Снег

Ибо снегу Он говорит: будь на земле!

Иов 37:6

2 былое

1. Сквозь снежинку

- Ура. Ура. Ура, - тихо и размеренно проговорил Иван, глядя в ночное окно, за которым вспыхивал и гас фонарь, и вдруг опять повалил снег, закрашивая жёлтым снежинки, вылетающие к его глазам из тени. Снежинки липли к стеклу, сползали.

Правда ли, что каждая неповторима как сетчатка глаза, как отпечаток пальца? Он завалился в постель, укрылся до носа. Синий экран монитора с цифрами и картинками ещё пару минут светился, и пока светился экран, не засыпал и он, по инерции пребывая в затухающих ощущениях свой страстной жизни. Соображения были с оттенком настоящего счастья: в вычислениях всё сошлись, «Маска» – точно не только лишь «Маска»; ну и название новому астероиду придумалось при остром взгляде в окно. И ещё промелькнуло в нём предощущение появления в его жизни женщины, что, собственно, и наложило на всё радостный отпечаток.

Выключился монитор, уснул и он.

Человек во многом несуразный Иван Кириллович Глебушон, научный сотрудник Черкасского университета потерял покой и мало спал с того момента, как вник в тему астероид Mask. Отчего-то, - скорее всего как предчувствие, - его чрезвычайно взволновало известие о небесном страннике, который лет сто никак не напоминал о себе. На старом фотоснимке астероид действительно походил на трагическую театральную маску, с неким подобием опущенной горькой улыбки и двумя кратерными провалами глаз. Современные фото сняты были несколько в ином ракурсе, горькая улыбка почти пропала, глаз угадывался лишь один, зато появился «нос» - как бы картошкой, но мутный. Метаморфозу объясняли: в поясе астероидов Mask столкнулся, как часто и бывает, в неизвестном месте в неизвестное время с неизвестным собратом, вот он и трансформировался. Помимо прочего в чате «Коперника» резонно было замечено, что этот Mask (один южноафриканец об этом писал) не тот старый Mask, потому что у него после столкновения с неизвестным собратом траектория бы непременно изменилась.

Много чего высказывалось.

Частёхонько в мировых информационных эфирах возникают сообщения вроде: «На нас несётся астероид, втрое длиннее синего кита!», «К Земле приближается 400-метровая гора…», «Астероид 2022JE1 потенциально опасен…» Интерес к подобным сообщениям пропадает сразу после уточнения, что каменная гора (кит) пролетит на удалении от Земли в десятки и сотни тысяч километров, а то и миллионов! Случалось и обратное. Интерес возникал, когда об астероиде становилось известно после того, как он пролетал в опасной близости от Земли. «Ух ты! – поражались. – Прозевали звездочёты!»

На чате «Коперника» минимальное сближение с «Маской» оценивалось в 70 миллионов километров; никакой опасности каменный странник не представлял. При этом по неведомой причине интерес к «Маске» проявили не только серьёзные учёные, но и любители, непонятный интерес: «Маску» полюбили.

У астероида был свой порядковый номер и какое-то официальное название из списка малоизвестных древнегреческих богинь, но закрепилось именно это – Mask, которое первооткрыватель когда-то и внёс в графу «временное название» при сообщении об открытии.

Озарение на Глебушона снизошло днём, в минуту внезапного восторга от взгляда в окно, когда сквозь солнечные лучи вдруг медленно начал падать снег. Одна снежинка дивной хрустальной красоты прилипла к стеклу. Он глянул в неё и сквозь неё, глаз приблизив. Словно б душу резануло!! Безо всяких лишних оттягиваний Глебушон тут же занырнул через свой компьютер в расчёты, проверяя догадку, и завершил дело уже ночью. Выявился факт: на фоне известного астероида и как бы параллельно ему, но на огромном удалении, пребывает другой астероид, много меньших размеров, причём визуально так плотно сливаясь с «Маской», что и параллакс не очевиден.

