Смутные тропы

Беспокойников слышно издалека. Они медленные, да и мозгов у них немного. Ну если вдуматься — откуда там мозгам взяться? Что было, то гниль пожрала, а новому-то уж не вырасти. Поэтому шумят беспокойники, как стадо на перегоне. Вот только коровы мяса не жрут.

Я окинул взглядом строй. Фермеры, конечно, те еще бойцы, но чтобы подстрелить беспокойника, большого умения и не нужно. Мертвец — он мертвец и есть. Глупый он. Ни тебе стратегии, ни тебе тактики. Прет напролом и тухлыми слюнями давится. Стой и стреляй, как по мишени. Плохо только, что солнца нет. В этой вечной серой мгле дальше двадцати шагов не видно. Но мы уже почти привыкли.

Фермеры крепко сжимали карабины и ружья. Богом клянусь, я увидел в строю дула парочки мушкетов. Нет, рано еще. Рано. Ни черта не видать.

— Ждите! — крикнул я, и беспокойники в сумерках отозвались голодным собачьим ворчанием. — Всем ждать!

Шаркающие шаги приближались. Уже были видны темные силуэты. Беспокойники раскачивались, как пьяные, спотыкались о натянутую проволоку и падали, копошась на земле, как огромные жуки.

— Готовсь! — я вскинул к плечу свою потертую «генри». Строй колыхнулся, ощетинился стволами. — Целься! Пли!

Сумрак озарился вспышками выстрелов. Первая волна беспокойников легла в траву, за ней вторая и третья. Я махнул рукой, и мое воинство, побросав оружие, схватилось за мотыги и рвануло врукопашную. Это им всяко привычнее — мотыгами махать.

Городок Роуз-Баттон, штат Аризона, год от Рождества Христова 1869. Боже, что я тут делаю? Я не помню.

***

Баптистского священника я повстречал в одном из безумных старательских поселков, вскакивающих на юге, как чирьи на щеках у юнца. Святой отец почти доказал мне, что уже свершился Страшный суд, и бог проклял нас. Поэтому мы не видим ни луны, ни солнца, и мертвым нашим нет упокоения. Но думается мне, что тут пастор ошибался. Никакого же мрака нет — так, муть и сумерки. И упокоить мертвых можно. Трудновато порой, конечно, но можно, если уж задаться целью. Но спорить я не стал. Мы тогда наливались в салуне дешевым виски, и пастор был изрядно пьян. А у меня есть два правила: не спорить с пьяными и не перечить служителям божьим. Бесполезные это занятия.

Но вообще, конечно, любопытно, отчего оно так приключилось. Я много всяких объяснений слыхал. Еще один священник считал, что богу была противная братоубийственная война между Севером и Югом, и теперь мы должны искупать грехи, пока не очистимся от скверны. Был он не баптист, а методист. Всегда они так — вроде бы одно и то же говорят, но обязательно по-разному, и никак не договорятся. А старик-фермер, у которого я как-то остановился на ночлег, доказывал, что просто слишком много мертвецов стало. Война, болезни, голод. Вот и не успевает Бог их всех принимать, оставляет пока на земле. А как с делами закончит, так сразу и оформит покойничков — кого в ад, кого в рай. Всякое люди болтают. Но слова — это так, сотрясение воздуха и пыль, гонимая ветром. Я никогда не умел говорить. Стрелять — это да, это у меня получалось.

***

Скрипач играл плохо, но ему все равно платили. Раньше в салуне у Мамы Эм был свой пианист, но когда он опрокинулся, выручка сильно упала. Потому что одно дело самогон жрать, а другое — культурно отдыхать под музыку. Жрать самогон фермеры могли и дома. Поэтому Мама Эм не стала привередничать и взяла скрипача. Ну и что, что в ноты не попадает — пьяным все едино.

Я сидел за последним столом, спиной к стене, и курил. Паршивый самосад драл горло, от него щипало в носу и хотелось чихать. Вот что плохо в Роуз-Баттон, так это то, что тут нормального курева нет. Уеду я отсюда. Надоело. Не город, а болото. Церковь, площадь и пяток улиц. Три шлюхи на весь городишко, причем Салли — одноглазая. Нет, Роуз-Баттон — это не место для мужчины, если он, конечно, не фермер.

Как меня вообще сюда занесло?

Клайва я увидел сразу. Трудно не увидеть Клайва. Здоровый, как гризли, и такой же заросший. Клайв двигался ко мне, прокладывая путь через местных пьянчуг, как пароход — через первый осенний ледок.

— Эй, Морт! — помахал он лапищей. Я помахал в ответ. Левой, конечно. Не то чтобы я чего-то тут опасался, но привычка — вторая натура. Как говаривала моя бабуля, старую собаку новым фокусам не научишь. Выбирать последний стол, сидеть спиной к стене, держать правую руку свободной. Это как читать — раз научившись, не забудешь.

— Привет, Морт, — Клайв бухнулся на стул и отер пот со лба. Почему-то Клайв всегда потел, хоть в жару, хоть в холод, будто в глубине его огромного тела тлел огонь. — Надо поговорить.

— Говори, — кивнул я и подтолкнул Клайву бутылку виски. Пустых стаканов на столе уже хватало. Клайв сгреб бутылку своей чудовищной пятерней, налил до краев и выпил одним махом.

— Ты как, на этой неделе сильно занят? — сморгнул слезы Клайв. Виски был дерьмовым, но перцу Мама Эм не жалела. А Плешивый Фрэнки клялся, что видел, как она из бочки с остатками самогона гадючьи головы выплескивала. Фрэнки, конечно, трепло, но в этом случае я ему вполне доверял.

