

Я тогда подумал о себе. Кажется, у меня тоже цвет волос тот же, что и у неё. Длина не меняется. Зеркал я избегаю, так что не проверял, но, наверное, она права.

— Обидно, но зато…

— А ты чего опоздал?

Она спросила это строго, но в строгости была какая-то старая, почти забытая интонация. Как будто мы разыгрывали сцену из жизни, где есть начальники и подчинённые, хотя их нет. Забавно. Она тоже играет в эти игры?

Я рассказал. Про поле, про туман, про фигуру в куртке. Про то, как побежал и как в лицо прилетел листок. Вытащил его из кармана, развернул. Обычный тетрадный лист в линейку.

— Ты с ума сошёл, — сказала Гиена.

Голос у неё стал другой. Не строгий даже — испуганный. Как у зверька, который смотрит, как другой зверёк идёт к воде, где сидит крокодил, и не понимает, зачем он это делает.

— Зачем тебе на поле?

Я пожал плечами и сунул руки в карманы. Наверное, незачем. Там снова этот листок.

Гиена хотела что-то сказать, но передумала. Поднялась с подоконника и посмотрела на меня с ожиданием.

— Я ещё посижу тут. Подышу.

Она ушла. А я всё же достал скомканный листок. Чутьё подсказало мне, что не нужно спешить и выбрасывать его. Я развернул.

***

Я стоял, смотрел в листок и никак не мог оторваться.

Зигзагообразная линия, похожая на кардиограмму, выведенная розовой гелевой ручкой. Между некоторыми закорючками — точки. Рисунок на полях. И пара глаз. Она рисует глаза розовой гелевой ручкой. Наверное, поэтому она. Глаза красивые, но одинаковые. Ещё кошачья мордочка. Но нарисовано хуже. Наверное, она рисует только глаза. Так же автоматически, как эти закорючки на полях.

А с другого края — уже чёрной ручкой и другим почерком — записи.

Лефроновская 4, кв N. Забрать 2 фарфоровых кролика. Доставить 15.03. по адресу…

Это же скоро. Я, кажется, видел эту улицу. В неоновом районе. Там была вкусная лапша. Давно, пару раз ходил.

Я долго тупил в листок. Разглядывал эти глаза, эти закорючки. Пытался понять, что в них такого. Они же просто каракули. Рисунок человека, которому скучно. Который ждёт чего-то и машинально водит ручкой по бумаге. Я сам так делал раньше. Кажется.

Но тут что-то было другое.

Потом я почувствовал взгляд. Нервный. Колючий. Сбоку. Я поднял голову.

Койот.

Он стоял у стены, прислонившись плечом к облупившейся краске. Смотрел на меня. Точнее — не на меня. На листок. Он всё это время был неподалёку? До того, как мы с Гиеной сюда вышли? Я не заметил. Может, он из окна выглядывал. Может, специально вышел проследить.

Это было бы неудивительно. Он следит за ней. За Гиеной. Иногда я ловлю его взгляд — он смотрит на неё то вызывающе, то жалобно, как побитая собака, которая хочет, чтобы её позвали.

Я не знаю, что у них было. Близки ли они. Она за всеми приглядывает одинаково. За мной, за Китом, за Обезьяной. За ним тоже.

Койот озлобленный. Если познакомиться с ним поближе, думаю, сначала покажется нормальным, даже хорошим парнем. Прямой, свойский, без выкрутасов. Может пошутить, может помочь. Если бы он всегда таким был — наверное, дела бы у него шли лучше.

Но рано или поздно злость выползает наружу. И всё портит. Он не понимает этого. Или понимает, но не может ничего сделать.

Видок у него вроде собранный. Но чуть взъерошенный. Сейчас у него скула подбита. Свежий синяк, желтоватый по краям. То ли подрался, то ли упал. Спрашивать бесполезно — меня он точно пошлёт.

У него есть задатки и явно больше шансов обрасти полезными связями, хорошо обосноваться тут, чем у меня. Нахватать себе кучу работающих производств, подбирать бедолаг на вокзалах вроде меня.

Про меня обычно говорят: «себе на уме». А в нём есть живость. Какая-то дурацкая, самоубийственная, но есть. Люди сначала тянутся. А потом одёргиваются и избегают его. Потому что он начинает е*ать мозги. И если бы по делу. Хотя он-то, может, и уверен, что по делу. Наверное, он всё ещё верит, что дела тут есть и важные, или это ритуал, как у меня со светофором.

В сущности мы остаёмся сами по себе. Он — со своей злостью. Я — со своим не знаю чем.

Но вот сейчас.

Сейчас он смотрел на листок так, будто пытался его узнать. Будто это не бумажка, а что-то живое. Что-то, что он уже видел. Глаза у него были странные — не злые, а растерянные. Как будто он наткнулся на вещь из прошлого и не может вспомнить, откуда она.

Потом встретился взглядом со мной.

И всё.

Лицо дёрнулось, взгляд снова стал колючим. Он сконфузился — я это увидел. Спешно затолкал окурок в пепельницу, развернулся и исчез за углом. Только шаги прогрохотали по лестнице, громче обычного.

Я подошёл к пепельнице, посмотрел на его окурок.

Фильтр тот же, что у меня. «Наша марка», жёлтая пачка. Гиена с ним тоже делится? Откуда у него деньги на сигареты? У него же показатели хуже всех. Меньше звонков — меньше денег. Хотя кто знает…

Я закурил свою. Одну из двух. Смотрел на дым, который уходил в серое небо.

***

15 марта.