Пребывает неприметно на фоне «Маски» как полосатая пчела на цветке одуванчика, как снежинка в сугробе, как убийца в тени куста… Последнее сравнение точно отражало суть дела: неведомый астероид незамеченным почти вплотную подкрался к Земле. Публикуя расчёты и оформляя заявку на регистрацию открытия, в графу «временное название» Иван вписал: Sneg – латиницей русское слово, как дань острому впечатлению, которое и подстегнуло вдохновение, наделив на миг даром прозрения: снег. Хотя правильнее б было – «снежинка».

«… прошлогоднего снега не выпросишь, говорят, – это не только о жадном типе, но и о малоценности снега. Нет ничего более ненадёжного, чем сложная красота снежинки. Но и всё таково – мимолётно, в свой час растают как снег – и детские сны и классные книги, и сплетённые руки, и звёзды; всё сгорит… А может и не всё. Может, случается среди прочего всего нечто несгораемое, снег золотой», - в лёгком бреду зимнего сна думал он.

2. Коллоквиум в замке Banff

Когда на сетчатке закрытых глаз Ивана ещё удерживался свет мерцающего экрана, на другой стороне Земли, в Северной Америке, в Скалистых горах парка Banff сиял день. На заснеженной террасе отеля-замка, глыбящегося пятнадцатью своим этажами над ледяным озером, встретились два человека. С некоторой заминкой Снежана и Ричард узнали друг друга, а узнав, с разной степенью смущённости обрадовались. Помнили в детстве: занятный дядечка в малиновом берете катал их отряд по тихой мутной реке в лодке с гребцами. А вечером у костра, – из которого в небо убегали по извилистым тропинкам горящие искры, – рассказывал ужасные истории. Одна история была по потерявшуюся девочку с синим ногтём, который её бабушка увидела в купленном на рынке пирожке, надкусила, а внутри синий ноготь!

Потом виделись ещё раз, уже подростками, на юбилее баронессы Виктории Вестринг; тогда, повзрослев, немного стесняясь друг друга, повздорили. Рич точно помнил, что в десятилетнем детстве они катались на лодке в Италии, а Снежана – ещё «точнее точного» – в Испании. Поссорились так, что Рич сказал «дура упрямая», и она заплакала. Увалень подросток Рич оказался джентльменом, сумел извиниться, преподнёс юной Снежане белый цветок лилии на очень длинном стебле. Вытерев слёзы, она, сделав книксен, приняла.

Теперь встретились в третий раз почти двадцатипятилетними. За хрупкими плечами Снежаны в недавнем прошлом, как он слышал, была какая-то совершенно неприятная и скандальная свадьба и скорый развод. У неуклюжего, но упрямого Ричарда, как она знала, и свадьба была тихой и развод: денег и ума у него хватило откупиться от шума в прессе, не то, что ей. А женился он, как она слышала, из упрямства на какой-то случайной горничной, ух, дурень!

Они приехали в Банф каждый сам по себе, приняв приглашение некоей организации «Альтернативный коллоквиум Штёрта». Формат и его содержательная часть, как заверили, были эксклюзивны и разработаны именно для людей из их круга. Именно для отобранной группы людей с особым складом мышления.

Ричард полагал, что слух об уникальной эксклюзивности запущен, чтобы задранная стоимость мероприятия выглядела поубедительней. А в то, что при отборе проводился какой-то закрытый конкурс, не верил. Пригласительные билеты доставлены были курьерами – ей в Ливерпуль, ему – в Сан-Франциско.

Поселившись в отеле, знакомясь заново, они вместе поужинали и, выпив вина, отправились на крышу. Рич сказал, что хотел бы взглянуть на шахматный клуб, который, как он слышал, находится где-то в одной из башен. Шахматный клуб из башни переехал, и они его не нашли, зато попали в маленький бар, откуда открылся вид, как из кабины вертолёта, на вечерние горы и длинное заснеженное озеро.