— Дай-ка подумать. Сегодня у меня назначена встреча с мэром, завтра — с губернатором, а в четверг — обед с президентом. Ты шутишь, Клайв? Чем я могу быть занят в этой дыре?

— Вот и отлично, — сказал Клайв и улыбнулся. Дело это было серьезное, и подходил к нему Клайв основательно. Улыбка зарождалась где-то в недрах его бороды, бежала лучиками к глазам, собирала в морщинки лоб. Кажется, даже уши у Клайва от усердия шевелились. Если бы у него был хвост, он бы им вилял. — Значит, отведешь караван?

— Да, — сказал я. — Отведу.

Больше мне тут, в общем, и нечем заниматься. Я учу фермеров стрелять, показываю им, как ставить заграждения от беспокойников и вожу караваны. А еще я пью. Вот и все мои дела.

Я пробовал оставить Роуз-Баттон. Долго ехал по пустынной, тонущей в белесом тумане дороге. Мимо меня тянулась пустыня, бесконечная и одинаковая: песок, чахлые скелеты кустов и серые камни и обочины. В конце концов мне начинало казаться, что конь только перебирает ногами, а на самом деле мы стоим на месте, и туман течет через нас, как вода сквозь невод. Я не мог вспомнить, куда я еду и зачем. И я возвращался в Роуз-Баттон. И пил.

***

Мне часто снится тот день. Бой у излучины мелкой, поросшей камышами реки. Я так никогда и не узнал, как она называлась. Сначала нам было не до этого — а потом стало не до этого. С одной стороны была река, с другой — лес, и обойти нас у северян никак не получалось. Мы палили в них, они палили в нас, и мертвые падали в выбеленную солнцем траву, а иногда и живые — чтобы тоже стать мертвыми.

Мне нравится война. Она простая. Есть ты, есть враг, есть окоп. Мир становится очень понятным, если смотреть на него через прицел. А смерть… Что смерть? Она и так всегда рядом. В грязной воде. В чахоточном кашле. В засухе, убившей урожай. А пуля — это легко. Когда ты даришь кому-то пулю, ты просто даришь ему быструю смерть. О чем тут жалеть?

Я лежал за земляным валом и стрелял. Как в тире. Выстрел. Клацанье скобы. Выстрел. Перезарядить. Клацанье скобы. Синие фигуры спотыкались и падали, замирали под солнцем бесполезными кучками крашеной шерсти. И когда одна из этих кучек пошевелилась, а потом медленно поднялась — я не понял, что происходит. И никто не понял. Северянин стоял, пошатываясь, а потом начал поворачиваться на месте, словно не мог решить, куда ему идти. Я видел черное пятно крови у него на груди — и видел рваную дыру в спине, которую оставила после себя усталая пуля. Тогда я подумал, что северянин ранен. И ошалел от боли. Я выстрелил еще раз. Не потому, что я так уж ненавидел северян. Я просто хотел успокоить беднягу. Больше-то там было ничем не помочь, с такими ранами не живут. Но янки развернулся и двинулся к нашему окопу, загребая ногами горячую пыль. Челюсть у него отвисла, а глаза смотрели, не мигая — и правый почему-то не в ту сторону, что левый. Потом начали подниматься другие. И в серых мундирах, и в синих. Тогда мы еще не знали, что нужно стрелять в голову. Теперь знаем.

Я бы сказал, что много нас осталось у той безымянной реки, так неправда же это. Мертвые все разбрелись. А живых — да, живых осталось мало. Я вот, и все. Похоже, я единственный, кто сообразил, что восставшим надо вышибать мозги. А дальше все просто было. Как на стрельбище. Медленные они, беспокойники. И тупые.

Мне часто мерещится во сне, что я лежу за земляным валом. Хлоп — синяя фигура валится в пыль. Хлоп — серая фигура валится в пыль. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Иногда я думаю — а может, я и сейчас там? Может, на самом деле мне снится этот проклятый Роуз-Баттон?

***

Караван всегда собирается на главной площади. Это правило, которое соблюдается неукоснительно — бог знает почему. Возможно, потому, что великие события должны происходить в великих местах. Ну где еще собраться нескольким обшарпанным фургонам, как не на пыльной площадке перед кособоким сараем, который все почему-то решили считать мэрией?

А еще люди всегда опаздывают. Это второе обязательное к соблюдению правило. Если сказали прибыть затемно — подъедут уже на рассвете. Если договорились отправляться на рассвете —явятся к обеду. Оправдываясь, люди рассказывают о делах: нужно задать корм скоту, дождаться свежеиспеченного хлеба, подлатать вдруг прохудившийся сапог. Причины есть всегда. Но я думаю, что люди просто не хотят. Есть что-то, что держит их дома. Первый шаг за порог — это начало конца. Как момент соприкосновения молотка со стеклом. Еще все целое — но через мгновение брызнут осколки, безжалостно рассекая на части реальность.

Но это и хорошо. Я успеваю похмелиться. Кружка кислого пива у Мамы Эм — то, что нужно с утра. Такие вещи помогают смотреть на мир правильно.

Там меня и нашел Пегий Волк. Нет лучшего следопыта, чем краснокожий. А еще они всегда сползаются на запах дешевого виски. Мама Эм, только завидев в окне его высокую сутулую фигуру, достала початую бутылку и плеснула доверху в рюмку.

— Приветствую тебя, мой бледнолицый брат, — Пегий Волк уселся напротив, сложив перед собой жесткие, будто деревянные ладони. Толстый кривой ноготь на большом пальце был похож на панцирь увечной черепахи.

— Давненько тебя не было видно.

Индеец молча отсалютовал мне виски. Три пера в седых сальных прядях согласно качнулись в такт.

