Сналекарь

Госпожу Ютти ждали. Тростниковые циновки вычищены, глиняные стены помыты, окна распахнуты настежь. Все в Дабаре знали, как северянка не любит душного воздуха закрытых комнат, пыли и грязи. Приходя к пациентам, она в первую очередь требовала открыть окна и двери, даже если вечерний воздух был жарче и тяжелее затхлой прохлады дома.

Ханум* Тэхирих почтительно опустила голову, едва увидев синие одежды в начале улочки. Она поджидала сналекаря на пороге каждый раз только так. Согбенная, закутанная в темные вдовьи ткани, с лицом, измождённым и морщинистым, как плод грецкого ореха. Скорбь давно уже обитала подле неё, держала за руку днём и садилась в изголовье ночами, жадно терзая душу. Ютти могла бы помочь ей, облегчить страдания, но не к себе она звала сналекаря, не за себя просила, расплачиваясь полновесным серебром.

Госпоже Ютти не нужно было показывать, куда идти. Вот уже три месяца она появлялась здесь каждый вечер и давно изучила расположение комнат. Разувшись и омыв ноги в прохладной воде, приготовленной для нее рабыней, она прошла в андаруни*, где на ложе лежала дочь ханум Тэхирих, Ясмин, затерявшись осунувшимся лицом в горе подушек. Ее дыхание, тяжёлое и рваное, срывалось с покрытых белесой корочкой губ; зрачки, мутные и огромные от маковой настойки, затопили собой радужки; тонкие пальцы всё время двигались, теребя колючие ворсинки верблюжьего одеяла.

Всего три года назад у Тэхирих было всё, что может сделать счастливой богатую вдову в Дабаре: двое почтительных сыновей и красавица-дочь. Сыновей забрал очередной поход старого шаха на север. Он же принес к стенам города грязную пену войны — новых героев с кошелями, полными золота, и глазами, в которых ещё не осел пепел сожжённых деревень. У Ясмин не осталось братьев и отца, чтобы оберегать её за порогом дома, а удержать любопытную девушку в безопасности родных комнат оказалось невозможным. Что увидел в ней тот дейлимит*, отравленный ядом безумия в чужой стране? Может быть, русоволосую крестьянку - добычу, чье сопротивление привычно разжигает желание, или же, напротив, податливую наложницу из числа тех, что всегда сопровождали войско? На следующий день четыре жеребца самого шаха разорвали его тело на главной площади. Но казнь эта не вернула Ясмин отнятого. Наверное, было что-то ещё очень страшное, после чего Ясмин заболела не только душой, но и телом. Но о том старая женщина, придя просить помощи у госпожи Ютти, промолчала. Сказала лишь, что преступник подселил в тело её дочери черного дэва, который изгрыз ей нутро, разбух и терзает Ясмин и днём и ночью — даже самые крепкие маковые отвары не помогают.

Переступив грань сновидений Ясмин, госпожа Ютти становилась иной. Синий шёлк одежд оборачивался сияющими доспехами. Поясной кошель с травами становился мешком — тяжёлым, теплым, шевелящимся. Оружия у неё не было, вместо сабли или меча — Суо. Он вылетал из её живота то белоснежной чайкой, то огненной птицей феникс, то чёрным воронёнком. Или же выскакивал рысью, пушистым волком, лунным зайцем с глазами цвета морской лазури. Сегодня он обернулся пестрокрылой бабочкой величиной с ладонь.

— Здравствуй, милый, — ласково прошептала госпожа Ютти, когда Суо коснулся её щекочущими лапками, садясь на запястье.

Во сне Ясмин было темно и душно. Земля ходила ходуном и норовила засосать ступню, каждый шаг становился усилием. Ясмин лежала на спине, как и в яви, только руки ее по локоть были погружены в студенистую почву, а разведённые в стороны ноги опутывали корни, не давая пошевелиться. Из лона её выбирались черные скорпионы, вереницей они вползали на её бедра, а оттуда расползались по всему телу, жалили нежную плоть, рвали её зазубренными клешнями. Ясмин не могла даже кричать, скорпионы заполнили её рот.

Обойму тебя

С каждым скинутым в мешок врагом свежело и светлело. Толчки земли становились более плавными и размеренными. Теперь это была скорей не дрожь, а бережное покачивание галеры лёгкой волной или движение колыбели под материнской рукой.

Радостью, лёгкой отрадою,

Ясмин, облаченная в белое, сидела, обхватив колени руками. До горизонта расстилались узорчатые ковры, они мерно колыхались, убаюкивая. Девушка неотрывно смотрела вдаль, туда, где в зыбком мареве виднелись фигуры двух всадников. Они приветливо махали ей, но лиц было не различить.

