Смотри в глаза маски

Подвальный офис на окраине Москвы, где обитал Артём Шатров, был не столько рабочим пространством, сколько настоящей крепостью абсурда и кладбищем для здравого смысла, давно павшего в неравной борьбе с бытом и осенней московской сыростью. В этом тесном помещении низкий потолок был испещрён пятнами и разводами от вечных протечек, штукатурка облупилась до кирпича, а в углах притаилась плесень, расползаясь зелёными островками, будто природа пыталась вернуть себе хотя бы это крохотное пространство. Каждый вдох здесь отдавал тяжёлой, почти осязаемой влажностью, которая въедалась в одежду и мысли, мешала сосредоточиться, превращала даже простую бумагу в рыхлый, неуверенный в себе материал. Казалось, стены сами шепчут — ни то предостережение, ни то издёвку над теми, кто осмелился сюда заглянуть.

Но главное внимание притягивал пластиковый череп с китайской наклейкой «магическая удача», стоявший посреди комнаты на почётном месте, как памятник мелкому бытовому безумию. Внутри черепа — пачка сигарет и потрёпанный пульт от старого телевизора, который не включался уже несколько недель. Этот череп был своего рода бытовым тотемом: в нём Артём хранил всё самое нужное и всё самое ненужное одновременно, потому что в этом подвале грань между важным и случайным давно стёрлась.

Артём сидел за массивным, потрескавшимся дубовым столом, который когда-то мог бы украсить кабинет уважающего себя профессора, а теперь служил местом паломничества для кучи разношёрстных бумаг и предметов. Слева груда поддельных амулетов, слепленных из папье-маше, из которых ещё сыпалась неубедительная золотистая крошка, справа — медицинские журналы, пожелтевшие настолько, что казались пришельцами из эпохи, когда люди лечились пиявками и квасцами. В центре стола, как некий символ постоянства, стояла чашка кофе, настолько густого и чёрного, что им, наверное, действительно можно было бы отбиться от нечисти, если вдруг такая решит заглянуть на огонёк. Рядом — телефон с потёртой трубкой, на которую Артём посматривал настороженно, словно ожидал, что она в любой момент сорвётся с места и заговорит собственным, хриплым голосом.

Он медленно потёр виски, морщась от усталости и напряжения, которые не отпускали его вот уже несколько недель. Сны вернулись — те самые липкие, бесцветные, где за мутной пеленой тумана мерцал тусклый металлический отблеск топора, и где чужое дыхание звучало на фоне: влажное, тягучее, будто кто-то стоял за спиной, так близко, что можно было различить скрип половиц под его ногами и едва уловимый запах сырости, проникающий сквозь сон.

«Это просто переутомление. Или, может, вчерашний борщ оказался проклят», — мелькнула мысль у Артёма, едкая, как остаточный вкус дешёвой заправки на языке, и он почти с облегчением ухватился за это объяснение, только бы не разбирать по частям свои ночные страхи.

Он изо всех сил старался не смотреть в сторону треснувшего зеркала, что пряталось в тени напротив двери, словно затаившийся свидетель чужих снов. На мутной поверхности скользила зыбкая, неуловимая тень — возможно, отражение его собственных движений или лишь игра света от лампы, но тревога от этого не становилась меньше.

Всё это помещение — с его облупившимися стенами, выщербленной плиткой и ржавой батареей под окном, давно переставшей греть — было словно создано для того, чтобы подкидывать поводы для беспокойства. Ощущение, что в зеркале вот-вот проявится что-то чужое, упрямо не отпускало, будто сам подвал наполнялся застоявшимся ожиданием, сквозняком, который гонит по углам несуществующие тени. Артёму казалось, что, если задержаться взглядом, можно будет увидеть, как что-то медленно шевелится под тонкой паутиной трещин, — или, быть может, ему просто хотелось в это поверить, чтобы объяснить липкое, неуютное ощущение, пронизывающее каждую минуту пребывания в этом богом забытом бункере.

— Марта, заткнись, — буркнул он, услышав за окном характерное каррр!

На облупившемся подоконнике, среди тёмных разводов и пыли, как немая примета другой, нелогичной реальности, сидела ворона — большая, с густым, почти масляным блеском чёрного оперения. Она не трепыхалась, не ёрзала, даже не хлопала крыльями при приближении человека; только чуть заметно повернула голову, выжидающе, почти осуждающе, будто ей принадлежали не только этот подвал, но и весь засыпающий двор с промёрзшими кустами за стеклом. Глаза у птицы были влажно-чернильные, и в них отражался свет лампы, становясь двумя крохотными отблесками, наполненными непонятной, тревожной осознанностью.