Сижу в закусочной на Лефроновской, ем лапшу.

Вторую порцию. Денег у меня немного, если честно. На этой неделе было мало звонков, в ящике лежало ровно столько, чтоб не сдохнуть. А я сижу и жую вторую порцию в районе, где еда дороже, чем везде. Просто потому что не могу заставить себя уйти.

Бульон давно остыл. Лапша разбухла и потеряла вкус, зелень осела на дно. Я ковыряю палочками, смотрю в окно и не двигаюсь с места.

Напротив — то самое здание, которое было указано на листке. Старое, полузаброшенное, вросшее в землю. Когда-то, наверное, в нём был магазин или мастерская. Стены в пятнах сырости, штукатурка местами обвалилась, открывая тёмные кирпичи. Окна грязные, за ними ничего не видно, только тусклый свет из глубины. Лампа, что ли, горит?

Они тут, к слову, часто горят сами по себе. Иногда их нельзя выключить. Та ещё проблема. И это очень важный критерий при выборе жилища. Мне вот повезло с этим, стараниями Гиены.

Интересно, она помогает тем, кто ей не нравится? А если помогает, может ли подсунуть странное жилище с вечно горящим светом или работу потяжелее? Так. Из вредности. Я бы так и сделал.

Хотя с чего это я решил, что хожу у неё в любимчиках?

Не отвлекайся, идиот. Ты должен решить — идёшь ты туда или идёт оно всё к черту.

Над входом висит вывеска. Иероглифы. Красные, на тёмном. Неоновая трубка рядом горит. Скорее не горит, только дёргается впустую.

Я смотрю на это здание дольше часа. Никто не входит, не выходит. Дверь, похоже, приоткрыта, чуть-чуть, с такого расстояния не разобрать.

Листок всё ещё в кармане куртки. Я не достаю его, не смотрю. Просто знаю, что он там. Я уже перепроверял адрес множество раз, как только сюда пришёл. Это то самое место.

За окном изредка проходят люди. Быстро, не глядя по сторонам. Прячут лица в воротники, хотя не холодно. Я провожаю их взглядом до угла, и они исчезают. Никто не сворачивает к тому зданию. Никто даже не смотрит в его сторону.

Наверное, я сижу и жду, пока кто-нибудь ещё обратит внимание на эту постройку, не хочется быть первым. Хотя у меня нет нужды идти туда. Можно было просто выбросить этот листок и забыть… но я же пришёл.

От скуки? Наверное, так. Иначе можно было передать листок Обезьяне, она бы точно придумала, что с этим делать. Но я этого не сделал — слишком опасно.

Хотя кому я вру? Это из жадности. Вдруг она пошла бы сюда раньше меня, вместе с Китом. Мне и самому недостаёт впечатлений.

Обойдутся. Сначала нужно проверить самому.

С другой стороны, у листка есть срок. И заканчивается он сегодня — если я ничего не сделаю, всё впустую. Никто ничего не получит. И виноват в этом буду я.

Так значит, это теперь мой долг? Определённо.

Можно просто сидеть здесь. Заказать третью порцию. Четвёртую. Досидеть до вечера, пока не погаснет неон, пока официантка за стойкой не скажет, что закрыто. А потом уйти. Вернуться обратно через поле, прийти в свою пустую комнату, лечь спать. И завтра будет то же, что и всегда. Звонки, пустой треп с нашим зоопарком. И этот листок в кармане останется обычной бумажкой.

Никто не узнает. Никто не проверит. Я никому здесь не должен. Ничего не должен.

Не двигаюсь с места.

Порция давно кончилась. Миска пустая, на дне только ложка и пара волокон лапши. Мысли путаются, цепляются друг за друга, разбегаются.

Главное — не смотреть на часы. Если не смотреть на часы, время не движется. Можно сидеть вечно.

Может, там, за дверью, что-то, после чего нельзя будет вернуться обратно. Не в этот город, не в эту закусочную. А в себя — того, который сидит сейчас и смотрит в окно.

Глупость, конечно. Что может случиться? Откроется дверь, я зайду, увижу пустые полки, пыль, разбитое стекло. Или никого. Или кого-то, кто скажет: «Зачем пришёл?» И я не смогу ответить.

Потому что я правда не знаю. Надо придумать. Ох, боже, можно же просто сказать: «Я ваш листок нашёл, вот здесь указан ваш адрес, может, это важно?»

Действительно, почему я раньше не подумал об этом. Пора.

Я достаю из кармана деньги. Кладу на стол. Встаю. Выхожу на улицу.

Воздух плотный, влажный, пахнет выхлопами и жареным мясом. Неоновый свет бьёт в глаза с вывесок, с окон.

Стою на тротуаре, смотрю на светофор, который мигает красным для пешеходов, хотя машин нет. Но я стою, у меня осталась такая привычка. Нет. Это моё сознательное решение. Эти ритуалы не дают окончательно слиться с этим местом. Это бунт. Ха! Так нелепо.

Зелёный. Можно переходить.

Здание напротив ближе, чем казалось из окна. Под ногами хрустит битое стекло. С такого расстояния слышно, что неоновая трубка тихо шипит. Зловеще. Дверь приоткрыта. Совсем чуть-чуть.

Что будет, если я сейчас развернусь и уйду? Ничего не будет.

Я разворачиваюсь и ухожу. А потом останавливаюсь.

Стою спиной к двери, смотрю на закусочную через дорогу. На пустые столики. На своё место у окна, где ещё стоит опустевшая миска с лапшой.

И не могу сделать шаг. Ни туда, ни обратно.