Сначала думай - потом мечтай

Глава 1: Голубое небо и два «я»

Это было.

Какой человек во взрослом состоянии не мечтал о том, чтобы вернуться в детство? И что-то изменить. Обязательно у каждого есть что изменить в прошлом. Это даже без обсуждений. Сожаления, ошибки, несказанные слова, неудачные поступки — груз, который тянется за тобой из темноты былого.

Вот и он, Сергей, лежал на травке детской площадки, что в двух шагах от его панельной пятиэтажки. Пахло горячим асфальтом, пылью и детским потом. Где-то звенели качели, кто-то кричал: «Дай покататься!». Но всё это было как за толстым стеклом. Он смотрел в бесконечно голубое, без единого облачка, небо 4 июня 1974 года. И вспоминал свою прошлую жизнь.

Прошлую в каком смысле?

Его сознание, взрослое, усталое, набитое образами гигантских станций на астероидах, картами мультивселенной и ликом печального гиганта-Садовника, пыталось осмыслить этот простой факт. Он физически находился внутри своего воспоминания. Это не было сном или галлюцинацией. Он чувствовал каждую травинку, упиравшуюся в спину сквозь тонкую майку. Слышал, как его собственное (но такое чужое) сердце бьётся ровно и часто, как у щенка. Видел, как высоко в небе, почти на границе синевы, парит коршун, которого он тогда, в двенадцать лет, принял за ястреба.

Парадокс давил на виски изнутри. Прошлая жизнь была для этого тела в будущем. А для его сознания — в прошлом. Он был разорванным существом, застрявшим в точке разлома собственной временной линии. И эта детская площадка, с её ржавыми турниками и вытоптанной землёй под каруселью, была самым странным и самым реальным местом во всех мирах.

Мысль «что-то изменить» пришла сама собой, рефлекторно. Не ходить в тот поход. Предупредить отца о его скорой болезни. Не дразнить того пса, который потом всё-таки укусит за ногу. Сотня мелких и крупных сожалений всплыла, как пузыри со дна.

Но почти сразу нахлынуло другое, более мощное и чуждое чувство. Это был не голос Садовника. Это было знание, выжженное в нём за последние месяцы. Знание о хрупкости реальности. О том, что его линия жизни — лишь одна нить в ковре судьбы всего его «пузыря», его мира-сада. Вмешательство, даже самое малое, могло создать колебание. А колебание — привлечь внимание.

«Паук» искал его след. Архитектор с его Клинками ненавидел спасённые миры. Любое резкое движение здесь, в прошлом, могло стать маяком.

И тогда он понял. Он вернулся сюда не для того, чтобы изменить прошлое. Он вернулся, чтобы укрепить его. Чтобы заново пережить и утвердить каждое мгновение, которое сделало его тем, кем он стал. Чтобы якорь его человечности врос в реальность так глубоко, чтобы никакая сила извне не могла его вырвать.

Он лежал и смотрел в небо. Детское «я» просто наслаждалось покоем и свободой от уроков. Взрослое «я» видело в этой синеве не просто атмосферу Земли, а тончайший, драгоценный купол, нарисованный поверх бездны. И этот купол надо было беречь.

Снизу, от подъезда, донёсся крик: «Се-ре-жа! Иди домой!»

Это был голос матери. Молодой, звонкий, без той усталой хрипотцы, которая появится годы спустя.

И тело откликнулось само. Двенадцатилетний Сергей вскочил, отряхнул штаны и побежал, подняв облако пыли. Взрослый Сергей пошёл внутри него как пассивный пассажир, чувствуя лёгкость бега, жар солнца на коже и одно-единственное, невероятно простое желание — поесть маминых котлет.

Он не мог ничего изменить. Но он мог всё это ощутить заново. И, может быть, в этом ощущении и была его настоящая сила.

Глава 1: Голубое небо и два «я» (продолжение)

Семья Сергея переехала сюда, в этот небольшой шахтёрский городок в Днепропетровской области, всего три года назад. Из казахстанского села, с его бескрайними ветреными степями, — «к славянам», как как-то выразился отчим, скупо и без улыбки. Продали свой дом там, заняли денег у брата отчима и купили тут, на самой окраине, небольшой, но свой домик. Почти вся родня потянулась следом: бабушка с дедом, дядька с двумя тётками, которые жили с дедом и бабушкой.