Он спросил, долго ли она добиралась из Англии. Она не ответила. Он решил, что она не расслышала, переспросил. Она сморщила нос, посмотрела так, что теперь понял: не интересно ей говорить о вздоре, о котором все говорят; стало как-то неловко.

Она показала на луч солнца, прорезавший из-за горы белое озеро. Он не понял, спросил:

- Что?

- Красиво, - сказала она. – Розовая полоска на снегу.

- Полоска? Что именно в этом красивого?

Она опять очень мило сморщила нос, не ответила, поняла, он её подзуживает.

- Я слышал, ты искусствоведческий курс в Оксфорде прослушала?

- Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, - проговорила она. – Ещё в русском колледже училась, здесь, в Америке.

У неё было сложно организованное и очень странное лицо, про которое можно сказать лишь то, что оно привлекательно. На улице мимо не пройдёшь. Впрочем, и в детстве она именно этим ему понравилась.

- Вот научи меня, - попросил он. – Полоска солнца на снегу, ты сказала. Объясни, с какой стати работы какого-нибудь Марко Ротко стоят десятки миллионов? Я бы такое, как он, так мне кажется, мог бы малевать по сто метров в день.

Он улыбнулся.

Его улыбка ей понравилась – улыбается не так выучено как все американцы.

Она рассмеялась от удовольствия:

- Ты знаешь Марка Ротко?! Не может быть!.

Это была её тема. Она могла объяснить. Но ей в глубине себя не хотелось ему ничего объяснять. Суть абстрактного искусства, если говорить обобщённо, сказала она скучным голосом, в том, что в этих произведениях нет человека, нет природы, нет предметов, как в традиционной живописи, как ты заметил…

- Но есть то, - она вдруг заговорила с вдохновением, - что является самым главным в жизни – есть эмоции, лишь эмоции, одни эмоции! В чистом виде. Как в музыке, как музыка. Человек, пейзаж, натюрморт – ни к чему на всё это краску переводить. Лишние! Сейчас некоторые так и учат: люди вообще не нужны, ни народы, ни нации… Важен эмоциональный мир, это самая важная сторона в человеке, человечество приближается так к миру духовному, к отрешению от телесного.

- Важнее слов и дел?

- Конечно! - сказала Снежана уверенно. И ему захотелось её поцеловать: сам собою живот втянулся, напрягся. - Эмоции имеют способность закреплять в памяти минувшее, - она не заметила перемены в нём, смотрела на озеро внизу и высокие тёмные ели. – Только эмоции и способны рождать новые значительные смыслы: от избытка сердца глаголют уста, сказано. Слова порождают дела. Дела без эмоций мертвы. Результаты дел в свою очередь порождают новые эмоции.

- И так по кругу?

- Да. Но всё неповторимо и всё имеет свой конец.

- В бессмертии, - вставил слово Рич и опять улыбнулся.

Как физический мужчина он её не заинтересовал, кисти рук, правда, красивы. Но как человек показался симпатичен: не на показ воспитан и вполне остроумен. Почувствовала – она ему физически нравится. И Снежана, слегка захмелев, - в баре они пили коньяк из очень маленьких, напёрсточных стаканчиков, - вдруг решила, что именно поэтому могла бы выйти за него замуж! Хватит бесплодных бурь и ураганов. Совсем бесплодных, совсем. А если вдруг потом всё-таки захочется бурь и ураганов – то вот и хватит, ни к чему!! Как в монастыре учили.

Ричарда всегда влекли особые женщины. Такой ещё не было. И он с мужской эгоистичностью, ещё не поняв, что она уже в нём, решил, что надо бы её по-быстрому взять, тем более вряд ли в Банфе найдётся более интересная женщина.

Он ещё захотел выпить. Она возразила: всё, пора спать. Он выпил и остро почувствовал, что если с ней не скучно под звёздами в башне, то, возможно, не будет скучно и при восходе солнца в его апартаментах. Тем более она в разводе.

