Снег, кровь и монстры - 3

Это была не сирена и не гудок, а какой-то вселенский ор. Резкий, протяжный, гнетущий вой, изверженный из ада тысячью глотками. Отравленными иглами он летел со всех сторон и впивался в уши, в мозг. Андрей инстинктивно сжался, испытывая нестерпимую головную боль. Веки задрожали, он силился их открыть. Понял, что неимоверно слаб.

Мокрая тряпка с чавканьем шлепнулась на лицо, на его трепещущие веки. Андрей скривился, зажмурился. В нос ударил прелый, мокрый запах. Протяжный вой не прекращался, заставлял в страхе метаться мысли, сталкиваться и перемешиваться.

Слабый, дрожащей рукой Андрей потянулся к лицу. Краем сознания ощутил твердь и прохладу под левым боком. Сжал мокрую тряпку, потянул вниз. Нарастающее беспокойство и страх забирали все больше места в сознание.

- Не надо, - послышался резкий голос, пробившийся сквозь сирену, словно вилы через спрессованный мат соломы.

Андрей не остановился. Оставляя мокрый прохладный след на коже, тряпка сползла с глаз, с носа, и тут же резкий, едкий то ли газ, то ли запах перехватил горло. Вой из преисподней продолжал забиваться под череп и рвать мысли. От него пухла голова, как от водянки. Андрей затаил дыхание, приоткрыл веки. Сквозь вертикальные прутья увидел сумрачное, просторное помещение, с высокой крышей, под которой на длинных держателях крепились тусклые светильники. Они освещали середину строения с бетонным полом, с металлическими нагромождениями вдоль стен. Мрак по углам надежно скрывал свои тайны и не позволял сложить полную картину помещения.

Расколотый, раздробленный воем из преисподней Андре осмотрелся. Он находился в камере примерно, три на три метра. Ни Макса, ни кого другого в ней не было, но кто-то был в соседних - справа и слева. Защипало, как от лука глаза, они заслезились, картинка потекла. Андрей зажмурился.

- Накройся тряпкой, - громкий голос справа.

Андрей повернулся, увидел темный смазанный силуэт... Глаза защипало сильнее. Попробовал вдохнуть - спазм снова сжал горло. Он накрыл лицо сырой тряпкой, придавил ее пальцами к губам, втянул прелый, влажный воздух.

Потом он дважды пробовал убирать тряпку, напоминающую ароматом половую, и дважды горько жалел об этом. В последний раз едкая аэрозоль вызвала долгий, бронхитный кашель.

Оглушающая, взламывающая череп сирена все выла и выла. Десять, пятнадцать минут, полчаса, час, — Андрей не мог сказать точно, но, в конце концов, она заткнулась. Некоторое время в ушах еще стоял вой и вибрировали кости черепа. Затем в звенящую тишину вкрались грубые мужские голоса. Лязг металла, холодное эхо просторного помещения, щелчок. Эти звуки сложно ассоциировать с чем-нибудь иным, как удар решетчатой двери камеры в раму – резкий, с короткой вибрацией, со стуком защелки в приемном отверстии. Он въелся в память с «Лампы Аладдина» и, наверное, останется с ним на всю оставшуюся жизнь.

Андрей с опаской отнял от лица тряпку, сделал вдох, другой. Удушливый запах ощущался, но уже не такой резкий и ядовитый. Внимательнее осмотрелся. Искал взглядом сына в соседних камерах. Задержался на клетях у противоположной стены. В них содержались взрослые, старые, но не одного ребенка или подростка. Сверху обнаружился второй этаж с ограждением и площадкой, по которой прохаживались две человеческие фигуры. Кольца очков, бачки противогазов, оружие тускло поблескивали в блеклом свете.

«Все же они нас заполучили», - Андрей приподнялся на локте, сосредоточил внимание на темном силуэте в соседней камере. Человек с чалмой на голове, с замотанным лицом, одной рукой держался за прут, другой прижимал край ткани к губам и сквозь щель в складках смотрел на него.

- Эй, - заговорил он, едва поймал на себе взгляд Андрея. - Ты как? - голос его звучал придушенно тихо. - Я уже думал ты покойник.