Привык Сергей быстро. Детям ли не привыкать? Новый мир оказался не враждебным, а щедрым на открытия. И друзья нашлись почти сразу — целых семь одногодков, живших в радиусе километра. Школа, русскоязычная, была недалеко, возле дома бабушки с дедом. А их собственный дом на окраине летом был просто раем.

Рыбалка… Страсть Сергея в детстве. И вот она, рядом. Всего пятнадцать минут бега — и ты на берегу балки, которую медленно, год за годом, заполняла откачанная из шахт вода. Она превратилась в настоящее озеро, длинное и глубокое, с камышами по берегам. Местные называли его просто — «Балка». Для Сергея и его друзей это было море приключений. Чем плоха рыбалка, когда караси и плотва клевали прямо с утра? А купаться… Практически всё лето пацаны норовили смыться туда на целый день.

Лежа сейчас на траве, Сергей-наблюдатель чувствовал, как в памяти его детского «я» всплывают эти образы: предвкушение завтрашней рыбалки, прохлада утренней воды, терпкий запах влажного камыша. Это были не просто воспоминания. Это были коды доступа к состоянию абсолютной, безоговорочной реальности. Той реальности, где самое главное — это взмах удочки, всплеск на воде и крик товарища: «Тащи, кажется, клюёт!».

Взрослое сознание, отягощённое знанием, делало свои холодные пометки. Добыча урана. Радиационный фон. Шахтные воды. Но для двенадцатилетнего Сергея, чьим телом он сейчас обладал, это были просто слова из взрослых разговоров, не несущие никакой угрозы. Угроза была там, в будущем, в виде аномалий, Клинков и Пауков. Здесь же была только жизнь — шумная, пахнущая пылью и яблоками, полная солнца и простых желаний.

Где-то на границе восприятия, как далёкий пульс, бился золотой свет сферы — его нить Ариадны, ведущая обратно в будущее, на холодный «Гиперион». Но эта нить сейчас казалась такой тонкой, такой ненужной. Хотелось оборвать её и навсегда остаться здесь, в этом лете, в этом теле, где главной болью был ободранный локоть, а главной трагедией — потерянная на рыбалке блесна.

«Серёжа, иди домой!» — голос матери снова прозвучал настойчивее.

Детское «я»полетело к дому, шлёпая сандалиями по раскалённой земле. Взрослое «я» пошло вместе с ним, цепляясь за каждую деталь: трещину в заборе, которую нужно было перелезать особым способом; запах сирени из палисадника соседа; далёкий гудок заводской сирены, отмечающей конец смены.

Он не мог ничего изменить. Но он мог всё это вспомнить. И в этом воспоминании, в этой тотальной погружённости в простую плоть мира, он черпал тихую, несокрушимую силу. Силу для той войны, что ждала его там, за границей детства. Войны за право этого запаха сирены, этого вкуса маминых котлет и этой голубой бездны неба над балкой существовать вечно.

Он шёл домой, и в нём, словно в одном сосуде, уживались два существа: мальчик, мечтающий о завтрашней рыбалке, и страж, готовящийся к битве за само мироздание. И пока они шли вместе, мир был цел.

Глава 1: Голубое небо и два «я» (продолжение)

Прибежав домой, он первым делом обнял и поцеловал маму, которая накрывала на стол обедать. Её тело, упругое и пахнущее свежим хлебом и чем-то домашним, уютным, на миг стало для него всем миром. В этом объятии не было тревоги за него, не было той усталой озабоченности, которая появится позже, когда начнутся его «странности» и уходы в себя. Была просто мама, и сын, который вымазался в пыли и траве.

— Ты чего? Проголодался? Мой руки, и бегом за стол.

Отчим уже сидел за столом и младшей сестре подкладывал картошку в тарелку, а та, как всегда, капризничала, вертелась и бубнила своё вечное: «Хватит, не буду, много». Эта сцена накатила таким далёким и в то же время до мучительности знакомым чувством — смесью раздражения, привычки и какой-то смутной семейной теплоты. Сергей-наблюдатель застыл внутри, впитывая этот обыденный хаос как драгоценность. Вот оно. То, ради чего всё. Этот стол. Эти голоса. Этот запах.

Он быстренько уплел картошку-толчёнку с двумя котлетами и запил всё это кисло-сладким вишнёвым компотом, в котором плавали ягоды с косточками. Вкус был настолько ясным, настолько настоящим, что взрослое сознание на миг отключилось, отдавшись чистому сенсорному восторгу. Он забыл вкус настоящей пищи. На «Гиперионе» всё было синтезированным, сбалансированным, бездушным.

— Мам, я к деду схожу?