Этот взгляд был настолько пристальным и разумным, что, казалось, воронье присутствие нарушало привычный порядок вещей. Ни одно движение — ни изгиб когтей на обшарпанном подоконнике, ни редкое подрагивание хвоста — не выдавало простого животного любопытства. В её взгляде было что-то тяжёлое, чужое, не свойственное обычной птице, как будто она знала гораздо больше, чем полагается знать тем, кто смотрит на людей из-за окна.

— Это просто птица. Просто птица с характером Лавкрафта.

Он резко обернулся к телефону именно в тот момент, когда раздался звонок — резкий, режущий, словно зубья ржавой пилы скребут по стеклу, дробя утреннюю тишину на куски, каждый из которых больно ударяет по нервам. Артём вздрогнул, едва заметно, словно сдерживая испуг, который прорывается наружу только дрожью в пальцах, но тут же протянул руку и уверенно снял трубку. В этом движении было что-то отработанное, даже профессиональное — та же механическая точность, с которой опытный хирург берёт в руку скальпель перед неизбежной операцией: без суеты, без особой надежды на чудо, но с той тихой решимостью, в которой слышится тень усталой обречённости. Секунду он смотрел на аппарат, словно ожидая подвоха даже в его молчании, и только потом, наконец, поднёс трубку к уху, напрягая слух до предела.

— Шатров. Центр эзотерических практик «Око Безмолвия». Если вы хотите поговорить с умершей бабушкой — это плюс тысяча к базовому тарифу.

На другом конце провода раздался женский голос — тревожный, срывающийся, слишком высокий для раннего утра, будто его владелица ещё не успела окончательно проснуться, но уже впустила в себя всю ту панику, что скапливается за ночь в пустых квартирах. В этом голосе чувствовалась спешка, едва заметное заикание, словно слова сами спотыкались, вылетая из пересохшего горла, а каждая фраза — как сигнал бедствия, отчаянная попытка удержаться за ниточку здравого смысла, прежде чем её накроет волна паники.

Этот голос мгновенно вытеснил из подвала всю затхлую тишину — он проникал сквозь провода, вибрировал в самой трубке, и казалось, что вместе с ним в комнату протискивается чужое присутствие, ломкое, неустойчивое, готовое сорваться на крик. Артём затаил дыхание, чувствуя, как каждое слово по ту сторону линии звучит слишком резко, слишком отчётливо, будто он слушает не живого человека, а отголосок чего-то страшного, прокравшегося в этот ранний, неуверенный в себе час.

— Это... Это Наталья Соколова. Из Соснового. Пожалуйста, мне сказали, что вы... ну, что вы… помогаете в таких ситуациях…

— Ситуациях, где под диваном шевелится демон, а кот разговаривает голосом вашего бывшего? — Артём откинулся в кресле, жонглируя зажигалкой. — Обожаю. Продолжайте.

— Пропали подростки. Двое. Их никто не может найти. А ещё… у нас в посёлке — что-то появилось. Фигура. В маске. Белая маска, без глаз. И она стоит ночью... у домов. Оставляет зарубки. На заборах. Кровавые.

Артём замер, едва уловимо останавливая привычное движение — перестал крутить в пальцах старую зажигалку, оставив её на столе рядом с кофейной чашкой, где тусклый свет лампы отражался в металлических царапинах. Воздух в подвале словно сгустился, стал вязким и тяжёлым, как запущенный маятник, и между ним и невидимой собеседницей по телефонной линии вдруг воцарилась плотная, вязкая тишина. В этой паузе всё — даже далекие шумы города, скрип веток за окном, редкое цоканье когтей вороны по стеклу — ушло на второй план, будто весь мир сжался до невидимой ниточки между двумя собеседниками.

Тишина была почти материальной, как накануне грозы, когда воздух наполнен электричеством ожидания, и кажется, что вот-вот произойдёт нечто важное, тревожное, чему нельзя помешать и что невозможно игнорировать. Артём слушал это молчание, ощущая, как оно нарастает, становится всё тяжелее, и только где-то в глубине подсознания возникало слабое, настороженное предчувствие, будто за этой паузой прячется нечто, способное изменить привычный ход вещей.

— Угу… — сказал он наконец. — Вы уверены, что это не просто деревенская версия «ТикТок-челленджа»?

