Снежный Путь к Иерусалиму

Ветер в Исландии — это не просто погода. Это хозяин. Он режет лицо мелкими иглами ледяной пыли, гудит в ушах целыми днями и выжимает из земли всё, кроме самой крепкой, упрямой жизни.
Хеймир, сидя на склоне холма, чувствовал этот ветер кожей. Он был одет в грубую тунику из овечьей шерсти, поверх — плащ из тюленьей шкуры мехом внутрь. Одежда была прочной, пахла дымом и жиром, но ветер всё равно находил щели, чтобы добраться до тела.
Перед ним, у подножия холма, расстилалась его ферма. Небольшой дерновый дом, похожий на бугор, выросший из земли, с крышей из дёрна, где летом росла трава. Рядом — загон для овец, сложенный из чёрного вулканического камня. Дымок из отверстия в крыше дома тянулся к свинцовому небу тонкой серой нитью. Всё было серым, бурым, чёрным. Цвета Исландии в конце лета.
В руках Хеймир держал кусок корявого дерева и нож. Он медленно, без особой мысли, снимал стружку за стружкой. Он не собирался вырезать ничего конкретного. Просто движение рук успокаивало, отгоняло мысли.
Мысли были об одном. Об отце.
Эйнар Сильный. Все его так звали. Невысокий, но широкий в плечах, как медведь. Его руки, шершавые от канатов и соли, могли и построить лодку, и нежно поправить упряжь на шее лошади. Три недели назад он вышел в море на своей лодке-кнарре — широкой, крепкой, чтобы проверить сети. Хеймир должен был идти с ним.
«Прибереги дрова, сын, — сказал отец. — Нам на зиму нужно много. А сети я и один проверю».
Хеймир видел тёмную полосу на горизонте. Чувствовал, как ветер меняется с ровного на порывистый. Он почувствовал это в костях. Но он промолчал. Отец был упрям, а дров и правда было мало. Он кивнул и пошёл к лесу у фьорда.
Шторм налетел стремительно, как разъярённый великан. Когда Хеймир, бросив поленья, прибежал к берегу, он увидел только бурлящую, белую от пены воду и низкие тучи, рвущиеся в клочья. Лодки не было.
Тело отца нашли через два дня на другом берегу фьорда. Оно было холодным, синим и чужим.
С тех пор тишина в доме стала другой. Она стала густой, тяжёлой, как вода в глубине. В ней не было голоса Эйнара, его смеха, его рассказов о старых временах. Мать, Гудрун, молча готовила еду и смотрела в огонь. А младший брат, Асгейр, будто зажёгся изнутри странным, тревожным огнём. Он говорил о Бергене, о далёких странах, куда ходят корабли. О том, что здесь, на краю света, нет жизни, есть только выживание.
Хеймир отложил нож и дерево. Он сжал руки в кулаки. Они были сильными, натруженными, в ссадинах и старых мозолях. Руками, которые могли рубить лес, строить забор, доить корову. Но они не смогли удержать отца. Не смогли даже открыть рот, чтобы предупредить.
Это и был его грех. Не действие, а бездействие. Тишина в тот миг, когда нужно было кричать.
Он поднял голову и посмотрел на тропу, ведущую к их дому. По ней спускался Асгейр. Он шёл быстро, размашисто, его светлые волосы развевались из-под шапки. В руках он нёс не охапку дров или ведро с водой, а какой-то пёстрый клочок ткани.
Хеймир! — крикнул Асгейр, ещё не дойдя. Его голос был полон возбуждения. — На тинге! В Альтинге! Там человек! Из-за моря!Хеймир медленно поднялся. Колени заныли от долгого сидения на холодной земле.
Какой человек? Купец? — спросил он без особого интереса. Купцы из Норвегии привозили зерно, железо, иногда вино, и увозили шерсть, ворвань (жидкий тюлений жир для ламп), шкуры.Нет! Лучше! — Асгейр запыхано подбежал. Его щёки горели. — Монах! Настоящий! Он говорит о… о войне за Бога! О походе на край света! И о прощении! О том, что все грехи стираются, если пойти!Асгейр развернул ткань. Это был грубый льняной платок, но на нём был нашит из красной материи крест. Кривой, неровный, но яркий, как кровь на снегу.