Мать, убирая со стола, нахмурилась, но не из-за просьбы, а потому что задумалась о списке дел.
— Хорошо, только без ночёвки. Утром нужно картошку прополоть, а то уже сорняки затягивают.
— Я утром приду и прополю, мам? Обещаю! — голос двенадцатилетнего Сергея зазвенел искренней уверенностью, за которой стояло лишь желание поскорее вырваться на свободу.
— Ну ладно, иди.

Дед. Для Сергея он всегда был любимым родственником. Не отец, но что-то большее. Тихий, мудрый, с вечными морщинами у глаз от смеха и умелыми, мозолистыми руками, которые могли и дом починить, и сказку рассказать, и вырезать из дерева удивительную птицу. Ему сейчас хотелось увидеть деда больше всего на свете. Это было интуитивное движение души, нуждающейся в точке абсолютного покоя и принятия. Но была и вторая, тайная причина.

Клад.

Он помнил, как пацаны во дворе, лет эдак через пять, в 1977-м, взахлёб рассказывали легенду. Рабочие, разбиравшие на слом старую, дореволюционную хозпостройку возле шахты №2, нашли в тайнике под полом железную банку из-под чая «со слоном». А в ней — царские червонцы. Много. Целое состояние. Ребятишки, которые всегда крутились на таких разборках, потом с горящими глазами описывали, как всё было: какая именно балка в полу была выдвижной, как банка была завёрнута в промасленную, истлевшую холстину. Место описывали точно: северо-восточный угол, у третьего от входа оконного проёма.

Сергей-взрослый чётко помнил тот вечер, когда отчим, услышав эту историю, отложил газету, глубоко вздохнул и сказал, глядя в пустоту: «Да, это лучше, чем машину «Волгу» в лотерею выиграть». Мама, помешивая что-то в кастрюле, спросила без особой надежды: «И куда бы ты их дел? КГБ или милиция быстро бы тебя схомутали». А отчим, понизив голос, хотя в доме никого, кроме них, не было, сказал: «Отвёз бы куму Андрею, в Казахстан. Тот бы узбекам, что там живут, продал. Узбеков-начальников, богатеев, он знает. Ушлый мужик. А там… там Советской власти по сути и не было, свои порядки». И в его голосе звучала не жадность, а отчаянная, грызущая тоска. Тоска по возможности вырваться из тисков бедности.

Долгов после переезда и покупки дома было не меньше трёх-четырёх тысяч рублей. Для семьи рабочих на заводе — сумма астрономическая, давящая. Жили, надо признать, бедновато. Одежда штопаная, ремонт в доме «как получится», экономия на всём. Дядя Коля, брат отчима, который одолжил деньги, жил неподалёку от их бывшего села, в Чимкенте. Его имя в доме произносилось с особым, смешанным уважением и тяжёлой обязанностью.

И вот теперь Сергей, с сознанием взрослого мужчины и знаниями, идущими из будущего, шёл к деду. И в его голове жили две цели, сплетённые в один клубок. Первая — повидать, расцеловать деда, вдохнуть его запах, найти в нём точку опоры. Вторая — сбегать до тех самых развалин, до «кладбища» старой шахтной инфраструктуры, и проверить. Просто проверить. Увидеть своими глазами то место, где лежит то, что могло бы раз и навсегда изменить жизнь его семьи. Избавить мать от вечной тревоги в глазах, отчима — от этой немой, съедающей его изнутри горечи.

Но как? Он был лишь пассивным наблюдателем. Его сознание было заперто в теле ребёнка, как в камере. Он не мог управлять ни руками, ни ногами. Он мог только смотреть, слушать, чувствовать. Мысль о кладе была его, взрослого. Но сможет ли он как-то… подтолкнуть своё детское «я» к тем развалинам? Не прямым приказом, а намёком, любопытством?

Это было нарушением протокола. Голос Кристофа в памяти звучал чётко: «Не пытайся что-то изменить, даже мысленно направлять». Но разве мысль — это уже действие? А если эта мысль спасёт его семью от лет нищеты и унижений? От вечных разговоров о долгах? Он же не собирался брать клад сейчас. Просто посмотреть. Убедиться, что он есть. А потом… потом, может быть, как-то, уже вернувшись в своё время, найти способ? Но это же временной парадокс. Если он повлияет, то изменится его собственное прошлое, а значит, и он сам. Стержень, на котором держалась вся его личность, мог дать трещину.