- Пронесло, - просипел Андрей слабо, морщась от мерзкого запаха и першения в горле, - поднялся на четвереньки и пополз к прутьям, разделяющим камеры. Ноги, руки простреливала резкая травматическая боль.

- Со мной был мальчик, - заговорил он, усаживаясь у решетки, - ты не знаешь, где он? Четырнадцать лет маль…, - Андрей закашлялся, ощущая резь в горле.

- Малолеток и баб держат в другом «хозе», называется «Синий дом», а наш «железный». Что с тобой случилось? Как сюда угораздило? - мужчина осторожно отстранил руку с тряпкой от лица, потянул носом.

- Да, как: ехал с сыном на снежике, - стенал Андрей, преодолевая спазм в горле и боль в ногах – они терзали его больше всего, - в узком месте нас остановили, дали по баш…, - Андрей хрипло закашлялся, затем заговорил вновь. - по башке и вот я здесь. Это что за место? – спрашивал он шепотом и одновременно осматривал себя. На нем была не его куртка, грязная, с оторванным карманом, больше на размер, от нее пахло чужим телом. Под курткой, вместо теплой байковой рубахи с начесом, черная, тоже грязная, с запахом заскорузлого пота футболка. На ногах разбитые ботинки. Лишь брюки и носки остались собственные. Он снял куртку. Руки были исцарапаны и исколоты. Вокруг парных дырочек кожа вздулась и воспалилась. Затем стянул футболку: торс, шея оказались неповрежденными, впрочем, как и голова. "Шлем и броник", - сообразил Андрей. Нисколько не смущаясь посторонних глаз, спустил брюки. Соизмеряясь со своими ощущениями и воспоминаниями, с содроганием приготовился увидеть истерзанную, с вырванными кусками плоть. Слава богу. Почти как на руках – множественные проколы с отеками и покраснениями.

- Эко тебя истыкали. Это чем они тебя так?

- Херня, - отмахнулся Андрей, натягивая брюки и застегивая пуговицы на поясе. Хотели знать, куда и откуда еду. С какой целью и все такое. Как тебя звать? – Андрей надел футболку, посмотрел на соседа: простоватый лицом, обросший прямыми соломенного цвета волосами, светлобородый, с шишковатым носом, с отмороженными, покрытыми капиллярной сеткой щеками, с карими, не злыми глазами, в грязной куртке, широкоплечий. Почему-то глядя на него, на язык к Андрею сразу прыгнуло словечко «тракторист». Такой собирательный образ землепашца.

- Стас, но все зовут «Настоящий мужик», а чтобы коротко кличут Рудей.

- Взялся за рудь – скажи что-нибудь, - Андрей улыбнулся ироничным комментариям и удивляясь своему экспромту: «Надо же юморю. Значит, не так мне хреново, как ощущается». Андрей вдруг заопасался, что сосед может обидеться и источник информации, так сейчас ему нужный, схлопнется.

- А тебя как? - поинтересовался сосед.

- Андрей.

- Держи, кхе-кхе бодрей, - скрытая бородой улыбка, зашевелила русые кущи, сузила не злые глаза, сморщила в уголках «гусиные лапки», что немедленно расположило Андрея. Он ухмыльнулся:

- Вот и спелись. Все же, что за Мордор кругом и те орки с пухами? – Андрей подбородком указал на вооруженных охранников, которые не спешили снимать противогазы.

Сосед посерьезнел, голос его загрубел, сделался глухим:

- «Кровавая помпа» этот Мордор называется. Всех, кого видишь в клетках – корм для него, - взглядом Рудя устремился куда-то под крышу. Андрей обернулся, проследил направление его глаз. Под двускатным сводом в загустевшей, кромешной темноте ничего не разглядел.

- Видишь? – прошептал сосед.

- Нет.

- Лучше смотри.

Андрей на четвереньках подполз к решетке, отгораживающей его от центряка, ухватился за железные прутья, поднялся на колени и, напрягая зрение, пристально вгляделся в подкрышный мрак. Не сразу, где-то через минуту, когда глаза привыкли к темноте, вроде бы проступили линии, контуры. Да, там определенно что-то было. И как будто шевелилось. Вернее, неспешно сгибались и разгибались два шарнирных жернова. Чуть ниже угадывались ровные горизонтальные линии еще одного яруса из металлоконструкций. Лестница на боку – это ограждения. Светлые пятнышки друг за другом, снизу вверх в линию – цепь, догадался Андрей. Она тянулась с третьего этажа в темень к шевелящимся палкам.