Где ты это взял? — голос Хеймира стал жёстким.Мне дали! За дрова. Мальчишка из семьи с юга менял. Он говорит, все теперь это носят, кто хочет идти. Смотри! — Асгейр прижал платок с крестом к своей груди. — Говорят, там, на юге, солнце такое, что греет даже кости. Там растут деревья со сладкими плодами прямо на ветках. А города… они выше наших гор! Из камня!Хеймир смотрел на горящие глаза брата, на этот дурацкий красный крест на его груди. И внутри него что-но сжалось в холодный, твёрдый комок. Это было не просто любопытство. Это было желание сбежать. От этого холода, от этой тоски, от памяти об отце, которая висела над их домом, как тень.
Солнце, которое жарит, тоже может спалить, — тихо сказал Хеймир. — А камни высоких гор — они холодные и мёртвые. Грехи… — он отвернулся, снова глядя на свой дом, на дымок, на загон. — Грехи не стираются по приказу чужого человека из-за моря, Асгейр. Они остаются с тобой. Как шрам. Их нужно носить. Каждый день.Ты просто боишься! — выпалил Асгейр. Его лицо исказила обида. — Боишься уйти отсюда! Боишься, что мир больше, чем этот клочок земли и это проклятое море!Хеймир резко обернулся. В его глазах вспыхнуло что-то такое, от чего Асгейр отступил на шаг.
Я боюсь безрассудства, которое оставляет других подыхать на холодном берегу, — проговорил Хеймир так тихо, что слова едва было слышно сквозь ветер. — Возвращайся домой. Матери нужна помощь.Он повернулся и пошёл вниз, к ферме, не оглядываясь. За спиной он чувствовал взгляд брата, полный злости и непонятой жажды. И на шее у него, под туникой, на кожаном шнурке, лежал его собственный амулет. Не крест. Старый, потемневший от времени Мьёльнир — молот Тора, вырезанный из китового зуба его дедом. Символ защиты, силы и долга перед своим родом, перед своей землёй.
А на горизонте, над тёмными водами фьорда, снова сгущались тучи.
Глава 2
Дом встретил их запахом тушёной баранины и дыма. Гудрун, мать, двигалась у очага — невысокая, крепкая женщина, чьё лицо, когда-то красивое, теперь было изрезано морщинами, как высохшая речная глина. Она молча кивнула сыновьям.
Асгейр, всё ещё пылая, бросил свою шапку на лавку.Мама, ты слышала? На тинге монах!— Слышала, — коротко ответила Гудрун, помешивая похлёбку железным ковшом. — Говорят, у него язык сладкий, как мёд, и пустой, как бочка после зимы. Садись, ешь.Хеймир снял плащ, повесил его на колышек у двери, чтобы шкура просохла. Он сел за грубый деревянный стол, чувствуя усталость во всём теле. Еда была простой: похлёбка с кусками мяса и ячменя, чёрный хлеб, кружка кислого молока. Но после дня на холоде она пахла раем.
Он говорит, что там, на юге, земля даёт по три урожая в год, — не унимался Асгейр, разламывая хлеб. — Что у каждого бедняка есть крыша из черепицы, а не из дёрна. Что там не знают, что такое мороз в июле.И что такое солнце в январе? — вставила Гудрун, садясь рядом. — Всё имеет свою цену, сын. Сладкие плоды растут на земле, политой потом. А высокие стены строятся на костях. Ешь. Мечтать на полный желудок полезнее.Хеймир молча ел, слушая. Он видел, как глаза матери скользнули к нему, полные тихого понимания. Она знала, что гложет старшего сына. Не говорила, но знала.
После ужина Асгейр выскочил наружу — «проверить овец», но Хеймир видел, как тот снова прижимал к груди платок с крестом. Гудрун начала мыть миски.