Голову начинало раскалывать. Не от физической боли, а от невыносимого противоречия. Он шёл по знакомой дороге, мимо огородов, мимо сараев, а внутри него бушевала гражданская война между Сергеем-человеком, жаждущим исправить ошибки прошлого, и Сергеем-Смотрителем, знающим, что любое вмешательство грозит катастрофой вселенского масштаба.

«Ты вернулся за якорем, а не за сокровищем», — сказал себе Смотритель.
«Но якорь — это и есть благополучие моей семьи, их счастье!» — возразил человек.
«Их счастье — в неизменённом потоке, который привёл тебя к «Гипериону» и сделал тем, кто ты есть. Ты — щит. Не кузнец новых судеб».

Дом деда и бабушки стоял в старой части городка, где улицы ещё сохраняли намёк на планировку дореволюционного поселения.

Дверь была не заперта. Детское «я» Сергея, не задумываясь, распахнуло её и крикнуло:
— Деда! Я пришёл!
— Внука! Заходи, заходи! — из глубины дома, из комнаты, донёсся густой, спокойный голос.

И тут все мысли о кладах, долгах и временных парадоксах разом испарились. Потому что из-за занавески, отделявшей кухню от комнаты, вышел дед. Настоящий. Не воспоминание, не голограмма, не образ, сформированный нейронами. Он был живой. Немного сгорбленный, в простой домотканой рубахе и старых, но аккуратно заплатанных штанах. Лицо, изрезанное морщинами, как карта долгой, трудной жизни, озарилось такой искренней, безоблачной радостью, что у Сергея-наблюдателя внутри всё сжалось. Он чувствовал, как его детское тело бросилось вперёд, как обхватило деда за талию, прижалось к его груди. Он чувствовал шершавую ткань рубахи на щеке, крепкие, костлявые руки, похлопывающие по спине, запах — смесь махорки, древесины и чего-то неуловимо родного, дедовского.

— Ну что ты, привет, — засмеялся дед, но в его смехе не было ни капли раздражения. — Бабка пирожков с капустой нажарила, иди, садись.

Они прошли на кухню. Бабушка, видя его, только кивнула, добродушно хмыкнула: «Обувь-то вытри, не топчи тут», — и поставила на стол тарелку с дымящимися пирожками. Всё было просто, но с невероятным, плотным ощущением дома. Сергей сел, и его детское «я» с наслаждением принялось за пирожок. Взрослый Сергей внутри просто присутствовал, купаясь в этом ощущении безопасности и безусловной любви. Здесь не надо было никому ничего доказывать. Здесь он был просто внуком. Любимым.

— Как дела, внука? В школу собираться не надоело ещё? — спросил дед, раскуривая самокрутку.
— Да не, дед, лето же! — жизнерадостно ответило его детское «я». — Завтра с пацанами на балку, рыбачить. Картошку прополю и схожу.
— На балку… — дед задумчиво выпустил струйку дыма. — Ты там осторожней. Место-то не простое.
— А что? — детское любопытство тут же проснулось.
— Старое, — многозначительно сказал дед. — Ещё до войны там шахты были, другие. Глубокие. И народ там… разный работал. И хоронил там кто что. Не всё то золото, что блестит, внучек.

Сергей-наблюдатель насторожился. В словах деда была какая-то глубина, не просто обычное предостережение. Как будто он знал больше, чем говорил. Или чувствовал.

— А там, где старые конторы разбирают, тоже что-то закопано? — не удержалось детское «я», и взрослый Сергей внутри похолодел. Вот оно. Его собственная, взрослая мысль нашла лазейку, просочившись через призму детского любопытства. Он не направлял её сознательно. Она вырвалась сама, подогретая разговором о Балочке и тайниках.

Дед прищурился, внимательно посмотрел на внука.
— Кто тебе такое сказал?
— Пацаны… болтают, — немного смутившись, ответило детское «я».
— Болтать они мастера, — дед покачал головой. — Видали мы эти «клады». Чаще всего — гильзы старые, пуговицы солдатские. А то и хуже. В сорок третьем, когда наши отступали, в тех конторах штаб был. Много чего там могло остаться. Не ходи туда, Серёга. Место нехорошее. Заброшенное. К тому же, — он понизил голос, — там земля может подводить. Старые выработки. Провалиться можно.

Это был не просто запрет. Это было предупреждение, выстраданное знанием местности и её истории. И детское «я» послушно кивнуло, впечатлённое серьёзностью тона. Но где-то в глубине, в том месте, где таилась взрослая воля, шевельнулось разочарование и новая мысль: «Значит, клад ещё там. Его не нашли. Он ждёт».