Предложение своё он завернул в шутку, доведя Снежану к двери номера. Она улыбнулась и подумала, - и мысль её простая никак не была связана с её улыбкой: начинает как Робб. Интересно, скоро ли замуж начнёт звать?

- Отлично! - сказала она. - Встретим утро вместе! Но на лыжне. Любишь лыжи?.. Вижу по лицу, любишь, но скрываешь, - она рассмеялась. - А зимние велосипеды? Решено, утром катаемся на велосипедах! Умеешь?

- Это не совсем то, что я имел в виду, - иронично взгрустнул Ричард. Но согласился: - Велосипеды так велосипеды, только бы шею не свернуть.

Извилистая дорожка металась вдоль озера; в просветах между зеленью высоких елей виднелись снежные языки в черноте зубчатых скал. Воздух был свеж и резок. Оказалось, он почти не умеет ездить. Подучила – показала, как перескакивать, приподнимая руль, через торчащие из снега древесные корни и камни, как притормаживать на поворотах, чтобы не вылететь с тропинки.

Ричард оказался одет совсем не по погоде. Замёрзли уши и пальцы на руках.

- Замёрз? – сказала она.

- Да, - ответил он.

- У тебя уши побелели.

Она остановила его и растёрла ему уши шерстяной перчаткой.

Отдыхая на скамейке, устроенной на большом валуне, они вновь поспорили – о названии реки их детства. Впрочем, она не стала настаивать, что это была Гвадиана, река в Испании, а он, что – Тичино, река в Италии.

Рассмеялись своей уступчивости.

- Можешь называть меня не Ричард, а Рич, - сказал он. – У тебя есть короткое имя?

- Нет. Есть длинное. Прадед называл меня … Merry Snowflake. Как тебе такое – Весёлой Снежинкой меня называть? Не очень? А короткое – Snezhana. Почему так меня назвал – не сказал, русская тайна. А крестил меня с именем Хлоя.

- Как у тебя всё загадочно и непросто, - с радостной улыбкой, проговорил Рич, понимая, что наверняка сегодня же её возьмёт. - Даже и сложно… Но почему тайна русская? Почему Хлоя? Почему Снежана? Никогда такого не слышал.

- От русского слова «снег» – Снежана. На его родине было много снега. Как и здесь в Канаде. Прадед в России родился. Теперь это Украина, - просто пояснила она, не обращая внимания на его легкомысленно-ироничный настрой, не заражаясь им.

- Буду и я называть тебя Merry Snowflake.

- Ни в коем случае, - ответила она напряжённо. – Это только для самых-самых… близких.

- Как твой муж Роббер Ротшильд?

- Что ты! Робб не знал и никогда не узнает о таких подробностях моей жизни! – Снежана оттолкнулась, на лету ставя ступни на педали. – Что ты! – прибавила она, уносясь с утёса вниз, в прогал меж елей. – Мы опаздываем!

Она удивительно вильнула на велосипеде бёдрами.

Рич подумал, что добьётся её – чего бы это ни стоило!

3. Некоторые аспекты его необыкновенной жизни

Здесь самое место сказать, что жизнь Ивана Глебушона, во всяком случае его личная жизнь, была столь же необычна, того же порядка преисполнена странностей, что и судьбы иных астрономов, считая, скажем, от Клавдия Птолемея, - о предшественниках которого известно меньше, чем о самом Клавдии, - до Николая Козырева, о котором известно многое, но при этом хотелось бы узнать и больше.

Лет десять тому назад Иван влюбился.

Была Света для него прекрасна фигурой, искрила электричеством, замечательна причёской и примечательна лицом. Фамилия – Псова, называл её Светик-Светка (придуманное двойное имя, как ему слышалось, гармонично сочеталось в нём с той лихорадочной нежностью, которую он к ней испытывал). Светлана Псова была студенткой биофака, он – студентом физтеха. В её фамилии была музыка светил из древнего манускрипта «Альмагест», содержащего описание созвездия «Пёс». Она же фамилию свою ненавидела, ругала отца, что не взял фамилию матери, мечтала от неё избавится.