— Не предам тебя...Не предам тебя... — тихонько повторяла Ясмин.

Ясмин кивнула.

— Скоро уже. — Госпожа Ютти склонила голову, чтобы не видно было подступивших слез. Она давно могла бы отпустить девушку, избавить её от мучений. Они такое делалали и не раз. Суо оборачивался столбом тёплого света, в который так просто было уйти потерянным, заблудшим, умирающим. Без боли и страха. Если бы не умоляющие глаза ханум Тэхирих, не её молитвы о том, чтобы дочь прожила хотя бы ещё один день. Себялюбивые молитвы, но такие громкие, такие...

***

Ей казалось, что море тоже любит ее. Оно всегда было с ней ласковым. Бережно омывало босые ступни, подкидывало разноцветные ракушки. И в то лето, в тот августовский день, тоже. Когда оно принесло персидские галеры, рассыпавшиеся по берегу тысячей смуглых воинов. Это была первая кампания шаха Ардашир Джалал ад Дина. Он лишь недавно взошёл на престол, и для его укрепления ему хотелось громкого и триумфального шествия по захваченным землям, золота, рабынь, мехов.

К себе госпожа Ютти вернулась, когда бархатная ночь уже обняла Дабар. Стих дневной говор базара, к которому так трудно было привыкнуть. Её жилище находилось совсем рядом с торговым кварталом, и днём шум, недовольный рёв ослов и громкие людские голоса постоянным раздражающим фоном висели в воздухе. Но сейчас ласковая тишина медовым покоем ласкала её уши. Госпожа Ютти предвкушала, как, войдя, заварит чай с инжиром, верблюжьим молоком и корицей, его тяжёлый сладкий аромат вытеснит обрывки тягостных снов Ясмин. Потом можно омыться, добавив в воду лепестки шиповника. А после этого...

Два года назад умер шах Ардашир Джалал ад Дин. Как же злилась тогда госпожа Ютти, что слава её не успела достигнуть дворцовых ушей и злодей так и не позвал её. За этим она пересекла великое море, учила чужой язык, тосковала по родине, лечила и помогала врагам и детям и женам врагов.

Воцарствовал третий сын Ардашира — Бахрам. Двое старших погибли за полгода до этого. Странные смерти. Младших же братьев он казнил уже не таясь. Шептались, что мать Бахрама не человек вовсе, а пайрика*, внушающая юному шаху злодейские помыслы. Госпожа Ютти думала проще: от чёрной крови не родятся святые дети. Молодой царственный шакалёнок, взращённый в пропитанных ядом интриг стенах, вполне способен затмить славу своего безжалостного отца. А ещё ходили слухи, что весной готовится очередной военный поход.

— Это шрам. Всего лишь шрам, – сквозь стиснутые от ненависти и отвращения зубы бросила госпожа Ютти.

Уродливый и выпуклый шрам начинался под левой грудью и пересекал наискось живот. Возможно, ей повезло, что её не убили, не изнасиловали, лишь перечеркнули изогнутым мечом, разделив жизнь на до и после. Беременная графиня Юджин погибла тогда, вместе со своим нерождённым сыном, но появились Ютти и Суо, выпорхнувший в горячечном жарком бреду из её нутра.

Мой хриплый, мой злой и невнятный покуда.

Я дальше уйду. За пределы, за листья,

А потом её сны стали предельно синими, прохладными и спокойными. И она проснулась сналекарем. Теперь она умела заходить в чужие грёзы, чинить души, прогонять кошмары. Она бродила по деревням и городам. Лёгкие хвори отступали, стоило легонько подуть на них во сне. Душевные раны она залечивала тягучими колыбельными, с серьёзными врагами госпоже Ютти помогал справиться Суо. Только тем, к кому протянулась когтистая рука смерти, она не могла помочь — лишь облегчить переход, увести без боли.

Каждый сон был особенный. Где-то она видела спящего и даже могла говорить с ним, где-то лишь ощущала его лёгкое присутствие.

Двадцать лет госпожа Ютти путешествовала по северным землям и никому не отказывала. А ещё она напитывалась болью, наполняя свой мешок.

Она разжимала ладони, и белой горлицей вспархивала с них искалеченная душа ребёнка, а лицо его мучителя, искажённое ненавистью, врезалось в память сналекаря. Она смывала чёрную копоть тоски жены, потерявшей мужа, и та пачкала её собственные ладони. Она распутывала нити мыслей сошедшего с ума старика, баюкавшего на коленях труп внука, и его безумие раздувало мешок и тугим обручем сдавливало её собственное сердце. И однажды, когда стало слишком больно и тесно, госпожа Ютти решила пересечь море, отомстить тем, кто принёс столько горя на её земли.