Он уйдёт, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Если не этим летом, то следующим. В нём горит то, что не найти здесь.Он сгорит там, — хмуро ответил Хеймир, вставая. — Он не знает, что такое настоящая война. Он видел только драки на тинге после слишком большого количества эля.А ты знаешь? — спросила мать, наконец повернувшись к нему. Её глаза были тёмными, как вода в колодце.Хеймир промолчал. Он знал только, что война — это тишина после крика отца. Это пустота, которую нельзя заполнить.Я пойду, проверю, хорошо ли закрыт загон, — сказал он и вышел.Вечерний воздух был ещё холоднее. Сумерки сгущались быстро, окрашивая небо в сине-фиолетовые тона. На востоке уже дрожала первая звезда. Хеймир обошёл загон, потрогал крепления ворот — всё было надёжно. Овцы, мохнатые комки в темноте, тихо перебирались внутри.
И тут он его увидел.
У края поля, где начиналась каменистая россыпь, ведущая к морю, стояла фигура. Высокая, расплывчатая в сумерках. Ветер раздувал что-то тёмное вокруг неё, словно плащ или намокшую одежду. Фигура не двигалась. Она просто смотрела в сторону дома.
Хеймир замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он знал эту осанку, этот контур плеч, даже в темноте.
Отец? — вырвался шёпот.В тот же миг с моря налетел особенно резкий порыв ветра. Он принёс с собой запах — солёный, холодный, пахнущий морскими глубинами и мокрым камнем. Запах того шторма.
Хеймир зажмурился на секунду. Когда открыл глаза — фигуры не было. На том месте, где она стояла, лишь качалась высокая жёсткая трава.
«Драугр», — прошептало что-то в его сознании. Неупокоенный мёртвый. Дух, который не может уйти из-за невыполненного долга, из-за сильной привязанности... или из-за вины живых.
Хеймир с силой сжал амулет-молот под своей туникой. Металл врезался в ладонь. Он не был суеверным, как старые бабки, но то, что он видел... это было не игра света. Это было ощущение. Та же тяжесть, что и в доме, только сконцентрированная в одном месте.
Он медленно повернулся и пошёл к дому. Спину ему сверлил холодный взгляд пустоты, которую он только что видел. Он не оборачивался. Правила были старыми как мир: не разговаривай с призраком, не иди за ним, не показывай свой страх.
В доме было тепло и темно, если не считать тлеющих углей в очаге. Асгейр уже спал на своей полке, укрытый овечьей шкурой. Его лицо в свете углей было безмятежным, юным. Он видел во сне золотые города, а не тени на пороге.
Хеймир лёг на свою постель, но сон не шёл. Он лежал и слушал: скрип балок, завывание ветра в дымоходе, тихое дыхание матери. И ещё что-то. Едва уловимое. Словно шаги по мокрому гравию за стеной.
Виноватые не спят спокойно. Их бодрствуют призраки.
Глава 3
На следующий день ветер стих, и небо очистилось до бледно-голубого, холодного, как ледник. Хеймир с Асгейром отправились на тинг — ежегодный сход, где решались споры, заключались сделки и узнавались новости.
Путь занял несколько часов. Они шли по тропе среди чёрных лавовых полей, поросших мхом цвета ржавчины. Иногда путь преграждала бурная речка, и нужно было перебираться по скользким камням. Асгейр шёл впереди, лёгкой, пружинистой походкой. На его груди, поверх туники, всё ещё красовался тот самодельный крест.
Тинг собирался на равнине у подножия скалы. Уже слышался гул десятков голосов, мычание волов, лай собак. Пахло людьми, дымом костров, жареным мясом и конским потом. Люди в грубой шерсти и мехах стояли группами, разговаривая, споря, смеясь. Здесь были бонды — хозяева ферм, вроде них, слуги, несколько купцов в более дорогой одежде.
И он был тут.
Монах.