«Мог бы ты, - словно бы в шутку сказала она, - если точно лихорадочно любишь, совершить подвиг?» Она не была романтической девушкой, знала, откуда деньги берутся, книгам предпочитала сериалы, письмам – смайлики, но вот отчего-то в голову взбрело – о подвиге заговорила. «А что, можно попробовать! - Глебушону стало интересно. – Что именно совершать будем?» Светик-Светка задумалась: «А вот можешь… Чтобы такое придумать?! Можешь перебежать здесь улицу?!» Они были на университетской экскурсии в Москве и, оторвавшись ото всех, стояли напротив высотного здания со шпилем, похожего на сталагмит, изображённый художником-кубистом. В их планах было: перекус в Макдоналдсе, который таился где-то за сталагмитом, и прогулка по знаменитому Арбату до Красной площади. Бежать предстояло через Смоленский бульвар – через дугу Садового Кольца. «Легко!» - ответил он. Воздушное словечко «легко» было в ходу. И он, ликуя, ускакал по ступенькам в неоновое свечение подземного перехода. Через пару минут Глебушон уже махал ей телефоном с противоположной стороны, подпрыгнув, чтобы она увидела. Машины между ними неслись, словно б бешеные в сомнамбулическом сне. «Так не честно! – смеялась она в телефон. - Нужно по поверхности!.. Ну да ладно, подвиг зачётный!» Последних слов Глебушон не расслышал, потому что на словах по поверхности, посмотрел в одну сторону, глянул в другую и ринулся поперёк потока, обскакивая капоты, отстраняясь, уклоняясь от торчащих зеркал, притормаживая перед бамперами. На разделительной полосе, одолев половину бульвара, глянул на неё. Светик-Светка стояла, закрыв лицо ладонями, ожидая ужасного – перелома черепных костей, выбитых наружу мозгов и вывернутых рёбер. Ему повезло, лавина сама собой вдруг замедлилась, залипла, уткнувшись где-то в светофор. Глебушон обнял её. Обхватил. Она целовала ему лицо куда попало, плакала и смеялась.

«Вот и всё. Подвиг зачётный?» – «Зачётный!»

Вытирая мокрое лицо о его плечо, чувствуя его всего и узкие его нежно-страстные ладони на спине, предложила: поехали в гостиницу, пока все на экскурсии? И тут слева засвиристело пронзительно: полицейский топал к ним, не выпуская свистка из губ. Оказалось, нужно платить штраф. Денег лишних не было. Глебушон взялся остроумно, как ему казалось, спорить; для неё старался: Светик-Светка была восторженный зритель. Глебушон стал со значительным видом доказывать, что нигде не написано, что переход и перебег запрещены. На берегах рек пишут: «Купание запрещено». Это понятно. Или про собак на газоне. «Перестань!» - попросила она. Ей очень не понравилось, что Глебушон не смог красиво, как в кино, отделаться от полиции – сунуть купюру свистуну в карман, чтобы тот заткнулся и сделал граблей под козырёк. Подошёл второй полицейский, много старше первого. Глебушон сник, потопал в их окружении с ними, куда велено было, сказал ей: «Едь в гостинцу. У меня денег нет, скоро отпустят». Она стояла, соображая, что же делать. И вдруг вскрикнула, увидев, как Глебушон, вырвав локоть из руки полицейского, двинулся вглубь автомобильной лавины, гудящей, жуткой, визжащей. Старший полицейский что-то лениво говорил в рацию, молодой побежал к ступенькам перехода, чуть не сбив её. Светик удержалась на ногах, крикнула: «Куртка, куртка!!» Глебушон понял: слишком приметная куртка на нём, со звёздами; стянул на бегу, в комок смотал.