— Что слышно? До Роуз-Баттон не доходят новости.

— Разное. Племянник моей жены рассказывал, что беспокойники собираются вместе. Он проезжал над каньоном и видел, что там обосновалась целая армия мертвецов.

— Ты веришь ему?

— Я верю, что он это видел. Но я знаю, что когда Барсук вернулся домой, то от него разило перегаром, а в карманах не было ни гроша.

Свет от масляных ламп превращал морщинистое лицо Пегого Волка в старую деревянную маску.

— Вы, индейцы, пьяницы.

— Когда боги создавали людей, они сделали их одинаковыми. Просто раскрасили в разные цвета, — Пегий Волк махнул Маме Эм, и та повторила заказ. Я согласно кинул и отхлебнул пива. Полковник Кольт называл своей револьвер великим уравнителем. Ну что ж, в таком случае выпивка — это великий объединитель. В этом мире полно великих вещей

— Как здоровье твоей жены?

— Захворала весной. Заболели зубы. Пришлось вырвать. Теперь все хорошо.

Я сочувственно покачал головой. Индейцы — не те люди, с которыми можно торопиться. Сначала надо обсудить погоду, и новости, и выслушать все сплетни. Только потом разрешается переходить к делу — если, конечно, вы не хотите прослыть невежей.

— Рад, что твоя жена здорова. Без зубов ей будет сложно есть.

— Справится, если жевать на левую сторону. Там-то еще зубов хватает. Как твоя рана?

Я потрогал пальцами шрам на лбу.

— Все так же. Ноет на дождь.

— И давно ныло в последний раз? Посевам не помешали бы дожди.

— Увы. Вынужден тебя огорчить, мой краснокожий брат. Я чувствую себя отлично.

— Жаль. Дожди бы не помешали.

Откуда у меня этот шрам? Не помню.

***

Пегий Волк всегда появляется в тот день, когда выходит караван. Просто приходит в салун, садится и пьет свой виски. Всегда две рюмки — не больше, и не меньше.

Мне интересно, откуда он узнает о том, когда нужно приезжать в город. Я спрашивал у Клайва. Он сказал, что посылает за индейцем мальчишек. Тут ведь недалеко. Нужно пройти за кукурузные поля, свернуть направо и иди вдоль реки. Через полчаса увидишь глиняные халупы резервации. Я поехал туда. Были поля, была река. Был пустынный каменистый берег, поросший жесткой красной травой, из которой то и дело порскали птицы. А резервации не было. Я ехал долго, дольше, чем полчаса, но так ничего и не нашел. Только камни, жухлая трава и птицы, порскающие из-под копыт. И тусклая серая муть, затапливающая мир, как густой кисель. Я повернул обратно. Развилки, на которой я повернул не туда, я так и не увидел. Да и много ли увидишь в этом сумраке.

— Кого сегодня везем? — Пегий Волк смотрел на меня, не мигая. Его черные глаза блестели, как крылья жуков.

— Четыре фургона. Пастор везет жену, Рози Адамс — брата, Большой Том — отца. И Делахеи. Девочка неудачно упала с лошади.

— Плохо. Не люблю возить детей.

— Да. Плохо.

Дети — хуже всего. Хотя нет. Хуже всего их родители. Детям-то уже все равно.

Пегий Волк отставил опустевшую рюмку, старательно вытер рот. Я сделал последний глоток пива и встал.

— Не будем заставлять нас ждать.

— Не страшно. Туда, куда мы идем, не опаздывают.

Мы вышли на улицу. Холодный ветер пахнул водой. На горизонте небо вспыхивало синими электрическими разрядами, далекий гром звучал приглушенно и странно — будто ворчала старая собака.

— Ты хотел дождя?

— Я хотел дождя над нашим полем.

Фургоны уже ждали. Люди стояли кучкой, молчаливые и растерянные. Только Рози что-то возбужденно говорила, нервно кривя рот, но ее никто не слушал. Брат смотрел на нее равнодушными блеклыми глазами и легонько раскачивался. Они всегда раскачиваются. Будто слышат музыку. Стоят и раскачиваются. Хоть костер вокруг них зажги. Немертвый так и сгорит, не двинувшись с места.

Я остановился посередине площади, снял шляпу. Ветер тут же растрепал волосы, пересекающая лоб мокрая полоса от тульи стала холодной.

— Ну что, леди и джентльмены, прошу занять свои места. Выступаем!

Мои горе-путешественники отпрянули друг от друга, словно я застал их за чем-то неприличным. Рози взяла брата за руку и потащила к фургону. Тэдди Адамс шел, загребая ногами пыль, подхваченные ветром волосы хлестали его по глазам. Тэдди не моргал.

Мне всегда было интересно: почему оно так, а не иначе? Почему один мертвец просто сидит и ждет, когда догниет до костей, а другой пытается тебя сожрать? От чего это зависит? От характера? От грехов? От того, кто как помер? Или ни от чего, просто случайность? Можно вытянуть туз, а можно — двойку. Все в руце Господней. Или в чьей оно там руце.

Почему-то я уверен, что после смерти стану беспокойником. Буду бродить в сумраке, слушать и принюхиваться, выискивать тех, кто беззаботно вышел за ограду. Я был охотником на бизонов, наемником, шерифом и разбойником, побывал и солдатом. Что бы я ни делал, я убивал. Так уж оно сложилось. И видит Бог, я делал это хорошо. Наверное, и беспокойником я буду отличным. Убить, чтобы наесться, — в этом деле я мастер.

***

Фургоны медленно катили по дороге. Поскрипывали колеса, хлопала раздуваемая ветром холстина, мерно ударяли в пыльную землю копыта. Если закрыть глаза, можно представить, что работает какой-то странный механизм. Или ползет многоножка. Деревянная, скрипучая многоножка. Я не стал закрывать глаза. Не хватало еще уснуть.