Он стоял на небольшом возвышении — просто на большом плоском камне. Он был не таким, как представлял себе Хеймир. Это не был седой старец. Он был, возможно, лет сорока, сухощавый, с лицом, обожжённым солнцем и ветром. На нём была поношенная, но чистая чёрная ряса, подпоясанная верёвкой. На шее — простой деревянный крест. Но главное были его глаза — яркие, пронзительные, которые метались по толпе, цепляя взгляд каждого.
...и я говорю вам, братья! — голос его был хриплым, но громким, он резал воздух, как топор. — Не для славы земной, а для славы Небесной! Король Англии Ричард Львиное Сердце, великий воин, взял крест! Король Франции Филипп взял крест! И даже император Германии, могучий Фридрих, встал на этот путь! Они оставили свои тёплые замки и пошли в дальние земли, чтобы вырвать святые реликвии из рук неверных! А что вы оставите? Холодные камни и тоскливое небо?В толпе пронёсся гул. Кто-то крякнул с усмешкой, кто-то, наоборот, слушал, раскрыв рот.
Они говорят, что вы, исландцы, — последние язычники Севера! — продолжал монах, и в его голосе появились металлические нотки. — Что вы всё ещё шепчетесь со своими старыми богами в темноте! Но я вижу перед собой христиан! Пусть и суровых, пусть и живущих на краю света! И вам даётся шанс! Шанс доказать свою веру! Шанс смыть с себя любые прегрешения одним подвигом!Хеймир почувствовал, как Асгейр рядом с ним замер, впитывая каждое слово. Сам он смотрел на монаха с холодным любопытством. Он видел не фанатика, а... ремесленника. Человека, который оттачивал свою речь, как кузнец — меч. Каждое слово било в цель: гордость, вина, жажда признания.
В Святой Земле, в Иерусалиме, — голос монаха стал почти шёпотом, и толпа притихла, чтобы расслышать, — текут реки молока и мёда. Виноградные лозы там ломятся от гроздьев, каждое из которых слаще, чем вся ваша прошлая жизнь! Там нет вечной зимы в душе! Там солнце милости Божьей светит каждому, кто возьмёт крест!Он сделал паузу, обводя толпу взглядом.А те, кто падёт в бою... — он возвёл руки к небу, — немедленно обретают покой в раю! Их грехи сгорят, как солома в огне! Они станут святыми мучениками, и их имена будут петь в церквях по всему миру!Асгейр дёрнул Хеймира за рукав.Слышишь? — прошептал он, и в его глазах было лихорадочное сияние. — Рай. И слава. И... и прощение. Для всех.Хеймир ничего не ответил. Он смотрел на лица вокруг. Он видел скептицизм у старых, опытных фермеров. Они знали цену сладким речам. Но он видел и другое — зажжённый огонь в глазах молодых, безземельных работников, вторых сыновей, которым не светило наследство. Он видел этот огонь в глазах своего брата.
Монах сошёл с камня, и к нему тут же стали подходить люди. Кто-то с вопросами, кто-то просто потрогать его рясу. Купцы начали раскладывать свой товар рядом: уже не только ткани с крестами, а и дешёвые железные крестики на цепочках, маленькие флакончики с «освящённой водой из Иордана», потрёпанные картинки с изображением Иерусалима.
Асгейр рванул вперёд, в самую гущу. Хеймир остался стоять с краю. Он чувствовал себя чужаком на собственном тинге. Этот разговор о далёком рае был ему непонятен. Его мир был здесь: земля, которую нужно обработать, овцы, которых нужно оберегать от волков, дом, который нужно защитить от зимы. И тень отца, которую нужно было как-то унять.
Он потрогал амулет на груди. Молот Тора. Символ не загробной жизни, а жизни здесь и сейчас. Символ силы, чтобы защищать свой дом. Не для того, чтобы завоёвывать чужой.
Он увидел, как Асгейр говорит с монахом, жестикулируя. Монах положил руку на его плечо и что-то сказал, глядя ему прямо в глаза. Асгейр кивал, словно в трансе.
И в этот момент Хеймир понял: это уже не просто мечты. Это решение, которое уже наполовину принято. Брат уйдёт. И ветер, который принёс монаха, унесёт Асгейра прочь.