Потом они слушали песни около памятника Окуджаве, подпевали: «Часовые любви по Арбату идут…». Когда Иван вдруг взволнованно спросил, она с радостным смехом тут же у памятника согласилась выйти за него замуж. Он повёл её в планетарий, в котором сто лет мечтал побывать. Ночью в холе на диване, изнемогая от истомы и болей, Иван долго её целовал, ничего не умея и не решаясь на главное. Она, устав от его глупости, вдруг грубо сказала «Хватит! Ничего уже не хочу. Ты слабак. Найди мне сигарету!» Он оскорбился, словно б его, как уличного пса, приласкав, бахнули палкой по ушам.

В поезде ехали в разных концах вагона. Когда начались занятия, он несколько раз видел её с вихлястым пареньком; подсказали: «Миша, якобы друг детства». Иван замкнулся на учёбе. Перед Новым годом Света прислала смешную открытку со снеговиком и с пожеланием богатырской силы. Он позвонил. Они встретились. Сидели в предновогоднем кафе. Света с надрывом стала объяснять, что он бесчувственный как дерево, потому что не смог даже понять её, что она специально попадалась ему на глаза с Мишей, чтобы он приревновал. А он – бесчувственная мумия, как камень, как голограмма!! Иван чувствовал свою вину во всём. Такое с ним вообще часто случалось. При этом он вдруг как-то перестал называть её двойным именем. Просто «Света» звучало гармоничней и без внутренней лихорадки. Посидев в кафе, погуляв по городу, вдруг оказались перед дверьми Дворца бракосочетаний. Для Глебушона совершенно неожиданно. Она как-то странно рассмеялась: «Ну, ты и хитёр бобёр, наверное, и паспорт с собой?» – «С собой», - ответил он. И они написали заявление на регистрацию брака. Света писала, у неё почерк красивый.

Через два месяца мутно-жизнерадостной суеты с подготовкой было покончено: золотые кольца куплены, изящное платье – белое с розовым отливом – сшито, банкетный зал в «Чайке» – заказан. Взошло солнце над днём их свадьбы – пятница; на следующий день, в субботу, в церкви Рождества Христова назначено было венчание.

Родственники и некоторые друзья-приятели-подруги уже тёрлись у стен загса, кто-то стоял на просторном крыльце, вдаль, в строну бульвара Шевченко поглядывали. Приближался час регистрации. Вот уже и Света подъехала с наилучшей подругой. Телефон его отбивался фразой: «Абонент находится вне зоны действия сети». Встретил её вихлястый Миша во всём чёрном и на чёрной своей машине. По-злодейски шепнул, что ещё не поздно, что он всё простит, на что она пробормотала, глядя с улыбкой по сторонам: «Не морочь голову. Нечего прощать. С Иваном ничего не было. Но скоро будет, не дури!». Через пятнадцать минут Света и её родители уже откровенно волновались. А ещё через полчаса она рыдала в туалете в обществе подруги, выкуривая третью сигарету подряд. Телефон Ивана, словно б для разнообразия, стал выдавать фразу: «Абонент временно недоступен, перезвоните позже».

«Он сбежал, он сбежал! – твердила Света, всхлипывая и пуская дым. – Вот козёл. Мы с ним по «Ретро» вчера дурацкий фильм смотрели – «Женитьба», там женишок, тупой гоблин, когда карета свадебная у ворот стояла-аа… в день венчания в окно убежа-аал! А Иван смеялся-аа…» В туалет заглянул Миша, шепнул: «Кони вороные ждут тебя, бежим!» И она почти неожиданно для себя бросилась к нему на грудь, не выпустив сигарету из размазанных губ. Миша, подобрав жёсткий шлейф, смяв платье, подхватил её, понёс, чувствуя плечом, что сигарета прожигает траурный его пиджак. Он усадил Свету на переднее сидение, объявил в окно наружу: «Росписи, звиняйте, господа-панове, не будет, свадьба и ресторан, звиняйте, отменяются». Он скомандовал себе: «Вперёд!». Светлана успела крикнуть в окно: «Мама, папа, простите! Иван – ужасный козёл!!» Чёрная машина рванула с визгом с места так, что траурные воздушные шары оторвались и ещё с десяток метров летели следом, кружась в пыли.

