Сначала сам попробуй

От автора.

Все, наверное, встречались с такой защитной реакцией, типа: сам попробуй, а потом лезь с советами и критикой. Почему-то у военных она особенно агрессивна, а также у людей, которым патриотизм нужен, чтобы давить собеседников и самоутверждаться. Попробуйте сами сказать на каком-нибудь форуме или прокомментировать пост в духе того, что армия слишком долго возится в своей работе или отступила, а наши деды справились за четыре года...

Из цензурного в ответах будет только та часть, где вам советуют самому пойти в военкомат, повоевать, с потом уж рассуждать. Если живым вернётесь и когда подписка о неразглашении закончится.

Что-то здравое в этом тоже наверняка есть, но я решил посмеяться.

Чего и вам желаю.

***

Теперь меня зовут полковник запаса Егоров, а раньше было то же самое, только без запаса, а первое слово менялось раз в несколько лет, начиная с лейтенанта. Раньше я был человеком простым и принципиальным. Если кто-то при мне начинал рассуждать о войне, я сразу ставил его на место.

— Ты сначала в окопе посиди, — говорил я веско. — Два-три дня под обстрелом. А потом приходи и рассуждай.

И ведь работало. Люди замолкали. Некоторые даже извинялись. Я считал это победой здравого смысла. А потом я вышел на пенсию, и жизнь нанесла мне сокрушительный ответный удар.

Всё началось с лампочки. Она мигала в коридоре так, будто подавала сигналы бедствия азбукой Морзе. Я вызвал электрика из управляющей компании.

Пришёл мужчина в оранжевом комбинезоне по фамилии Тарасов. Посмотрел, почесал затылок, полез в щиток. Через час лампочка мигала уже в два раза чаще и в двоичном коде, с тихим зуммером.

— Слушайте, Тарасов, — сказал я аккуратно. — Вы бы побыстрее как-то. Или, может, вы что-то там не так делаете?

Он медленно выпрямился, отложил отвёртку и посмотрел на меня с лёгким прищуром человека, который сейчас прочитает лекцию.

— А вы, гражданин, сначала получите допуск, третью форму хотя бы, до тысячи вольт. Пощупайте проводку под напряжением. Постойте в луже с голыми проводами. На столбе повисите, можно на траверзе. А потом уже указывайте специалисту.

Я опешил.

— В каком смысле? Я же не электрик. Я лампочку поменять могу, но…

— Вот именно, — перебил Тарасов, аккуратно собирая инструменты. — Не электрик. Теоретиков развелось. Вы бы послужили в нашем цехе — тогда бы поняли, почему я делаю именно так.

— Но вы сделали только хуже!

— Это непрофессиональная точка зрения, — сказал Тарасов и ушёл.

Лампочка мигает до сих пор. Другие лампочки начинают ей подражать.

Прорвало трубу под раковиной. Вода хлестала так, будто внутри поселилась молодая Ниагара. Пришёл сантехник — дядька в синем комбинезоне с фамилией Синицын и коллекцией инструментального железа, как у средневекового палача.

Синицын повозился под раковиной минут сорок, потом вылез, вытер руки ветошью и сказал:

— Готово.

Вода текла как текла — ровно в том же объёме на пол. Ну может быть, для искушённого наблюдателя молодая Ниагара превратилась в старую реку Замбези перед водопадом Виктория.

— Так ничего же не изменилось, — заметил я.

Сантехник Синицын медленно выпрямился во весь свой немалый рост.

— А ты, — сказал он очень спокойно, — сапоги резиновые надень, спустись в колодец по колено в ледяной воде, покрути там задвижку ржавую часа три. Потом будешь рассуждать о качестве ремонта.

— Так вы и не ремонтировали ничего! Вы просто посмотрели!

— Ты бы послужил в ЖЭКе, — добавил Синицын, закидывая гигантский ключ на плечо. — Выезды ночные, заявки дурацкие, начальство — козлы. Или детишек погоняй из подвалов, где они играют то в больницу, то в гестапо, как мы с покойным Потаповым... А потом приходи и требуй.

Он ушёл. Вода продолжала заливать кафель. Я попытался перекрыть вентиль самостоятельно — он отлетел вместе с куском трубы. Выручил деревянный чопик, ненадолго, но это, как говорится, совсем другая история.

В этот момент я впервые задумался: неужели это выглядит примерно так же, как мои разговоры про окопы?

Я сдал в ремонт ноутбук. Он тормозил при открытии «Блокнота», а от попытки запустить браузер впадал в глубокую медитацию. В сервисном центре молодой человек с бородой, похожей на гнездо овсянки, принял аппарат, пообещал «посмотреть».

Вернул через три дня. Ноутбук не включался вообще.

— Что это? Вы вообще работать пробовали? — спросил я, показывая на чёрный экран.

Парень даже не моргнул.

— А вы сначала пару лет на профильных форумах посидите, драйвера из исходников соберите, ядро Линукса перекомпилируйте, виндой десятой переустановите раз двадцать. Потом будем обсуждать качество ремонта.

— Но он вообще мёртвый!

— Специфика нашей работы, — пожал плечами парень. — Вы бы сами в техподдержке недельку поработали. Звонки от бабушек: «У меня принтер не печатает», а у них свет во всём доме отключили. Вот тогда поймёте.

Я забрал ноутбук. Он так и не ожил. Я держу его на балконе как напоминание о бренности бытия. Солнечные зайчики от него хорошо смотрятся на пролетающих вертолетах.

Машину я отогнал на ремонт. Слесарь дядя Вова в комбинезоне с маленьким жёлтым танком на правом нагрудном кармане пользовался репутацией мастера с золотыми руками. Через два дня он вернул мне ключи.

