Снег

Я стою посередине гостиной. Это самая большая комната в моей квартире, вытянутая вперед будто Уфа, она покрыта чистейшим снегом на полу и потолке. В центре, задвинутый к правой стенке от входа расположился диван, диван черный, так сильно контрастирующий с белым снегом, но он вовсе не стоит особняком посреди ужасно белой картины, он будто подчиняется ей и тоже красится в белый цвет. Напротив дивана стоял телевизор и так как был высокого о себе мнения, то выставил слева и справа от себя два шкафа, а сам стоял на мини-столике. Все они тоже были черного цвета, но тоже совершенно не выделялись среди снега. Мне недавно подумалось, что телевизор - это босс мафии, шкафы - охранники, а диван - машина, к которой они направляются.

Продолжим. Между мафией и машиной стоит полицейский, то есть пианино. Оно прижато к дивану, там я занимаюсь сольфеджио.

На диване сидит моя бабушка, она что-то вяжет, но в комнате так много белого света, что я могу угадать вязание лишь по характерным движениям запястья.

Ах да, совсем забыл сказать, снег вообще не холодный, я стою в одних носках и совершенно не мерзну, и не промокаю...

Через несколько часов стояния на месте в гостиную врывается отец с лопатой и начинает разгребать такой прекрасный снег. "Что ты делаешь?" говорила бабушка, тем спокойным голосом будто он не делал что-то настолько преступное, как разгребание снега!.. "Иру ищу!" беспокойно, почти выкрикивая сказал отец. Бабушка лишь покачала головой...

Ира - это старшая сестра моего отца, то есть моя тетя. Только погибла она задолго до моего рождения, да и судя по тем обрывкам информации, она умерла еще тогда, когда отцу моему и восемнадцати не стукнуло. Сдохла она то ли от алкоголя, то ли от наркотиков, то ли от курения, я уже не помню, какие зависимости причисляли ей, чтоб запугать меня в детстве.

Мой отец скрылся где-то за диваном, а бабушка осталась вязать. Мне же стало любопытно, неужели моя тетя, захоронена здесь под полом, либо под потолком. Я взял лопату, которая была прямо под правую руку, наверное ее принес и поставил отец, и начал копать. Обычно копать снег нет никакого удовольствия, пробивать тяжело, поднимать тяжело, лопата загребает землю, либо бьется об асфальт, застревает в особо плотных местах. Здесь же после каждого гребка, испытываешь мини-оргазм, снег идет так легко, будто я не убираю снег, а крашу отполированное дерево. Вот только захватываю я очень малую площадь в ширину, что очень странно ведь ширина лопаты раз в пять больше вырисовывашейся дорожки.

Вот так постепенно я расчищал снежный покров, покров волшебный и завораживающий. В какой-то момент, (я уже давно потерял счет времени), мне стал интересен вкус очаровательного снега. Я зачерпнул голой ладонью горстку снежка, странно, он абсолютно не холодный, будто я взял пух, а не замёрзшую воду. Понюхал, ничем не пахнет, облизнул, вкуса нет. Я уже было отчаялся, что-либо почувствовать, я надеялся на прекрасный вкус от такого прекрасного снега, но как всегда, жизнь любит нас разочаровывать! Мне сложно описать ту полноту чувств, что я испытал: разочарование, опустошение и отчаяние, мне невероятно важно было почувствовать вкус этого гребанного снега! Я засунул в рот оставшуюся часть снега, никакого вкуса, даже безвкусная вода имеет вкус, снег же этот не имел его вовсе.

Ладно, я больше на него не злюсь, все таки он же не обязан иметь вкус, а может просто я такой безвкусный, что не могу почувствовать его вкус.

Извините за тавтологию...

Но я ошибся, через пять секунд после того, как я проглотил снег, я почувствовал его вкус, но совсем не тот, что ожидал. На корешке языка, где в основном располагаются рецепторы горькости, я почувствовал ужасный привкус меди, либо крови. Те кто принимал антибиотики поймут. Я легко принял факт того, что прекрасный снежок имеет ужасный вкус.

Я продолжил разгребать уже неоднозначный снег. Шли минуты, часы, дни. Я работал без продыху. Я не уставал особо, но и особо не продвигался в своем деле, пока моя лопата не зацепилась о выступавший брусок дерева. Я с воодушевлением начал расчищать снег вокруг этой деревяшки. Когда брусок был освобожден от белого одеяла, я негромко крикнул: "папа!", отец показался сразу же, он выплыл из под дивана, почему-то наполовину голый, со своей лопатой в правой руке. Он молча, грубо кинул лопату оземь, будто она стала ему совсем чужой, я считаю - это хуже чем воспользоваться женщиной и не позвонить, а он между прочем убирал ею прекрасный, хоть и неприятный на вкус, снег.