Сзади раздался приглушенный топот копыт. Пегий Волк, верный своим индейским традициям, не подковывал коня.

— Пора останавливаться на ночлег.

— Тебе об этом сказали голоса духов?

— Чтобы услышать духов, нужно уединиться и очистить помыслы, достичь гармонии со вселенной. Тебе этого не понять, мой бледнолицый брат. Хотя тебе и не нужно. Не стоит беспокоить духов там, где достаточно взглянуть и задуматься. Девушка во втором фургоне клюет носом. Того и гляди уснет и свалится под копыта. Ты хочешь довезти до скалы на одного немертвого больше?

— Возможно, она станет беспокойником, и нам не придется никуда ее везти.

— Ты говоришь так, будто тебя это забавляет.

— Хуже. Мне все равно. Я просто хочу доехать до места побыстрее.

Пегий Волк посмотрел на меня своими равнодушными блестящими глазами. Пыль осела у него на лице, и глубокие морщины походили на трещины в изможденной засухой земле.

— Ты зря так спешишь, Морт. Скала стояла на берегу не одну сотню лет. Постоит и еще пару дней.

— Я не скала. У меня нет сотни лет.

— Как знать, мой бледнолицый брат, как знать.

Я натянул поводья и поднял руку.

— Привал! Сгоняйте фургоны в круг! Пастор, ну куда вы поворачиваете, дьявол вас раздери! В круг, я сказал!

Кто мне рассказал об этой скале? Когда? Я помню каждый поворот дороги, каждый камень у обочины, каждое дерево. Я закрываю глаза — и вижу изломанную линию гор на горизонте. Когда-то, когда светило солнце, они были красными, и желтыми, и коричневыми. Сейчас они просто серые. Сумрак сожрал цвет и выплюнул полинявшую форму.

Иногда я задумываюсь: а откуда здесь вообще эта дорога? Глубокие колеи, взрезавшиеся в твердую красную землю, похожи на шрамы. Чтобы оставить такие колеи, по земле должны пройти сотни фургонов. Кто ездил к пустынной скале у океана? Зачем? Не так уж долго мертвые не умирают, пару лет всего. За это время не выйдет так укатать тракт. Да и не видел я тут никого, кроме нас. Ни разу. И следов ничьих не видел. Ни отпечатков подков в пыли, ни кострищ.

Может, это из-за той дыры в черепе, которая оставила шрам? После ранений в голову такое бывает. Времена путаются. Если так, то я легко отделался. Могло быть хуже. Видывал я здоровых мужиков, которые после такого слюни пускали и под себя ходили. Жалкое зрелище. Так что, пожалуй, мне повезло. Я сижу в седле, я держу оружие, я веду караван. А память… А что память? Все равно жизнь дерьмовая. Нечего тут запоминать.

Сухостой в огне трещал и брызгал смолой, рыжие искры фейерверком взлетали в воздух. Я прихлебывал кофе с отчетливым привкусом цикория и молчал. Те, кто сидели рядом, тоже молчали. Люди — потому что устали, немертвые — потому что были мертвы. Скорбными столбами маячили они за спинами живых родственников, и сквозь дым я ощущал отчетливый запах разлагающейся плоти. Только дочка Делахеев сидела рядом с матерью, прижавшись к мягкому боку. В том месте, которого касалось ее лицо, уже расплывалось влажное пятно. Делахеи долго тянули с отъездом. Сейчас мать пудрила дочь и старательно завивала ей волосы на бумажечки, надеясь скрыть локонами следы гниения. Один раз она даже надела на девочку капор, но слишком туго затянутая лента врезалась в щеку, и мягкая плоть разошлась, как старая рыхлая губка. Нельзя так долго тянуть с немертвыми. Нельзя. Но разве же людям объяснишь?

Пегий Волк бесшумно вынырнул из молочного сумрака, похлопал меня по плечу.

— Схожу осмотрюсь вокруг.

Я, не оборачиваясь, кивнул. Когда-то мне было интересно, как человек превращается в волка. Я отходил от костра и смотрел, как Пегий Волк неторопливо раздевается, аккуратно складывая дешевые холщовые штаны и рубашку, как натирается жиром, смешанным с пеплом и травами. Старческое дряблое тело от этого начинало лосниться и пахло едко и опасно. А потом индеец становился на четвереньки, отклячив тощий зад, и кувыркался назад. Не знаю, как он при этом не ломал спину. Вот тут-то оно и происходило. Начинал кувырок человек, а заканчивал — волк. Ничего, в общем, интересного. Разве что кто-то любит смотреть на голых стариков.

Большой Том достал губную гармонику и подул в нее. Звук, пронзительный, как крик, взлетел в серое небо. Миссис Делахей вздрогнула. Сидящая рядом девочка не пошевелилась, в ее широко распахнутых немигающих глазах отражался огонь. Большой Том заиграл. Сначала грустное — «Жду тебя», потом веселое — «Моя Салли Ли». Рози попробовала было подпевать, но под пристальным взглядом пастора замолчала. Бывают же такие люди. И сами не веселятся, и другим не дают.

Я достал флягу и потряс ее, проверяя, сколько там еще осталось. Судя по звуку, больше половины. Уж мне-то радость пастор не испортит. Я отхлебнул виски и зажмурился, смаргивая слезы. Когда я открыл глаза, рядом со мной сидел здоровенный волк. Он облизал седую морду и раззявил пасть, вывалив длинный розовый язык. Клыки у него были желтые и тупые, шерсть на холке линяла и вылезала неопрятными клочьями. Даже в своей второй шкуре Пегий Волк был стар.