Она думала: здесь ей придётся притворяться и лгать, что ненавидит чернооких женщин и их смуглых мужей. Но вышло иначе. Пусть наполненные иными красками, символами и ароматами, их сны оказались такими же пронзительно беззащитными. И тогда вся её жажда мести сосредоточилась на одном человеке. Госпожа Ютти представляла, как однажды он позовет её. И, войдя в его кошмары, она развяжет мешок, отомкнёт бездну и в сотню, нет, в тысячу раз усилит его муки. Старый шах Ардашир умер, так и не узнав о ней. Но сын его — чёрная кровь, тот, кто, возможно, станет ещё хуже, ещё страшнее — нуждается в её помощи. Пусть же свершится месть.

Шах Бахрам бин Ардашира ждал её, сидя на низком ложе, укрытом парчой цвета шафрана и тёмных гранатов. Пахло мускусом и амброй. В нише — подушки из пуха и вышитые подголовники, рядом — шкатулки с перламутром, зеркала в слюдяных рамах, сундучки из тиса, инкрустированные бирюзой. Сквозь резные решётки тянулся ночной ветерок, и лунный отблеск дробился по мозаике пола, словно серебро, просеянное через сито.

Он был молод, но выглядел измождённым. Странное лицо, слишком мягкие, потёкшие черты, такие бывают у тех, кто родился скуден умом, хотя госпожа Ютти ни разу не слышала, чтобы про сына шаха ходили подобные сплетни. Глаза вот, правда, красивые — чёрные, с верблюжьими ресницами. Только сквозило в них что-то. Бессилие загнанного зверя? Тьма бездонной пропасти?

Она почтительно склонилась, но падать, утыкаясь лбом в мрамор, как того требовали приличия, не стала. Плотный пожилой мужчина, стоящий у изголовья, неодобрительно поцокал языком. После он заговорил:

— Слава о волшебных умениях северной ханум дошла до нас. Сны великого шаха Бахрама покинули его после смерти матери.

— Модар-е шах* скончалась? Прискорбная эта новость была неизвестна мне.

— Не только вам, сия траурная весть не должна ещё покинуть стены дворца. И неделю уж все хранят уста свои запечатанными под страхом смерти.

Госпожа Ютти ещё раз внимательно взглянула на шаха. Нет, что-то определённо с ним было не так. Он не произнёс ни слова, не сменил позы, вообще никак не обозначил, что заметил её появление.

— Я могу совладать с бессонницей. Это несложно. Больше ничего от меня не требуется?

— Не совсем. — Мужчина облизал губы, явно сомневаясь, стоит ли приоткрывать завесу тайны, затем продолжил: — Я Амир Хасан, личный хаджиб* великого хана, я служу ему, как до этого служил его отцу. Я помню Бахрама ибн Ардашира совсем ребёнком. Даже младенцем он был слаб и вял и становился живее лишь подле матери. Она всегда была его опорой, а он — её голосом и руками. Она стала второй женой шаха Ардашира, говорили, что в роду у неё чёрные колдуны или даже сами дэвы. Влияние на мужа её было огромным, а сын будто и вовсе не мог существовать без пригляда. С её смертью он тоже словно бы умер.

— Если молодой шах не придёт в себя, это может стать причиной длительных и кровавых распрей, ибо живых прямых наследников у него нет. Я надеюсь, вы сумеете вернуть его, наполнить опустевший сосуд.

В его сне было зыбко, всё равно что вступить в марево миража над пустыней. Слишком пёстро, так что ломило в висках. Казалось, в огромный котёл скинули шумный базар, штормовое море, позолоту дворцовых залов и блеск мечей — и всё это теперь медленно перемешивали.

— Нам надо его найти, милый. — Сналекарь потрепала бурый загривок, ощутив приветливый толчок энергии. Суо дрогнул, рванул вверх и вознёсся ширококрылым орланом. Почти сразу он пронзительно закричал, указывая госпоже Ютти путь через мельтешащее варево обрывков реальности.

Фигура шаха Бахрама оказалась такой же зыбкой, как и всё вокруг. Он постоянно менялся: человек с лицом птицы, верблюд с головой глубоководной рыбы, двуглавая собака... До этого госпожа Ютти встречала такое только в снах совсем малышей, которые не до конца ощущали себя людьми, но с ними было иначе: каждое перевоплощение чёткое и понятное.