Иван попал в чужой жизненный водоворот, как в иное пространство, как на иную планету, и там застрял, как водится в таких случаях, ничего не понимая вокруг.

За сорок минут до регистрации – наряженный в серый новенький немецкий костюм, присланный ему в подарок коллегой из Мюнхена, – он свеженьким вышел из парикмахерской и уселся в поджидавшее его такси. Езды до загса было минут пятнадцати минут, и то, если подолгу стоять на каждом светофоре. Около рынка на Ярославской Иван попросил: «Притормози, друг, цветы возьму». У тёток, торговавших с ног, ничего подходящего не нашёл, что могло бы вызвать в душе невесты волнение; ему такого хотелось! В глубинах рынка он помнил магазинчик «Глория» с изображением красочного букета. Отобрав семь роз, разнообразно приоткрывающих свои бутоны, страстно приоткрывающих, заспешил к такси. В душе в тот момент кольнула тревога. Прокручивая события в обратном порядке, он вспомнит и об этом, решит: было, было предчувствие! Выбираясь из рыночной толчет через коридоры и туннели из палаток, магазинчиков, прилавков, угодил в тупик. Поняв, что заблудился, услышал хмельной женский голос: «Моло-адой человек!..» Женщина в расшитом петухами переднике и с накрашенным лицом стояла на крылечке пристройки, пытаясь закрыть дверной шпингалет, привстав на цыпочки. «Помо-агите!» - попросила она. Иван сообразил: роста не хватает. «Момент, мадам!», - сказал он. Передав хмельной женщине букет, он вступил в чёрный сумрак хибары, собираясь притянуть узкую створку и втолкнуть затвор шпингалета в паз. В этот момент его ударили кулаком в загривок с такой силой и ловкостью, что он тут же утратил способность держаться на ногах. Обе створки захлопнулась, мелькнули какие-то огни. Ивана подхватили за подмышки, как куклу, очень сильные руки, поволокли по ступенькам вниз. Только бы свадебные ботинки не потерять, по-хозяйски подумал он и стал задыхаться. Он пробовал вырваться, пытаясь встать на ноги, и не мог; попытался крикнуть – не получилось. Крепкие руки расцепились, Иван, наконец, глубоко вдохнул. Под ним был бетонный пол. Откуда-то пришёл неприятный голос: «Ну шо?!». Над головой спокойно ответили: «Скажи берёзе, чувак в кондиции». - «Берёза на Казбете», - был ответ. - «А ракета?..» Слушая невероятный разговор, Иван решил объяснить, что случилась ошибка, что он бы хотел разобраться, что если его на органы, то этого нельзя, он переболел гепатитом. Но сумел лишь издать звук «э!». Перед глазами во мраке проплыла тень, за ухом возникла боль, словно бы от удара иглой, и он потерялся во времени. Очнулся Иван в кромешной темноте на холодном бетоне; чудовищно болела голова; повернулся на бок, всё в теле ныло, каждая кость, мышца, жила. Ощупал вокруг себя грязный пол (конец мюнхенскому костюму), барсетки с телефоном нигде не было. Значит, ограбление? Но зачем держать взаперти? Иван с усилием поднялся, принялся водить вокруг себя руками, сделал полшага вперёд, ещё полшага, наткнулся на сырую кирпичную стену. Двинулся вдоль, нашёл разбитый выключатель, тряхнуло током, и он запнулся о какие-то доски. Конец штиблетам. Обнаружил дверь, постучал – сначала робко, потом громко. Сверху услышал спокойный голос: «Сиди тихо, не мешай людям отдыхать». Было ясно, его жизнь для обладателя столь спокойного голоса не стоит ничего. Послышалась