Гармошка взвизгнула и заткнулась. Четыре пары глаз в ужасе таращились на волка. Да уж, чертов индеец обожает эффектные появления. Я пихнул его в теплое меховое плечо.

— Иди, чего расселся. Не порть людям отдых.

Этот проклятый краснокожий хуже пастора.

***

Когда в меня ткнулся холодный мокрый нос, огонь уже почти погас. Я сел, потянулся, подкинул в тлеющее кострище тонких веточек. Когда разгорится, можно будет кофе вскипятить.

— Ну что, чисто?

Волк кивнул лобастой башкой, замер, словно к чему-то прислушиваясь, и яростно заскреб за ухом задней лапой.

— Отойди от меня. Не хватало еще, чтобы твои паразиты на меня переползли. У белых и индейцев должны быть разные вши.

Волк растянул пасть в ухмылке, обнажив плотный ряд желтоватых коренных зубов, и пошел в сторонку, к оставленной одежде. Я подцепил котелок и приладил его над огнем.

Вчерашний кофе уже остыл, покрывшись мутной радужной пленкой. Дрянь, конечно, но пить можно. Особенно если плеснуть туда чуток виски.

Жена пастора в черном траурном платье стояла у фургона, прямая, как столб. Почему-то она выглядела точно так же, как при жизни. То же желтоватое лицо, тот же сомкнутый в прямую линию рот, узкий и жесткий, как повод. Интересно, как пастор понял, что его жена мертва? Потыкал в нее палкой?

Появился Пегий Волк, на ходу застегивая рубашку.

— Кофе хочешь?

— Не откажусь.

Я закурил, протянул сигарету Пегому Волк.

— Что-нибудь видел?

— Мышей. Зайцев. След койота.

— Ты понял, о чем я тебя спрашиваю.

— Да. Понял. Поблизости беспокойников нет, можешь не волноваться. Парочка прошла к западу пару часов назад, но очень далеко. Запах был почти неразличим.

— Убрались отсюда?

— Да.

Пегий Волк с наслаждением затянулся и, сложив губы словно для поцелуя, выпустил колечко дыма. Из фургона, зевая и одергивая мятое платье, вылезла Рози. Брат шел за ней, как привязанный. Когда Рози остановилась, он неловко ткнулся ей в плечо.

— Доброе утро. Кофе найдется?

— Для леди кофе найдется всегда. Присаживайтесь на мое место.

— А вы куда же?

— На пост. Должен же кто-то караулить лагерь, пока все завтракают.

Мнению Пегого Волка я доверял. Если старый греховодник сказал, что беспокойников тут нет, значит, их тут нет. Но слушать индейские сказки у меня не было никакого желания. А сейчас пришло время сказок.

Люди сонно моргали, грели руки о кружки и почти не разговаривали. Миссис Делахей баюкала дочь. Один глаз у девочки уже не открывался.

Пегий Волк оглядел собравшихся у костра и откашлялся. Пришло его время. Иногда я думаю, что он ездит с нами только для того, чтобы рассказывать эти глупые поверья. Потому что в родном племени всех уже от этой болтовни тошнит.

— Я расскажу вам старую индейскую легенду. В ней говорится о тех временах, когда не было ни солнца, ни луны…

Пастор поморщился, на лицах Рози и миссис Делахей отразился интерес. Они слышали эту историю впервые. Они были заинтригованы. Пегий Волк набрал воздуху в грудь. Он обрел благодарных слушателей. Это его всегда вдохновляло.

Я отошел в сторону, бросил на землю одеяло и сел. Слова все равно долетали сюда, но звучали приглушенно, будто через вату.

— … и тогда из подземного мира поднялись Бирюзовый мальчик и девочка Белая ракушка. Они жили с Первым мужчиной и Первой женщиной в одном хогане, как одна семья, и спали рядом с ними. Когда Первый мужчина и Первая женщина начали шептаться, Бирюзовый мальчик спросил, о чем они разговаривают. Разве они задумали какое-то зло? «Нет, — ответил Первый мужчина. — Мы хотим создать луну и солнце. Мы не задумали зла и глупых дел». Мальчик и девочка согласились с этим, но мальчик сказал, что если солнце будет каждый день подниматься в небо, ему положена плата. Первый мужчина счел, что это справедливо. «И какая же это плата?» — спросил он. Бирюзовый мальчик сказал, что солнце дает жизнь, но солнце же ее и забирает…

Я оглянулся. Пегий Волк говорил, прикрыв глаза и чуть раскачиваясь, словно во сне. Слушатели затихли, забыв о кофе, и только пастор недовольно поджимал губы. Он был очень похож на свою жену, такой же худой и желтый. Так сразу и не разберешь, кто из них мертв.

— …Первый мужчина согласился, чтобы платой солнцу были жизни и рыб, и птиц, и растений, и всех зверей, и людей, населяющих землю. Затем они с Первой женщиной нашли огонь и раскалили круглую бирюзу и белую ракушку. Мальчик вошел в бирюзу, и в руках у него была свирель. Он стал солнцем и двинулся в путь по небу. Когда он играет на свирели, месяцы на земле сменяют друг друга. Девочка же вошла в ракушку и стала луной. У нее тоже была свирель…

У индейцев странные сказки. Эту я не люблю. Мне не нравится думать о том, что солнце — это ребенок, заточенный в раскаленную бирюзу. Я скучный белый человек и предпочитаю верить в распятого на горе сына плотника.