После такого грубого отношения с лопатой, он аккуратно и убаюкивающе, словно ребенка, стал отрывать выступающий брусок. Дерево давалось легко и быстро, будто оно было не закреплено гвоздями, а просто разложено без всякого закрепления. Так досочка за досочкой отец делал отверстие в полу. Когда дыра сделалась в ширину человека отец тихо-тихо сказал: "Ир, я пришел!".

Мне сильно некомфортно стало от этих слов, (как и вам от этого предложения), фраза, милая по своей сути, но в таком контексте звучащая так отвратительно, будто вилкой о тарелку поскребли.

Бабушка отложила вязание, сразу же после этих трёх слов, она встала и быстрой разваливающейся походкой пошла к выходу. На лице безмятежность, будто бабушка только что покурила траву, только быстрая походка говорила о её беспокойности.

- Стой!!! - заорал отец с такой силой, что меня на полсекунды оглушило, - это же твоя дочь!!!

Его всегда невыразительное лицо окрасилось в гримасу полной гнева и ненависти. Он догнал бабушку прямо у дверей, когда она попыталась было отворить раздвижную дверь, он схватил ее за плечи и начал неистово трясти, продолжая орать неразборчивые гневные речи. Бабушка все также сохраняла спокойствие на лице, лишь глаза выдавали страх.

На секунду дверь начала открываться, ее открывал кто-то снаружи. И этот кто-то был я. Ну как... Тот Я - чисто физически не мог этого сделать, так как стоял в полуметре от двери и руки не касались самой двери, будто были еще два человек с двух сторон, одновременно открывшие дверь. Тот Я - замер с повернутой головой в комнату, устремив взгляд прямо на меня... Точнее чуть правее моего уха. В Его взгляде присутствовала некая сонливость, будто он только проснулся. Лицо - единственное, что я успел разглядеть, прежде чем двери захлопнулись. Двое взрослых этого не заметили...

Отец перестал трясти. Отпустил. Бабушка уже было дернулась к двери, но он быстро достал нож, схватил ее за руку и ударил ножом в живот, оттуда полила кровь. Бабушка согнулась пополам. Отец продолжал: следующий удар пришелся по лицу, изуродовав веко и морщинистую щеку, еще один в спину, прям под лопатку. Она окончательно испустила дух уже на четвертом ударе, только тогда отец остановился. Его руки, голый торс, лицо, штаны - всё было в крови. Его рот раскрылся в беззвучном крике, я не слышал его, но чувствовал будто вибрации его голоса щекочат мой лоб, щеки, касаются моих волос, филигранно избегая ушей. Отец ухватился покрепче за нож правой рукой, направив ладонь левой руки к потолку, и проткнул вены чуть ниже кисти поперек. Не удовлетворившись результатом, он продолжил свою казнь разрезая артерию, оставляя после ножа, разьехавшуюся кожу из которой текла бордовая кровь.

Долго это продолжаться не могло, и в скором времени отец упал навзничь. А я лишь смотрел на два тела своих родных, истекающих кровью. Думалось мне, я смотрел на них долго, часа два, (на деле же не прошло и десяти секунд), размышляя о своих чувствах. Не смотря на то, что это мои родственники, при чем непосредственно связанные с моим появлением на свет, я не испытывал горечь утраты или какую-либо другую эмоцию. Я знаю, я помню, что отец был тем еще говнюком, но все же...

Мои размышления прервала рука, легшая мне на правое плечо. Она была мягкой, почти невесомой, как будто целлофановый пакетик коснулся меня. Повернув голову к плечу, я увидел иссохшую кисть, кожа будто присохшая к костям, иногда пульсировала под тихий ритм сердца, а под сломанными небольшими ногтями засела вековая грязь. Повернувшись ещё сильнее, я увидел лицо мертвеца. Оно не было ни страшным, ни пугающим, ни каким-либо еще прилагательным, наводящим человека в ужас. Оно было просто некрасивым и грязным, ужасно худым и вытянутым; если рука и могла вызвать какую-либо негативную эмоцию, то лицо нет, (кроме отвращения). Заслуживали внимания глаза, точнее их отсутствие. Пустые глазницы таращились на меня, и мне казалось, что "оно" отлично видит меня. Оно прошелестело одними сухими губами, без голоса "проснись"...