А его, Хеймира, оставит здесь. С фермой, с долгом, с призраком. И с новой, ещё не осознанной тяжестью на душе — тяжестью возможного долга за ещё одного члена семьи.
Глава 4
Дорога домой с тинга была молчаливой, но по-разному. Асгейр шёл, унесённый в свои мысли, словно парусник на попутном ветру. Иногда он касался груди, где под туникой теперь лежал не только тряпичный крест, но и маленький жестяной, на верёвочке, который дал ему монах.
Хеймир же нёс своё молчание, как тяжёлую ношу. Он думал о словах монаха. «Сжечь грехи, как солому». Разве можно сжечь то, что вросло в кости, стало частью тебя? Его вина была не пламенем, а льдиной в груди. Она не горела, она холодила.
Он сказал, что в Бергене формируется корабль, — внезапно проговорил Асгейр, не глядя на брата. — Не просто торговый, а для «воинов Христа». Капитан ищет крепких людей, которые не боятся труда и дальнего пути. Он сказал, что я мог бы подойти.— Он видел, как ты барана-то заарканишь? — спросил Хеймир, но без злобы. Устало.— Я научусь! — вспыхнул Асгейр. — Ты же сам говорил, что я быстро учусь. Я могу держать топор. Могу грести. Я не слабый.— Я не говорил, что ты слабый, — вздохнул Хеймир. — Я говорю, что ты не знаешь, на что идешь. Там будет не драка на песке. Там будут убивать. Целенаправленно. Холодно. И там умирают не только от меча. От воды плохой. От лихорадки. От тоски по дому.Асгейр остановился.А здесь разве не умирают? От холода. От голода. От скуки, которая съедает изнутри! Отец умер здесь, у себя дома! — выкрикнул он.Воздух между ними стал ледяным. Хеймир почувствовал, как та самая льдина в его груди кольнула острым краем.Молчи, — сказал он глухо.— Нет! Ты всё время хочешь, чтобы я молчал! Чтобы я сидел здесь и гнил, как ты! Ты боишься, что если я уйду и что-то найду, это докажет, что ты… что ты ошибался! Что нужно было не сидеть, а действовать!Это было слишком. Хеймир шагнул вперёд, и Асгейр инстинктивно отпрянул, увидев в его глазах не гнев, а что-то худшее — боль, ставшую опасной.Ты ничего не понимаешь, — прошипел Хеймир. — Ни-че-го. Твоё «действие» тогда могло бы спасти его. Моё бездействие убило. Вот в чём разница. Ты хочешь бежать от тени. А я должен с ней жить. Так что не учи меня про ошибки.Он развернулся и пошёл вперёд, оставив Асгейра на тропе. Тот не догонял. Разлом между ними, всегда существовавший как трещина, теперь зиял, как пропасть, заполненная невысказанными словами и общей болью, которая, вместо того чтобы объединить, разъединила их.
Вернувшись, они делали обычные дела: кормили овец, чинили плетень у загона, кололи дрова. Но делали это отдельно, не пересекаясь. Гудрун видела это, но ничего не сказала. Некоторые раны нужно зализывать в одиночестве.
Вечером, когда Асгейр ушёл к реке умыться, мать подошла к Хеймиру, который чинил упряжь.Он уйдёт с весенним кораблём, — тихо сказала Гудрун. Это был не вопрос.— Да, — Хеймир не поднял головы.— Он мой сын. И твой брат. Кровь.— Я знаю.— Кровь зовёт кровь, Хеймир. Даже если она утекает за край света. Ты старший. После… после отца. Глава семьи.Хеймир наконец посмотрел на неё. В её глазах он увидел не упрёк, не просьбу. Он увидел констатацию страшного факта.Ты хочешь, чтобы я его остановил? Силой?— Нет. Это не остановить. Но можно проводить. Можно проследить, чтобы он не сел на первый попавшийся трухлявый чёлн с пьяным капитаном. Можно… — она замолчала, подбирая слова, — можно сделать так, чтобы тень одного сына не легла на другого.Хеймир понял. Она не просила его удержать Асгейра. Она просила взять на себя ответственность за его уход. Чтобы если что-то случится, он знал, что сделал всё, что мог. В отличие от истории с отцом.