***

Каменистые, испещренные рытвинами пригорья были поганым местом. Беспокойники бродили тут постоянно, как вши по солдатской шинели. Бог его знает, почему их так сюда тянуло. Может, беспокойникам нравились виды, открывающиеся с высоты. А может, они были не так глупы, как кажется, и предпочитали поджидать фургоны там, где лошади не могли даже перейти на рысь.

Иногда мне везло, и караван проскакивал пригорья, так и не встретившись с беспокойниками. Но не в этот раз.

Первым беспокойников услышал бегущий рядом с моим конем Пегий Волк. Или унюхал. Дьявол этих индейцев разберет. Он заворчал, оскалил тупые клыки и задрал хвост, облезлый, как потрепанное боями полковое знамя.

— Далеко? — я прищурился, вглядываясь в вечные сумерки. Волк задумался, потом кивнул.

— Из ущелья успеем выбраться?

Волк помотал головой.

Беспокойники подойдут быстро. Это было плохо. Но в ущелье нет места для маневра. И это было хорошо. Когда беспокойникам не развернуться, они толпятся и толкаются, как овцы в загоне, сбивая друг друга с ног. И тут только успевай стрелять. Я успевал.

Тут нужно было хорошенько все взвесить. Я задумался, перебирая немногочисленные варианты. Караван был паршивым. Трое мужчин, не считая краснокожего и меня. Причем пастор горазд только молиться, а Делахей слеп, как крот. Я поднял руку, останавливая неспешно катящиеся повозки.

— Эй, стойте! Тпру! Разворачивайте фургоны поперек ущелья и выпрягайте лошадей! Стой, кому говорю! Заворачивай!

Том первым натянул повод, заставляя лошадь взять круто вправо. За ним выровнялись остальные. Трех фургонов хватило, чтобы перекрыть узкий проход, а четвертый, пасторский, остановился в стороне. Сначала я хотел загнать его вторым рядом, а потом передумал. Может, оно и неплохо, если хотя бы один фургон уцелеет. Черт его знает, что с остальными станется.

— Выпрягите лошадей и привяжите их подальше. Том, мистер Делахей, берите оружие и занимайте позиции за фургонами. Рози, ступай к пастору.

Рози насупилась, посмотрела на меня, потом на брата и, вытащив из-под тюфяка старый карабин, направилась к мужчинам.

— Рози!

— Я делаю что, что нужно. И ты, Морт, делай, что нужно.

Я покачал головой. У каждого свой путь в ад — и кто я такой, чтобы ставить на том пути препоны?

Пастор стоял рядом с женой, прямой как палка. Его губы беззвучно шевелились.

— Святой отец, вы бы взяли оружие. На беспокойников пуля вернее молитвы действует.

Пастор меня не услышал. Или не захотел услышать. Он шептал, зажмурившись, я видел движение глазных яблок под пергаментной кожей век.

Окинул взглядом круто взбирающиеся вверх пороги скал, я сдвинул на затылок шляпу. Ущелье — та же штольня. Камни внизу, камни по бокам. Только крыши нет. И хорошо, что нет. Ничего не обвалится.

— Поди сюда, мой краснокожий брат. Есть дело.

Волк сел радом, склонив голову набок. Одно ухо у него стояло торчком, второе, рваное, висело пожеванной тряпкой. Я расстегнул сумку и вытащил из нее связку динамитных шашек. Надо бы, конечно, их поперек ущелья по одной разложить, чтобы перекрыть весь периметр. Рассеяный взрыв в узком пространстве — страшное дело. Но времени уже не было. Да и шнура у меня не хватит — к каждой шашке хвост тянуть. Его всего-то четверть мотка осталось.

Я приладил к связке конец запала и протянул динамит волку.

— Вот, отнеси вперед и положи там, где камней побольше. А потом сразу назад

Пегий Волк ухватил динамит за веревку и деловито подтрусил вперед. Бикфордов шнур тянулся за ним, как послед за выкидышем. Катушка у меня в руках начала быстро разматываться.

— Что вы делаете? — глаза у Тома были круглые, как блюдца, а голос ощутимо давал петуха.

— Шрапнель — очень полезная вещь. И по живым хорошо, и по мертвым.

— Но у вас нет шрапнели!

— У нас есть камни. Спасибо Господу за малые его милости.

Катушка у меня в руках остановилась. Я обрезал хвост, опустил его в траву и наступил ногой, чтобы не потерять. Вскоре из сумрака вынырнул волк и потрусил ко мне. Бока его часто вздымались. Я прислушался. Движущийся между каменными стенами ущелья воздух уже доносил до нас неторопливые шаркающие шаги. Беспокойники приближались. Голодные мертвецы шли к нам — и мы как могли приготовились к встрече.

— Пригнитесь! Спрячьтесь за бортами! Пастор, если от вас нет толку, лезьте под фургон. И оставьте в покое супругу — ей, в отличие от вас, бояться уже нечего.

Я закурил и начал считал. Слушал медленные, мерные, как обложной дождь, шаги, и считал. А когда голос внутри меня сказал «Ноль», я наклонился, поднял шнур, поднес его к самокрутке и затянулся. Запал вспыхнул, потрескивающий огонек весело заискрил, побежал прочь и скрылся в жухлой траве. Шаги звучали еще секунду, другую, третью — а потом нас ударило волной плотного горячего воздуха и накрыло грохотом взрыва. Холстину с фургонов сорвало, разметав обрывки по чахлым кустам на склонах. Каменный град хлестнул борта, рядом со мной упала на землю оторванная рука, обернутая в поношенный, затертый на манжете рукав. Истлевшие пальцы слепо ощупывали землю, перебирали камешки, как загаженную мышами крупу.

Я пинком отшвырнул мертвую руку в сторону.

— А теперь огонь! Не тратьте патроны зря — цельтесь в голову!