- Что там? – спросил Андрей, вернувшись к собеседнику и кивая на нечто под крышей.

- Клопоид, - засипел Рудя еще тише. – Чувствуешь вонь? Это его ферменты. Если не закупориться можно травануться нехило так. Его Гном ширяет пикой, когда там, наверху, - сосед закатил глаза к бровям, - какой-нибудь мутант приближается. Наблюдатель дает сигнал Гному, тот тычет. Клоп выделяет от боли или от чего-то там, мерзкий запах как скунс. Это его такой защитный механизм. Но прежде чем пихать, Гном врубает сирену, чтобы вертухаи натянули противогазы, а у кого нет схавались в тряпки. И то, здеся в ангаре только осадочек, основное травилово наверху. Клоп ведь что, он каким-то образом провалился мордой в ангар, а жопа с трубкой наверху осталась. Когда застрял, сектосы поначалу его пробовали прикончить. А когда тот их газом или чем там окучил, смекнули. Надыбали где-то химзу с презиками, покрепче прикрутили скотинку – чтобы не убёгла, стреножили, оставили только хваталки – твари ведь питаться надо. И вот когда мутантская сволочь типа осьминожки или паука приближается, Гном получает сигнал, ширяет клопа, тот выделяет облако ядовитой гадости. Нежданчик отваливает, а клопоида награждают печеньками, то бишь нами. Могуч проводит обряд «кровавая помпа». Сектосы молятся на клопчика. Культом он у них стал. Устраивают мессы, крестные или как там у них называется, ходы. Делают жертвоприношения. Скоро придет верховный, прочтет молитву и скормят кого-нибудь из первоочередников - первачей, так сказать. Они на той стороне, - Рудя кивнул на ряд решеток напротив. – Там больные, старики да калеки. Остальные копают тропки. Завтра утром вертухаи поведут нас на работу сам…

Рудя недоговорил. Из-под крыши грянула органная музыка. Сильная, на высокой ноте, она ударила по ушам, завибрировала за грудиной.

- Сектосы, - проорал Рудя, - делай как я, - накрыл голову курткой и в поклоне уткнулся лбом в пол, высоко задирая зад в грязных синтепоновых штанищах, с белым клоком наполнителя, торчащим из дыру.

Глядя на него и на повсеместное шевеление в камерах, где заключенные замирали в поклоне с накрытыми головами, Андрей положил тряпку себе на затылок и уткнулся лбом в скрещенные кисти. В кислой сырой темноте он подумал: «Что за хрень здесь творится? Куда люди катятся? Неужели ничего не могут изобрести лучше, чем убивать, ловить, подчинять себе подобных?». Уступая безмерному любопытству, приподнял край тряпки, взглянул в узкую щель на происходящую дикость.

Во главе процессии с длинным крестом, сколоченным из дерева и украшенным письменами, с насаженным на него тремя черепами на оконечности перекладин, шествовал пузатый, покрытый красным бархатным знаменем, вероятно, комсомольским из какого-нибудь музея - с желтыми висюльками по канту и фрагментами лика вождя революции. Голову верховного жреца скрывал черный капюшон, из-под которого торчал, словно пятак свиного рыла, бочок противогаза. Что-то неразборчивое, глухое он бубнил под резиной, время от времени останавливался, поднимал крест с черепами и громко возвещал:

- Прах к праху! Жизнь за жизнь! – звучало, словно из закупоренной бочки.

Следовавшая за ним разномастная безлико-противогазная группа из двенадцати – пятнадцати фанатиков недружным глухим зарезиновым хором повторяла заклятья. В противогазах различных модификаций они выглядели как инопланетные животные. Кто с хоботом, с клоками волос, торчащими плешивой шерстью из-под лямок наголовника, кто в гладкой резине, словно безкожий череп с мордой, застрявшей в консервной банке, кто черный с огромными глазищами из металлической обводки, кто в сталкерском «хомяке»... В общем, кто, на что горазд.

«Наверное, - с содроганием Андрей объяснял себе происходящее, - это всегда было в нас, сидело где-то глубоко погребенное под плитой морали, под культурными стенами и божественной крышей. Теперь другие псалмы читают. Господи, прости нам грехи наши. Спаси и сохрани».