музыка, несколько человек пели «Владимирский централ, ветер северный…». Хлопнула дверь вверху, оборвалась песня. Ясно, его похитили. Это факт. Очевидно, по недоразумению. Да, и это факт. Третье – он в подвале, из которого самостоятельно не выбраться. Вывод: надо сохранить силы и не подхватить воспаления лёгких. Главное – не унывать, ведь не на органы же его похитили! Хотя… Он попытался себя развеселить, выстроив улыбку – подперев и вытянув вверх уголки рта пальцами, сказал: «Вот такая она первая брачная ночь, Света!» Немного помогло. Он был человеком церковным и стал молиться; прилёг на занозистые доски, сваленные у стены, задремал. Мучаясь во сне от холода, страхов и болей, он засыпал и просыпался, и опять засыпал. Вдруг дверь с длинным стоном открылась, резанул свет фонаря. «Не смотреть и молчать», - приказал спокойный голос. На голову надели пластиковый и приказали: «Держи ручки, а то придётся голову скотчем заматывать, оно ни к чему». Иван ухватился за ручки. Придерживая его за локоть, широкая сильная ладонь повела его вверх по ступенькам. Стало вдруг светло. Значит, утро. На пакете изнутри прочилась реклама магазина «АТБ». Прошли каким-то коридором, в котором пахло сахаром. Незримая рука вела его в тихом светлом пространстве. Лязгнул замок, вышли на воздух. «Не упади, - велел голос, - переступи, тут траншея». Он переступил. Свернули за угол, рядом промчалась тяжёлая машина, обдало выхлопным газом. Рука усадила Ивана на плоскую металлическую скамейку. Голос велел: «Расследования, Ваня Глебушон, не проводи и считай сегодняшний день вторым своим днём рождения. Пакет не снимай, подъедет троллейбус – садись в него, ехай домой». Шаги спокойного человека удалились. Иван сдёрнул пакет, глубоко вздохнул. Барсетка лежала на скамейке рядом, колец и денег внутри не было, но был телефон. Набрал Свету. Ответил Миша: «О, женишок обозначился! Докладываю, ты жёстко опоздал на свою первую брачную ночь. Но она состоялась! Светлана передаёт тебе, что ты, извини, козёл, просит её не беспокоить». – «Врёшь, собака, - не поверил Иван. – Дай ей трубку». – «Она спит!». Глебушон тут же услышал её голос: «Я всего этого, Ваня, тебе никогда не прощу. Никогда-никогда! Видеть тебя не хочу. Даже в гробу!»

Он первым отключил телефон и сказал три слова, которые хотел сказать: «Знаешь, меня похитили». Услышал воробей, сидевший на ветке пыльного куста, сочувственно чирикнул.

Годами пытался узнать «что это было?» Почти сразу нашёл нужную будку, это была пристройка к шашлычной «Заходи, не бойся!» Хозяин кафе уверенно поведал, что пристройка к нему отношения не имеет, лет десять закрыта на два замка и железную перекладину! Действительно два замка и перекладина. Дядька даже ногой дверь пнул: «Так и хочется замки сорвать. Очень бы мне помещение пригодилось!»

В соседних палатках Иван расспрашивал о пристройке и о женщине, описывал её расшитый передник. Все кривились: «А я знаю?» Никто ничего не знал. Летом шашлычная с хулиганским названием и плакатом на выходе «Выходи – не плачь!» сгорела. В руинах пожарища он отыскивал вход в подвал, в котором провёл свадебную ночь, и не нашёл: подвала не было! Тогда и сообразил: пристройка не та! Нашёл другую, похожую. Но и там никто ничем не помог. Загадка оставалась загадкой. Тайна – тайной. Так и жил.