— Всё сделал.

Я сел в машину. Загорелась лампочка «Check Engine». Причём она горела так ярко, будто пришла к власти и вообразила себя кремлёвской звездой.

— Дядя Вова, а что за лампочка?

— А это нормально, — отмахнулся он. — Само пройдёт.

— Как пройдёт? Это же ошибка двигателя!

Дядя Вова отложил чайник, в котором как раз грел воду для очередного перекура, и посмотрел на меня как на неразумное дитя.

— Ты, полковник, сначала хоть раз масло поменяй самостоятельно, грязью измажься по локоть, лбом в картер ударься. Потом приходи с претензиями. А так — теоретик, — он презрительно сплюнул. — За руль сел — и уже умный. Помню я таких дуболомов по армейке, во всем они вечно правы, а ты кантики на одеялах под табуретку тапочками набивай да честь отдавай молодцевато...

— Но вы же автослесарь! Это ваша работа!

— Работа, — согласился дядя Вова. — И я её сделал. А то, что лампочка… западный автопром, мать его в... это особенности эксплуатации. Вы бы в своей армии мехводом послужили, а не командный голос вырабатывали, там бы поняли, что такое настоящие неисправности.

Я вышел из подъезда и чуть не утонул в грязи. Дворник — хмурый старик с метлой, похожей на худую от экономии бюджета ракету мирного назначения, — методично размазывал жижу по асфальту, придавая ей художественную ценность.

— Скажите, пожалуйста, — вежливо начал я, — а можно как-то почище? Или хотя бы не размазывать?

Старик опёрся на метлу.

— А ты подержи сначала эту метлу, — сказал он сиплым голосом. — Часов двенадцать в день, в любую погоду, пока начальство пиво пьёт. А потом приходи и размазывай тут со мной на равных.

— Но я не дворник.

— Вот именно, — старик вздохнул. — Теоретик. Критиков много, а выйти во двор да подмести за собой — никого нет.

Он снова принялся за работу. Я пошёл по лужам, которые были пока по колено, не размазаны.

Я уже ни на что не жаловался. Вообще. Ни на что.

Я молча принимал холодный суп, потому что официант сказал: «Сначала сам попробуй с подносом побегать по восемь часов».

Я молча смотрел, как почтальон кидает письма в сугроб, потому что он объяснил: «Ты сначала в триста ящиков разнеси, коленки сотри, от собак отгавкайся, потом учи».

Я даже не возмущался, когда в поликлинике врач поставил мне диагноз «старость» без всякого обследования, потому что его медсестра резонно заметила: «А вы сначала в меде отучитесь шесть лет да в интернатуре, потом приходите спорить, а то начитаются своих интернетов...».

Мир стал правильным.

Каждый на своём месте. Никто никого не критикует. Идеальная тишина.

Гармония. Бардак.

Гармония бардака.

Бардак в гармонии гармоничный.

Только власти можно покритиковать, которые повыше, где-то на уровне от губернатора до президента. Всё равно не услышат и президентом поработать не позовут. Это не опасно, это не ЖЭК. Ниже не надо, они рядом.

И вот, когда я почти достиг внутреннего просветления и готов был подписаться под псевдоконфуцианским лозунгом «Ничего не требуй — и ты счастлив», зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, а на экране осталась только зелёная кнопка. Отклонить не получится, надо отвечать.

— Алло?

Голос на том конце был уверенный, с лёгкой хрипотцой человека, которому звонят все, кто хочет что-то требовать.

— Полковник запаса Егоров? Это из администрации. Нам сообщили, что вы позволяете себе критические высказывания. В социальных сетях, в учреждениях, кажется, в курилке. Самого, значит, не боитесь поругать?

Я даже растерялся. За всю неделю я никого не критиковал — боялся нарваться на очередного сантехника. Было дело, конечно, как у всех: до чего страну довёл. Не более.

— Я? Да я вообще…

— Вот и хорошо, — перебил голос. — Потому что сначала надо пройти комсомольскую работу. Потом хозяйственную. Потом отучиться в академии государственного управления. Поработать на местах. По съездам поездить. С людьми пообщаться. На выборах подраться. А потом уже…

Голос нёсся по накатанной. Я слушал и вдруг почувствовал странное, давно забытое облегчение.

— Подождите, — сказал я очень мягко. Так мягко, что сам удивился. — А вы…

— Что? — Голос на секунду запнулся.

— А вы сами в окопе сидели?

На том конце повисла тишина. Очень длинная. Такая длинная, что я успел пересчитать лампочки в люстре. Три из пяти мигали в ритме вальса — спасибо электрику Тарасову.

— Что значит — в окопе, в каком смысле намекаете? — переспросил голос уже не так уверенно.

— В прямом. Или полукольцом, или зигзугами с бруствером. — сказал я, чувствуя, как на моём лице расплывается улыбка, которую я не испытывал с тех пор, как ушёл на пенсию. — Сапоги надевали? В грязи лежали? Под обстрелом? Или только на совещаниях сидели?

— Вы… вы не имеете права, — голос начал сдавать тональность. — Это государственная важность, вы не понимаете…

— А вы сначала получите допуск, — ласково сказал я. — Третью форму. Хотя бы до тысячи вольт. Потом приходите и требуйте от меня лояльности.

Трубка издала короткий гудок.

Круг бытия замкнулся.

Я нажал вернувшуюся на экран красную кнопку отбоя и посмотрел в окно. За окном дворник продолжал размазывать грязь тонким слоем, электрик курил в кустах, а где-то вдалеке, за гаражами, дядя Вова глушил моторы доверчивых клиентов матерной народной мудростью.

Мир не изменился.

Но мне стало как-то легче.