После взрыва сухой треск выстрелов казался почти тихим. Беспокойники выныривали на нас из мглы — и падали, образуя странное подобие бобровой запруды. Они ложились друг на друга, молчаливые и равнодушные, некоторые еще продолжали шевелиться, медленно и бессмысленно перебирали конечностями, словно плыли в глубокой воде. Вал мертвых тел стремительно рос, но следом за первой накатывала вторая, а потом третья волны. Мы стреляли и стреляли, почти не целясь, а мертвецы все шли, медленно и неуклюже, с каким-то обреченным упорством. Один двигался прямо ко мне. Лицо у него разворотило, нижней челюсти не было, вместо нее зияла дыра гортани, из которой свешивался черный язык. Беспокойник шел, подергиваясь, его переносица была точно у меня в прицеле, лоб качался туда-сюда над мушкой. Я спустил курок, и голова брызнула мутной слизью, а тело еще сделало пару шагов до того, как упасть на землю.

— Так! Молодцы! Огонь!

Рози, бледная и сосредоточенная, быстрыми уверенными движениями передергивала затвор. Гильзы золотыми искрами летели на землю и кувыркались в пыли.

— Огонь! В голову! Добейте дохлых ублюдков!

Воздух в ущелье наполнился смрадом гниющей плоти и кислым пороховым дымом. Беспокойники все валили и валили из сумрака, и я уже тревожно ощупывал оставшиеся патроны, когда уловил краем глаза странное движение. Пастор, оставив фургон, вышел на линию огня. Маленький, тщедушный, в болтающейся сутане, он походил на огородное пугало, которому водрузили на голову круглую шляпу. В руках у пастора был «смит-энд-вессон». Дуло ходило туда-сюда, как хрен у пьяного, пытающегося поссать на стену. Пастор трясущимися руками поднял револьвер. Глаза у него были круглые и абсолютно безумные.

— Ну! Отче! Это не хер, чтобы дрочить!

Пастор нажал на курок и тонко взвизгнул, как смертельно раненый заяц. Он визжал и стрелял, а потом патроны в барабане закончились, он прокручивался вхолостую, сухо щелкая бойком о пустые гильзы, а пастор все визжал и визжал.

Беспокойники закончились тоже, словно этот высокий, ввинчивающийся в виски звук был могущественным заклинанием, изгоняющим бесов. Больше никто не выходил из мглы, постепенно затих грохот выстрелов, а пастор все визжал. Я подошел, разжал желтоватые скрюченные пальцы и вытащил из его рук револьвер.

— Все. Хватит. Все.

Пастор замолчал, уставившись на свои ладони, зачем-то потер их одну о другую.

— Не убий? — почему-то спросил он меня.

— Это как получится. И потом, вы же никого не убили. Все эти люди давно и бесповоротно мертвы. Вы поступили как должно — не оставили в беде страждущих. Это богоугодное дело. Жена гордилась бы вами.

Ссутулившись, пастор побрел прочь. Подмышки его потемнели от пота. Пару раз он запнулся о камни, но не упал. Пойдя к жене, пастор взял ее за руку и замер рядом. Я опять перестал различать, кто из них жив, а кто — нет.

***

Сначала я услышал чаек, и лишь потом увидел скалу. Чайки вопили пронзительно и тоскливо, будто осиротевшие плакальщицы над могилой. Море гулко билось о скалы, и в воздухе пахло водорослями и гнилой рыбой. Лошади заволновались, завертели головами, удивленно похрапывая. Рози натянула поводья, останавливая фургон.

— Это то место? Да, Морт? Это оно?

Невысокий утес, нависая над морем, вонзался в небо, как старый затупленный зуб. Там не было ни кустов, ни травы — только серый обветренный камень. Я выбросил сигарету и раздавил ее каблуком, чтобы огонь не перекинулся на траву.

— Да. Это оно.

Дальше ехать было нельзя. Мы распрягли лошадей, стреножили их и пустили пастись в чахлую, высушенную ветром траву. Фургоны, лишенные парусинового покрова, выглядели странно. На каркасах трепетали обрывки ткани, словно лоскуты кожи на ребрах дохлых китов.

Я закурил, прикрываясь ладонью, чтобы сигарета не пыхнула на ветру.

— Вот мы и прибыли.

— Да. Мы всегда прибываем. И всегда вовремя. Я же говорил тебе, мой бледнолицый брат. Сюда нельзя опоздать.

— Это потому что тебе некуда спешить. Старая жена, кукурузные поля и дешевый табак. Ты просто не хочешь возвращаться домой.

— А ты хочешь домой? Разве туда ты спешишь?

— Нет. Я спешу к Маме Эм. У нее дерьмовый виски, но у нее его много.

Пастор достал из фургона черный капор и аккуратно надел его на жену, неумело завязав под подбородком широкие ленты. Делахеи стояли, обнявшись, прижимая к себе дочь. Мать поглаживала ее по узкой спине.

Индеец уселся на землю, запрокинул голову, подставляя лицо холодному влажному ветру.

— Веди их.

— Почему всегда я? Может, в этот раз людей проводишь ты?

— Нет, это твоя работа. Я лишь сопровождаю и предупреждаю об опасности, но указываешь путь ты.

Я пожал плечами. Краснокожие — самые ленивые люди в мире. Даже ленивее негров. Тех хотя бы кнутом можно заставить работать. Краснокожего же можно убить, а он с места не двинется.

— Готовы? Постройтесь в колонну, держите друг друга за руки и смотрите под ноги. Здесь плохая земля.