Груз на его плечах стал вдвое тяжелее.
Глава 5
Прошло несколько недель. Первый снег запорошил чёрные камни, превратив пейзаж в чёрно-белую гравюру. Жизнь на ферме текла своим чередом, но подспудное напряжение росло.
Асгейр теперь читал. Вернее, пытался. Он достал у того же мальчишки потрёпанный латинский молитвослов (конечно, не зная латыни) и вглядывался в закорючки, сидя у огня. Он тренировался с старым отцовским топором, рубя пни, представляя, вероятно, головы сарацин.
Хеймир наблюдал. И копил деньги. У них было немного: несколько серебряных монет, спрятанных отцом на чёрный день, шкурки песца, которые можно было выменять. Он отложил половину. На что? Он и сам не знал. На дорогу? На выкуп? На похороны? Мысль о последнем заставляла его сжимать зубы.
Однажды, возвращаясь из леса с санями, полными дров, он снова увидел Его. На этот раз яснее. Фигура стояла на краю леса, там, где начиналась тропа к морю. Она не была прозрачной. Она казалась плотной, реальной. На ней была намокшая туника, знакомые поножи. Лица не было видно — его скрывала тень и налипший морской ил. Но поза… поза была позой ожидания.
Хеймир остановил сани. Сердце бешено колотилось, но ноги будто вросли в снег.Чего ты хочешь? — прошептал он ветру. — Я не могу вернуть тебя. Я не могу изменить того, что было.Фигура не двинулась. Но Хеймиру почудилось, что её безликий поворот головы стал вопрошающим. А что ты можешь?
И тут его осенило. Отец ждал не покаяния. Не слёз. Он, Эйнар Сильный, презирал слабость. Он ждал действия. Исправления. Он являлся не затем, чтобы мучить, а чтобы подталкивать. Может быть, чтобы спасти того, кто ещё мог быть спасён. Асгейра.
Лёд в груди Хеймира дал трещину. Не от таяния, а от сдвига. Вина никуда не делась. Но к ней добавилось нечто иное — долг, обретший форму.
В тот вечер за ужином Хеймир отложил ложку.Весной, — сказал он, глядя не на Асгейра, а на стену над его головой, — я поеду с тобой в Берген.В доме воцарилась тишина. Асгейр замер с полной ложкой у рта, его глаза округлились.Что?.. — выдавил он.— Я поеду с тобой в Берген, — повторил Хеймир, уже твёрже. — Узнаю про этот корабль. Про капитана. Если всё будет… если это будет не самоубийство, я помогу тебе снарядиться. Если нет — тебе придётся переступить через меня. И я не дамся легко.Гудрун тихо вздохнула, будто сбросила с плеч тяжёлый камень. Асгейр же выглядел так, словно его ударили по голову. Он ждал битвы, сопротивления, а получил… союзника? Стражника?Ты… ты сделаешь это? — спросил он недоверчиво.— Я сделаю то, что должен, — сказал Хеймир. Его взгляд упал на окно, за которым сгущалась зимняя ночь. Там, в темноте, на краю леса, теперь никого не было. — Но запомни. Это не твой поход. Это наше путешествие. До Бергена. А там… посмотрим.В его словах не было ни энтузиазма, ни веры. Была только железная решимость. Та самая, что заставляет человека идти в метель, чтобы найти потерявшуюся овцу. Он нашёл свою овцу. Теперь нужно было не дать ей сорваться в пропасть.
Асгейр медленно кивнул. В его глазах смешались облегчение, радость и новая, странная опаску. Он получил не просто разрешение. Он получил попутчика, который видел все опасности, которых он сам не замечал.
