Смысл бытия моего. из записок вечного...

I.

Все счастливые попаданцы похожи друг на друга, каждый несчастливый попаданец несчастлив по-своему. Князь Андрей Волконский, сидевший в своём кабинете в родовом имении Отрадное и в сотый раз перечитывавший письмо от министра народного просвещения, был несчастлив особенно — не от скуки или неудовлетворённости, но от глубокого, проникшего в самое нутро его существа, познания тщеты всех человеческих начинаний. Письмо было лестным: его, известного своим либеральным образом мыслей и странной для светского человека учёностью, приглашали занять важный пост в комитете по народному образованию. Десять лет назад, в первой своей молодости, он бы воспрял духом, увидев в этом возможность служения отечеству и народу. Но князь Андрей был не молод. Более того, он был старше, чем мог предположить любой человек на земле. Он был опытным попаданцем.

Мысль эта, как он давно уже понял, не поддавалась никакому выражению. Он не был безумен. Он помнил все свои жизни с той же, а может, и с большей ясностью, чем свою первую — студента-историка из XX века, нелепо погибшего во время археологических раскопок. С тех пор он был римским легионером, монахом-переписчиком в средневековом монастыре, негоциантом в Венеции, офицером наполеоновской армии... Он любил женщин, терял друзей, приобретал состояния и лишался их, восходил на вершины власти и терял всё на поле брани. И всякий раз, умирая, он открывал глаза в новой ипостаси, в новом веке, с полным и невыносимым багажом памяти.

II.

Он вышел в сад. Была та чудесная весенняя пора, когда всё живое трепещет от жажды бытия. Лопались почки на клёнах, пахло прелой листвой и свежей землёй. Князь Андрей посмотрел на высокое, бледное небо, на старую, корявую берёзу, что стояла у пруда, и мысленно увидел её же — но в имении своего предыдущего воплощения, в позапрошлом веке. Та же берёза, те же облака, тот же самый ветер. И та же самая, неизменная в своей сути, человеческая жизнь с её мелкими страстями, иллюзиями и страданиями.

«Зачем? — спрашивал он себя, и вопрос этот был страшнее всех вопросов, которые задавали себе Платон, Кант или Гегель, ибо касался он не отвлечённой истины, но смысла его личного, проклятого бессмертием существования. — Зачем стремиться к чему-либо, если я знаю, что всякое стремление окончится тлением и новым рождением? Зачем любить, если все любимые умрут на моих глазах? Зачем служить, если все империи рухнут, а все реформы будут сметены ветром истории, который я видел дувшим всегда в одну сторону — сторону хаоса и распада?»

Он вспомнил лицо своей первой жены, Элен, умершей в родах ещё в той, самой далёкой жизни. Потом вспомнил лицо Марии-Антуанетты, которую видел в Версале. Потом — простую крестьянскую девушку Наташу, полюбившую его, когда он был мелкопоместным дворянином. Все они слились в один образ — образ вечной, неумирающей Женственности, которая всегда ускользала от него, оставляя в душе лишь горький осадок потери.

III.

В Отрадное приехала его сестра, княжна Марья, с детьми. Она была озабочена устройством деревенской школы и, зная широкую образованность брата, просила его совета. Князь Андрей, глядя на её одухотворённое, некрасивое лицо, на котором сияли большие, лучистые глаза, слушал её пламенные речи о просвещении народа.

— Андрюша, представь, — говорила она, — мальчик, который сегодня не знает букв, через год сможет сам прочесть Евангелие! Разве это не чудо? Разве в этом не заключается истинное дело жизни?

Он хотел сказать ей, что видел, как горят библиотеки, как сжигают на кострах тех, кто слишком много читал, как самые светлые идеи превращаются в догмы и затем в орудия пыток. Хотел сказать, что просвещение не делает людей счастливее, а лишь даёт им новые инструменты для осознания своего несчастья.

Но он посмотрел на её глаза, полные веры и надежды, и промолчал. Вера княжны Марьи была так же несокрушима и так же не нуждалась в доказательствах, как и его собственное отчаяние.

Позже, гуляя с племянником, мальчиком лет семи, он увидел, как тот с упоением запускает змея. Ветер подхватил бумажную конструкцию, и она, трепеща, устремилась ввысь. Мальчик заливался радостным смехом, его щёки горели румянцем.

«Вот оно, — с внезапной, пронзительной ясностью подумал князь Андрей. — Он живёт. Не думает о смысле, не мучается вопросами вечности. Он просто живёт, и в этом его полное, абсолютное оправдание».

И ему, на миг, показалось, что он понимает ту страшную и великую истину, которую не мог постичь умом. Что жизнь, эта бесконечная череда рождений и смертей, не есть наказание. Она — данность. И смысл её не в великих свершениях, которые всё равно превратятся в прах, и не в конечном счастье, которого не существует. Смысл — в самом процессе жизни. В этом весеннем дне. В запахе земли. В радостном крике ребёнка, запускающего змея. В лучистых глазах сестры, верящей в своё дело.

Служение не нужно империи. Оно нужно тому, кто служит. Любовь не нужна тому, кого любят. Она нужна тому, кто любит.

IV.

Князь Андрей вернулся в кабинет и взял лист бумаги. Он написал министру вежливый, твёрдый отказ. Затем он вышел и объявил сестре, что с завтрашнего дня займётся устройством школы в Отрадном. Он будет учить крестьянских детей не только грамоте, но и истории, и географии — не как набору дат и карт, но как рассказу о великом и трагическом пути человечества, который он знал как никто другой.

Он знал, что школа, возможно, сгорит. Что дети вырастут и забудут его уроки. Что империя, которую он по-своему любил, рухнет. Но в этот миг, впервые за многие столетия своих странствий, князь Андрей Волконский чувствовал не тягостную обязанность существования, а его глубокую, молчаливую радость. Он нашёл то, что искал: не конечную цель, но путь. И этот путь был длиною в целую жизнь — какую бы из них он ни проживал в данный момент.