Мы медленно шли вверх. Узкая каменистая тропа вилась между редкими кустиками акации, бессмысленно петляла из стороны в сторону. Идти было трудно, мелкая галька выворачивалась из-под ног, ветер трепал облетевшие колоски трав, поднимал песок и швырял в лицо. Я поднимался первым. За мной медленно шагал пастор рука об руку с женой, потом — Рози с братом, Том с отцом. И Делахеи. Они шли последними. Даже здесь они медлили. Молочно-белое, мутное, как бельмо, небо было все ближе. Скала под ногами пульсировала в такт ударам волн. Мы вышли на загаженную чайками гранитную площадку. Внизу плескалось серое море, белая пена, словно очески с гребня старухи, оседала на камнях и медленно сползала вниз.

— Пастор?

Они знают, что нужно делать. Я никогда не говорю, но они почему-то всегда знают.

Наверное, в городе об этом ходят легенды. Их знают все, кроме меня.

Пастор коротко обнял жену, клюнул поцелуем в сухую щеку. Рози плакала, обнимая равнодушно глядящего перед собой брата. Том держал отца за руку, губы его тряслись.

Пастор повел жену к обрыву. С каждым шагом она двигалась все легче. Исчезала жуткая деревянность походки, пальцы знакомым движением подобрали подол платья. Женщина оглянулась на нас, лицо у нее было удивленным и взволнованным. Пастор открыл рот, чтобы что-то сказать, но только перекрестил ее дрожащей рукой. Море ударило в скалы. Женщина остановилась на краю, закрыв глаза, слушая этот мерный гул, потом вытянулась в струну, вздрогнула и застыла. Черты лица ее обмякли, руки безвольно повисли. Мертвое, теперь уже совсем мертвое тело полетело вниз, в холодные серые волны. Пастор заплакал.

Они всегда оживают. Последние шаги — их делают живые. Чтобы умереть навсегда. Иногда я думаю, что это хорошо. Легко умирать, когда слушаешь море. Иногда я думаю, что это плохо. Нельзя умирать дважды. Для человека и одного раза слишком много.

Рози взяла брата за руку и медленно повела к краю скалы.

Следующим был Том. Делахеев я проводил сам, придерживая мать, чтобы она не свалилась с обрыва. Перед тем как упасть, девочка остановилась, сорвала несколько колосков и протянула жалкий, облезлый букетик отцу. Делахей принял его, сжал в кулаке, вгоняя ногти в ладонь. Интересно, что он теперь будет делать с букетом? Ведь это живые приносят мертвым цветы, не наоборот.

Кричали чайки.

Когда-нибудь здесь будет гора костей. Высотой с эту скалу. Море отполирует их, вылижет до блеска мокрым холодным языком. А может, и нет. Может, все это дерьмо прекратится прямо завтра. И мертвые люди будут лежать в земле, как и повелел им Бог.

Мы пошли вниз. Пегий Волк уже развел костер и даже нашел мою флягу. Он сделал вид, что приготовил ее для меня, но я не поверил. Во фляге плескалось несколько глотков, на самом дне. Я точно помню, что виски там было больше.

— Ты закончил свои дела, белый человек.

— Да. Сейчас передохнем, и можно возвращаться.

Том стоял у кромки моря, бросая в воду серую гальку. Камни уходили на дно без всплеска, как свинцовые пули.

Я отвинтил крышку, сделал глоток.

— Как думаешь, когда это все кончится?

Пегий Волк пожал плечами и забрал у меня флягу.

— Я не думаю об этом. Зачем? Не мы решаем. Боги.

— У тебя, конечно, тоже есть теория.

— В правильном мире светит солнце, оно забирает жизни людей. В неправильном солнце отказывается светить. Оно больше не принимает плату, и люди не умирают. Когда мир исправится, смерть вернется в него, и солнце вернется. Это просто, белый человек.

— Да, конечно, просто. У тебя очень простая теория. Знаешь, сейчас у каждого есть какая-то теория, простая или сложная. У священника, у лесоруба, у землекопа. Даже у индейца. Теории, они теперь как вши. В каждой голове. Как может один мир вместить столько теорий?

— Мир велик. В нем хватает места. А у тебя есть теория? Что думаешь ты?

— Я? Я думаю, что нам надо поесть. И выспаться. А потом возвращаться домой. Пойду посмотрю, что там Рози бросает в котел. Кажется, солонина у нас слегка подгуляла. Надеюсь, не придется всю дорогу бегать до ветру. Кустов вдоль дороги всего ничего, да и те тощие, как у негра собака.

Скрипач играл плохо. Фальшивил немилосердно, и от мелкого дребезжания струн начинали вибрировать зубы. Не знаю, почему Мама Эм его не вышвырнет. Как по мне, так лучше уж тишина, чем такая музыка.

Клайв шел ко мне, раздвигая местную пьянь плотным круглым животом.

— Эй, Морт! Привет, Морт! Как съездил?

Я пожал плечами.

— Как обычно. Пока добирались до места, на беспокойников нарвались. Большая была группа — не повезло. А обратно… обратно нормально доехали. Ровненько, как по линейке.

На самом деле я не помню. Никогда не запоминаю обратную дорогу. Как ехали до скалы, кто и что делал, были ли стычки с беспокойниками — помню отлично. А обратно — как отрезало. Будто несколько дней вымарано из памяти. Не знаю, почему. Может, от усталости. Или из-за раны. Если на лбу есть шрам, значит, там была рана. А от дырки в голове и не такое приключиться может.

Клайв широко улыбнулся, подвинул к себе бутылку. Виски там плескалось на донышке.

— Ты на этой неделе как, свободен?

Я закурил, поднял рюмку.

— Вполне. Хочешь сгонять в Додж-сити, снять девочек и перекинуться в картишки?

— Надо бы караван отвести…

Как я оказался в Роуз-Баттон?

Не помню.