Хеймир дотронулся до амулета на груди. Молот Тора. Защита. Путь предстоял долгий. И он вёл не на юг, к солнцу, а сначала на восток, в ещё больший холод, в чужие порты и к чужим людям. Но теперь он шёл не просто с виной. Он шёл с целью.
Зима будет долгой. Но впервые за много месяцев Хеймир знал, что ему делать весной.
Глава 6
Зима в Исландии — это не время, это испытание. Дни сжимались до короткого серого промежутка между долгими ночами. Снег заметал тропы, превращая знакомый мир в белую, безмолвную пустыню с чёрными зубами скал. Ветер выл, как голодный волк у стен дома.
Внутри, в дыму очага, время текло иначе. Теперь, когда решение было принято, напряжение между братьями сменилось странным, сосредоточенным спокойствием. У них появилась общая цель: подготовиться.
Хеймир превратился в машину по добыванию ресурсов. Он проверял каждую овцу вдвое тщательнее — их шерсть и мясо были их валютой. Он ходил на дальние промыслы, ставил ловушки на песцов, возвращался затемно, обледеневший, с ценной добычей или пустыми руками. Каждую шкурку, каждый лишний кусок ворвани он откладывал в старый дубовый сундук отца.
Асгейр же тренировался. Он не только рубил дрова, но и сделал себе деревянный меч из крепкой берёзы. С ним он уходил на замерзшее озеро и часами отрабатывал удары, уворачивался от воображаемых врагов, пока не падал от изнеможения. Он также пристал к Гудрун, чтобы та показала ему, как правильно штопать одежду, таять сало для долгого хранения, различать съедобные коренья. Он впитывал знания с жадностью, которой в нём раньше не было.
Однажды вечером, когда метель особенно яростно скреблась в стены, они сидели у огня. Асгейр точил настоящий отцовский нож на точильном камне.Как ты думаешь, каков он, капитан того корабля? — спросил он, не глядя на брата.— Жесткий, — не задумываясь, ответил Хеймир, проверяя крепление на своем сапоге. — Никто не поведёт корабль через Северное море весной, да ещё с командой фанатиков, будучи добряком. Он будет считать каждую кружку воды, каждую крупицу соли. И будет драть с тебя три шкуры за место на борту.— Монах говорил, что некоторые капитаны берут в долг, а потом люди отрабатывают в Святой Земле…— Кабала, — отрезал Хеймир. — Станешь рабом на годы. Мы заплатим. Наличными. Или товаром. Так мы сохраним свободу. Хоть какую-то.Асгейр кивнул, впитывая и этот урок: всё имеет цену, и долг — худшая из них.А… какие они, сарацины? — спросил он тише.Хеймир взглянул на него. В огне его лицо казалось ещё моложе.— Не знаю. Люди, наверное. Со своими богами, своими домами. Своими мечами. Монах назовёт их неверными. Но кто мы такие, чтобы судить? Мы сами не так давно молились Тору и Одину. Дед наш молился.Это заявление повисло в воздухе. Асгейр перестал точить нож.Ты… не веришь в это? В крестовый поход?— Я верю, что ты мой брат, — сказал Хеймир устало. — И что идти на смерть из-за чужих слов о далёкой земле — глупо. Я верю в то, что могу потрогать. В этот нож. В этот хлеб. В крышу над головой. В долг перед семьёй. Остальное… туман.В его голосе не было вызова, только усталая правда. Асгейр молчал. Впервые он задумался не о славе, а о реальности людей по ту сторону меча.
Глава 7
Призрак отца больше не появлялся. Но Хеймир чувствовал его присутствие иначе. Теперь, когда он взял на себя ответственность, тень будто отступила, наблюдая. Иногда, засыпая, Хеймир слышал скрип половиц, похожий на шаги, но уже без прежнего ужаса. Это было больше похоже на одобрение. «Иди. Исправляй».
Гудрун молча шила. Она делала две пары прочных кожаных сапог, утеплённых овчиной. Два плаща из самой плотной шерсти, с капюшонами. Она вкладывала в каждый стежок молчаливую молитву — не обязательно христианскую, а древнюю, материнскую: «Пусть швы держатся. Пусть шерсть греет. Пусть кожа защищает».