— Это не шутка! — голос Натальи сорвался. — Я видела её сама! Она стояла у калитки. А утром — зарубки. А у одной женщины — корова в сарае сдохла! И… там был след. В пыли. Копыта. Но только одно. Одно!

Артём прищурился.

«Вот чёрт. Опять. Или совпадение. Или очередной сектантский косплей. Но... почему копыта?»

— Хорошо, — медленно сказал он. — Я приеду. Прайс стандартный: 7000 за выезд, плюс опционально — свечи, амулеты, танец с бубном. Всё по квитанции.

— Только приезжайте скорее… Пожалуйста… Это как тогда, в деле с клоуном. Вы же…

— О, я прекрасно помню дело №7. Пончик и человеческие зубы в вентиляции. Скучаю по тем временам.

Он медленно положил трубку на рычаг, слушая, как слабый щелчок рассекает воздух, и ещё несколько секунд сидел без движения, позволяя рукам лежать на столе, а взгляду — скользить по мутному свету лампы. Тишина вновь, будто с облегчением, заняла своё законное место в подвале, густая, вязкая, пропитанная запахом сырости и кофе. За окном коротко, ровно и отрывисто, как три удара молотком по железу, каркнула ворона — Марта. Этот знакомый, почти ритуальный сигнал прозвучал как напоминание о чём-то важном, о том, что случилось когда-то раньше, и что до сих пор не получило своего объяснения.

Артём поднялся, медленно распрямляя спину, ощущая, как ноет поясница от долгого сидения за тяжёлым столом. Подойдя к углу, он принялся собирать свой чемодан, аккуратно перекладывая внутрь свечи — белые и красные, потрёпанные временем, дешевый лазер с облупившимся корпусом, набор нелепых амулетов, слепленных из деталей детского конструктора, и флакон спиртовой настойки пустырника — это было исключительно для себя, на случай, если нервы снова подведут в самый неподходящий момент. Вещи размещались в чемодане по давно заведённому порядку: каждый предмет имел своё место, каждый жест был выверен, как у мастера, который готовится к очередной работе, не веря в удачу, но полагаясь на привычку и инерцию.

Он уже взялся за ручку, собираясь уходить, как вдруг взгляд невольно скользнул в сторону треснувшего зеркала в углу. На миг ему показалось — или действительно что-то промелькнуло между трещин: неясный, узкий силуэт, будто вырезанный из плотной тени, с блеском металла — нож или просто отражение, всего лишь игра света. Артём задержал дыхание, не двигаясь, а сердце на мгновение ухнуло вниз, привычно и раздражающе, словно кто-то специально устроил этот фокус, чтобы лишний раз напомнить: здесь, в этом подвале, ничто не бывает до конца объяснимым.

«Это просто свет. Просто отражение. Просто...».

Тень в зеркале шевельнулась — неуловимо, словно разрезала пространство между отражением и реальностью, проскользнула по трещинам, заполнила их невидимой, липкой плотью, в которой угадывался намёк на присутствие, привычное, как постоянная влага в этих стенах, и одновременно совершенно чужое. Артём застыл, не двигаясь, стиснув пальцы на ручке чемодана, пока не почувствовал, как лёгкие сжимаются в комок — тогда резко выдохнул, показывая отражению жест, в котором было больше усталости, чем злости.

— Прекрати, — бросил он в тишину, голос его прозвучал хрипло, срываясь на ироничную насмешку, — у меня сегодня по графику — Сосновый, копыта и маска. Не до тебя, Фредди.

Тень отпрянула, растворилась в паутине трещин, будто никогда и не существовала, а может быть, просто затаилась — как всё здесь, в этом подвале, где любое объяснение всегда на полшага отстаёт от реальности.

Артём вышел, хлопнув дверью — старый замок заскрежетал в привычном ритме, и снаружи его встретило московское небо: серое, равнодушное, с жирными, промытыми облаками, напоминающими застиранную школьную форму, которую никогда не получится отдать в хорошую химчистку. Марта вспорхнула с подоконника, прочертила в воздухе два круга и исчезла за крышами, оставив после себя несколько чёрных перьев на мокром асфальте, и ощущение, будто тень от её крыльев осталась висеть между домами.

Артём не оборачивался, но всё тело отзывалось настороженностью: за его спиной — не просто городской шум, не случайные прохожие, не потенциальный клиент или нервный заказчик, а нечто другое, невидимое, что шагало следом по мокрому асфальту. Старая тревога, живущая в этом городе дольше любого из его обитателей, вновь дала о себе знать.