Самой яркой и конкретной деталью мира оказалась женщина, положившая руку на трепещущее месиво обликов. В ней не было ничего искажённого или уродливого, но Суо, ставший тигрёнком, зарычал и оскалил клыки. Приглядевшись, госпожа Ютти поняла, что женщина мертва, её кожа высохла, а глаза подёрнуты белёсой плёнкой. От пальцев её исходило множество нитей, они прошивали существо, корчащееся рядом, заставляя его шевелиться и дёргаться, — или же, напротив, его движения порождали жизнь и мелкое подрагивание в её тонких пальцах.

Рыча, Суо кинулся к ним. Но Бахрам обернулся, его лицо на миг стало почти человеческим, искажённым яростью. Он закричал, и пространство вторило ему. И такой силы был этот крик, что тигрёнка отбросило к госпоже Ютти, а сама она едва устояла.

Трижды Суо пытался подобраться к шаху — воронёнком, оленем и змеёй, но каждый раз пронзительный крик откидывал его назад.

Госпожа Ютти скинула мешок и потянулась к его тесьме. Чем бы ни был шах Бахрам, оставлять его в этом мире нельзя. Она выпустит кошмары, и они поглотят это безумие.

Кисть обожгло резкой болью. Суо, её Суо в облике горностая укусил её. Она разжала пальцы, горностай отскочил, а затем обернулся человеком. Впервые на памяти госпожи Ютти. Стал юношей, одетым в синее, чьи черты невозможно разобрать. Он сделал шаг к Бахраму, и тот не опрокинул его криком, а зеркально повторил движение.

Они двигались друг к другу зеркально, чёрная фигура плотнела, она больше не менялась, обретя облик шаха Бахрама. Нити, ведущие к руке мёртвой, натянулись, а затем лопнули. Женщина рассыпалась ворохом сухих лепестков пионов.

— Нет, — снова прошептала госпожа Ютти, — я не отпущу тебя.

Друг против друга они одновременно подняли ладони и соприкоснулись ими. А затем чёрное вобрало в себя синее, и Бахрам, чёткий и проявленный, улыбнулся.

Он вернулся к ней, положил руку поверх её ладони, по-прежнему вцепившейся в ворот мешка. Мешка ненависти, кошмаров и тоски. Искры пробежали по пальцам. Ткань занялась синим пламенем и спустя мгновение осыпалась хлопьями серого пепла. Шах Бахрам, или её Суо, отступил. Его глаза то становились на миг голубыми, то вновь чернели.

Неужели все эти тридцать лет были для этого? Чужие сны, разные страны и города. Она несла в себе огонь для пустого сосуда или все же не пустого — ведь облик Бахрама никуда не делся, — просто изуродованного и треснувшего. А теперь он цел и полон. Им? Ими?..

Госпожа Ютти открыла глаза. Бахрам бин Ардашира спал, и его лик был светел.

— У вас получилось? Шах вернулся в себя?

Был ли он когда-то в себе? Собой? Или всего лишь тряпочной марионеткой, наполненной чужой волей и силой?

— Я сделала всё, что смогла. Но это лишь начало пути. Я должна быть подле, ему ещё долго нужна будет моя помощь.

— Несомненно, вы ещё долго не покинете стены дворца.

— Нет. У меня есть незаконченное дело. Вы сопроводите меня к ханум Тэхирих? Я должна помочь её дочери. После этого я вернусь и буду оставаться здесь столько, сколько потребуется.

Сможет ли она отпустить Ясмин без Суо, без мешка для кошмаров? Сналекарь ли она ещё?

Госпожа Ютти вздохнула. Она чувствовала себя такой старой, такой пустой. Ужасно ныл шрам на животе, как будто вновь распоротый. Но ведь это стоило того. Шах Бахрам бин Ардашира будет хорошим человеком и мудрым правителем. Он полюбит север, уже любит. Его глаза станут отливать голубым, а сны наполнятся синим покоем и шелестом волн.

Я, прижавшись щекой, украду их тепло,

и зову я негромко: Джигаргуше.

но мне сны позволяют шептаться с тобой.

Пустоту колыбели качает луна,

Примечания:

* Ханум — почтительное обращение к женщине в Персии.

* Андаруни — жилая часть персидского дома.

* Деха – персидская деревня

* Пайрика – демон-искусительница в персидском фольклоре.

* Модар-е шах – мать шаха.

*Хаджиб — доверенный слуга, телохранитель и камердинер шаха.

* Джигаргуше — буквально «кусок печени», очень интимное и ласковое обращение к ребенку — кровиночка, дитя.

** Текст стихотворения Александры Созоновой