Вечер прошёл в неспешных разговорах. Дед рассказывал про молодость, про войну, куда его, несмотря на возраст, всё же забрали в самом конце, про то, как они с бабкой поднимались после разрухи. Сергей слушал, и для наблюдателя это был лучший урок, чем любые лекции Конклава. Урок стойкости. Урок жизни в рамках одной, нелёгкой, но честной судьбы. Дед не хотел переделывать прошлое. Он его принял и нёс с достоинством.

Когда стемнело, детское «я» стало клевать носом.
— Иди-ка спать, внучек, на печке местечко тебе бабка постелила, — сказал дед.
— А завтра… я домой, — пробормотало детское «я».
— Иди. Утром свежим воздухом дойдёшь.

Сергей-ребёнок покорно отправился спать, быстро проваливаясь в глубокий, безмятежный сон усталого за день тела. А вот Сергей-наблюдатель «спать» не мог. Его сознание бодрствовало, запертое в спящем мозгу, как в тёмной комнате. Он был один на один со своими мыслями, с картой в сознании, которая здесь, в прошлом, была лишь тихим, тусклым узором на заднем плане, и с пульсирующей где-то на космической дистанции золотой сферой.

Мысль о кладе не отпускала. Она жгла. Он мысленно представлял себе те развалины. Старая кирпичная постройка из красного кирпича, с полуразрушенной крышей, с окнами, зияющими пустотой. Он знал, где она. От дома деда туда было даже ближе, чем от его собственного. Минут двадцать ходьбы через пустыри и бывшие шахтные отвалы.

«Нельзя», — твердил Смотритель.
«Только посмотреть. Только убедиться. Я же не возьму ничего. Не трону», — настаивал человек.

И в этой внутренней борьбе он чувствовал что-то странное. Лёгкое, едва уловимое головокружение. Не физическое. Скорее, ощущение растягивания. Как будто нить, связывающая его с «Гиперионом», истончалась. Пребывание здесь, в прошлом, погружение в эмоции и воспоминания, ослабляло связь с его настоящим телом и миссией. Это был предсказанный риск. Искушение остаться.

Чтобы отвлечься, он попытался сфокусироваться на карте мультивселенной в своём сознании. Здесь, в 1974 году, она реагировала странно. Красные маркеры — угрозы — пульсировали тускло и нечётко, как сквозь толщу воды. Голубые «сады» едва светились. Его собственный мир-«сад» на карте был стабильной, но небольшой точкой. И он чувствовал… пустоту вокруг. Никаких следов «Паука» поблизости. Никаких аномальных разрывов. Возможно, его мир действительно был хорошо спрятан. Или, что более вероятно, угрозы просто не обращали внимания на эту временную точку, сосредотачиваясь на его «настоящем» в конце XX — начале XXI века.

Рассвет наступал медленно. Птицы за окном, запах утра, доносящийся через открытую форточку. Детское тело проснулось само, по своим внутренним часам. Позавтракав у бабушки простым хлебом с молоком, Сергей-ребёнок попрощался и отправился домой, пообещав вечером вернуться помочь с дровами.

Дорога шла мимо пустыря, а за ним виднелись те самые отвалы и силуэты старых построек. Сердце взрослого Сергея забилось чаще. Детское «я» шло, насвистывая, ломая по дороге стебли лопухов и разглядывая облака. Оно даже не думало сворачивать к развалинам. Оно спешило домой, чтобы потом на рыбалку.

«Сверни. Сверни туда. Это же так просто», — нашептывал голос.
«Нет. Ты нарушишь всё», — сопротивлялся другой.

И тогда произошло нечто. Внезапно, без всякой команды со стороны взрослого сознания, детское «я» остановилось. Замерло. Сергей-наблюдатель почувствовал, как его юное тело медленно поворачивает голову в сторону кирпичных развалин, видневшихся за грудой шлака. В глазах ребёнка промелькнуло не детское любопытство, а что-то более глубокое, смутное… словно отголосок. Отголосок того самого странного «вибрационного» следа, который учёные Конклава нашли в его памяти, связанной с этим летом.

Что это? — подумал наблюдатель, охваченный внезапной тревогой.

И тут он понял. Это была не его, взрослого, воля. Это было что-то другое. Что-то, что уже было здесь, в 1974 году. Вплетённое в нейронные сети его детского мозга. След. Может, след будущего контакта с артефактом? Или… след самого Садовника, уже тогда начавшего готовить своего будущего Смотрителя?