Когда неспешная, шаркающая процессия чинно проходила мимо клетки Андрея, он разглядел, что последние два дюжих мужика в ГП-7 с боковыми банками, обнаженные по пояс, обернутые, как и лидер культа в красные полотнища только без желтых висюлек, в юфтевых сапогах под руки волокли какого-то драного, худющего человечка. Тот был без чувств, о чем свидетельствовала безвольно болтающаяся на тонкой шее косматая голова, а тощие руки, за которые его держали подмастерье, заведены далеко за спину и согнуты в локтях, словно ощипанные крылья курицы. Сбитые ботинки на веревочных ногах волочились по влажному полу, оставляя за собой две сухие параллельные полосы.

- Прах к праху! Жизнь за жизнь! – вновь возвысился Могуч и недружное глухое бормотание следом. Крест с черепами подпрыгнул вверх, процессия остановилась возле цепи с ремнями. Андрей не заметил, когда ее спустили. Тусклый свет светодиодных ламп проливался на толпу людей, которая неспешно, шаркая, выстраивалась вокруг цепи. Под бубнеж жреца и периодическое вскидывание креста, толпа расступилась. Воцарилась жуткая, гнетущая тишина, которая возникает перед ожиданием страшной трагедией, когда все знают, что произойдет, но никто не смеет этому помешать. В этой предгибельной тишине, разбавляемой невнятной заунывной молитвой, жертву подтащили к цепи. Продолжая с замиранием в сердце наблюдать, Андрей не мог определить, мертв ли бедняга или под транквилизаторами?

Его, безвольного, перетекающего, положили на пол лицом вниз, затем рядом, позвякивая цепью, расстелили ремни. Перекатили мужчину на них. В смиренном молчании палачи умело, без суеты застегнули на нем сбрую. После чего пятясь, отошли и встали в круг к понурым бормочущим фанатикам. Их глухие голоса сливались в мрачный гул, который скорбной тенью тянулся за усиливающимся воем жреца. Вместе с этим откуда-то сверху послышался трещотный перестук, и цепь стала натягиваться. Сначала поднялись над полом безвольные плечи, за ними голова и дальше остальное хлипкое в грязных лохмотьях тело. Постепенно под ровный перебор стопора цепь подтягивала агнца к крыше. Сдавленные резиновыми масками голос жреца и паствы нарастал. Головы сектантов поднимались вместе с телом, словно их глаза нитями через слепые стекла противогазов были соединены с жертвой.

Чтобы увидеть больше, Андрею пришлось выше приподнять край тряпки. Он сразу это заметил. Жернова в сумраке двигались быстрее прежнего. Ему не верилось, что эти тонкие палки с крючками на концах - лапы гигантского насекомого. Отметил, что с приближением бедолаги под металлический стук и завывания секты, они заметно ускорились и как будто удлинились.

В какой-то момент, когда до тела оставалось метр – полтора, лапы выпрямились, схватили жертву и утянули во мрак. Вой достиг максимального экстазного регистра. Раздался хруст, словно сломали тбедренную кость. На задранные резиновые морды, на воздетые руки жреца, на полотнища, на плечи пролилась кровь. А следом Андрей не мог точно сказать, сознание ли озвучило, на самом ли деле - он различил едва слышимое сосущее хлюпанье. Словно в опустевшем стакане кто-то продолжал втягивать через соломинку остатки коктейля.

Они уже визжали и тряслись, переступали с ноги на ногу и козлячили, как одержимые бесами, то опуская, то вскидывая резиновые маски с бочками-опухолями, с гофрированными шлангами-хоботами в тупом исступлении под кровавым дождем. Безумие длилось минут пять, после чего вой и всхлипывания постепенно стихли. Процессия вяло, словно обессилившая, выжатая выстроилась за жрецом в неровную шеренгу, побрела под невнятное бормотание на выход мокрой красной собакой.

При всем при этом Андрей отметил, что два вооруженных охранника в противогазах на верхнем ярусе никуда не делись. Они смотрели на происходящее, не выпуская из рук оружие, контролировали порядок внизу. «В том числе, - подумал Андрей, - все ли клеточники натянули на бошки тряпки и мордами в пол».

От автора