Детское тело сделало шаг в сторону развалин. Потом ещё один. Шло медленно, как будто в полусне, ведомое этим внутренним, чужим импульсом. Сергей-наблюдатель был в ужасе. Он не мог остановить это. Он был лишь пассажиром.

Он попытался сфокусироваться на золотой сфере, на нити, ведущей в будущее. Он мысленно кричал: «Нет! Остановись!» Но это не работало. Детское тело шло вперёд, перелезая через ржавые трубы, пробираясь через заросли крапивы и репейника.

И вот они перед старой постройкой. Она выглядела ещё крепче, чем он помнил по рассказам. Крыша местами ещё была, окна заколочены. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло плесенью, пылью и холодом сырой земли.

Ребёнок вошёл внутрь. Солнечный луч, пробившийся через дыру в крыше, выхватывал из полумрака груды битого кирпича, обрывки каких-то бумаг, пустые бутылки. Детское «я» стояло неподвижно, глядя в северо-восточный угол. Тот самый угол.

И в этот момент взрослый Сергей почувствовал нечто новое. Не голос. Не образ. Ощущение. Тяжёлое, плотное, дремлющее ощущение в том самом углу, под полом. Не золота. Не металла. Что-то иное. Что-то, что было не сокровищем, а… маяком. Или ловушкой.

И тут детское тело вздрогнуло, как от толчка. Чужой импульс, ведший его сюда, иссяк. Ребёнок огляделся, явно испугавшись собственной смелости и мрачности места. Он резко развернулся и выбежал на свет, на солнце, и побежал что есть мочи прочь от развалин, к дому, к безопасности.

Сергей-наблюдатель остался в оцепенении. Что это было? Что лежало там? Царские червонцы? Или что-то, что имело отношение к его истинной судьбе? Может, это и был тот самый «артефакт», который много лет спустя активируется и притянет к себе уже взрослого Сергея, приведя его в Городище? Но в рассказах говорилось именно о золоте…

Мысль пронзила его, холодная и ясная: а что, если золото было лишь «приманкой»? Приманкой для любопытных, для искателей, чтобы они нашли не его, а что-то другое, спрятанное рядом? А может, история про золото — всего лишь легенда, выросшая из чего-то совсем иного, что люди не смогли понять и потому переиначили на знакомый лад?

Он не знал. Но теперь он знал наверняка: его лето 1974-го было отмечено не только беззаботностью. В него уже тогда было что-то вписано. И его сегодняшнее «путешествие» не было случайным. Возможно, Садовник или сама логика реальности вела его сюда, чтобы он увидел это. Не чтобы изменить, а чтобы понять.

Дома его ждала работа в огороде. Прополка картошки под палящим солнцем была тяжёлой, но медитативной. Физический труд успокаивал бурю в голове. Вечером, после ужина, он сидел на крыльце, глядя, как загораются первые звёзды. Мама вышла, села рядом, молча положила руку ему на плечо. Они сидели так, не говоря ни слова. И в этой тишине, в этой простой человеческой близости, Сергей-Смотритель нашёл тот самый якорь, за которым пришёл. Не в золоте, не в исправлении прошлого, а в этом. В тихом вечере, в тёплой руке матери, в запахе скошенной травы, в обещании завтрашнего дня, который снова будет простым и ясным.

Золотая нить в его сознании, ведущая к сфере, пульсировала чуть ярче, чуть увереннее. Он всё ещё был здесь. Он всё ещё был связан. И миссия ждала. Но теперь он знал, что несёт в себе не только бремя, но и эту тихую, несокрушимую силу — память о доме. О том, что значит быть человеком.

А клад… клад может подождать. Или, может, он так и останется легендой. Потому что некоторые двери в прошлое лучше не открывать. Особенно если твоё дело — охранять двери в будущее.

Он вздохнул, прислонился к тёплой стене дома. Внутри, в его детском теле, взрослое сознание впервые за долгое время обрело некое подобие мира. Завтра снова будет рыбалка. Завтра будет солнце, смех друзей и холодная вода Балочки. А потом… потом будет война. Но он к ней готов. Потому что теперь он точно знал, за что воюет.

За этот запах полыни. За этот тихий вечер. За эту руку на плече. За всё то простое и бесценное, что называется жизнью. И ни один Клинок, ни один Архитектор, ни один Паук не смогут отнять это у него. Потому что он — Смотритель. И его якорь врыт глубоко в землю его детства.