Однажды она вынула из сундука старую, пожелтевшую ткань.Это парус от первой лодки твоего отца, — сказала она Хеймиру. — Прочный. Выдержал много штормов.Она разрезала его на широкие полосы и стала шить из него две безрукавки-поддоспешники. Материал был пропитан смолой и временем, жёсткий, как кожа, но легче. Это не остановило бы меч, но могло смягчить удар, задержать стрелу.Надевай под тунику, — сказала она, протягивая одну Хеймиру. — И следи, чтобы брат не снимал свою.Хеймир взял безрукавку. Она пахла морем, смолой и чем-то неуловимо отцовским. Он кивнул, слов не было. Материнская забота в их мире выражалась не в поцелуях, а в прочных швах и утеплённых сапогах.
Глава 8
Дни начали медленно прибывать. Снег слежался, стал зернистым и жёстким. Пора было думать о реальных сборах.
Хеймир вывалил содержимое сундука на стол: связки ценных песцовых шкурок (их мех был тёмным и шелковистым), клубок туго скрученной тонкой проволоки из бронзы (ценный товар для ювелиров), несколько серебряных монет разной чеканки, небольшой слиток железа.Этого должно хватить на проход для двоих на корабле, — сказал он, оценивая. — И на оружие. У отца был хороший меч, но он на дне фьорда. Нужно купить тебе. И, возможно, мне топор получше.У меня есть топор, — сказал Асгейр.— Топор дровосека, — парировал Хеймир. — Нужен боевой. С длинной рукоятью, чтобы держать дистанцию. И копьё. Копьё — главное оружие бедного человека. Дёшево, надёжно, им можно и колоть, и метать.Он говорил так, будто планировал поход на соседнюю долину, а не в земли за три моря. В этой практичности была его сила. Он сводил невероятное к списку задач: достать монеты, купить оружие, найти корабль, следить за братом.
А что мы скажем капитану? — спросил Асгейр. — О том, куда и зачем?— Скажем правду. Ты идешь в крестовый поход. Я провожаю тебя до Бергена, чтобы убедиться, что ты сел на правильный корабль, — Хеймир сделал паузу. — Пока что.Это «пока что» повисло в воздухе. Асгейр посмотрел на него.А потом? Ты вернёшься?Хеймир взглянул в окно, где уже синели сумерки.— Потом видно будет. Сначала нужно добраться до Бергена. А это само по себе путешествие. Море весной — сама по себе война.В его голосе не было страха, только уважение к стихии, которое знает любой, кто вырос на острове. Северная Атлантика не прощает ошибок. Ни папе Римскому, ни королям, ни бедным исландским фермерам с их надеждами и виной.
Была ещё одна вещь, о которой Хеймир не говорил. В сундуке, под шкурами, лежала небольшая резная деревянная фигурка. Не христианский крест, а стул. Стул Одина. Символ странствий, поиска знаний и… жертв. Его вырезал когда-то отец в юности, после своего первого долгого плавания. Хеймир не молился на него. Но он взял его с собой. На удачу. Или как напоминание. Идти вперёд, даже если путь ведёт в неизвестность.
Зима сдавала позиции. В воздухе запахло талым снегом и влажной землёй. Скоро туннели из снега у дома превратятся в ручьи. Скоро можно будет идти.
Последние недели перед уходом были самыми странными. Знакомый мир — холм, озеро, лес — вдруг стал невероятно дорогим. Каждый камень, каждое дерево будто говорило: «Посмотри на меня. Запомни. Ты можешь не вернуться».
Хеймир смотрел. И запоминал. Он копил образы, как копил монеты. Запас на долгую дорогу.
Глава 9
Первый корабль в Берген ушёл с тающим льдом. Он принадлежал старому Ториру, который вёз ворвань и шерсть. Мест на нём не было — всё было забито бочками и тюками. Хеймир не расстроился. Спешка — друг беды. Они ждали.
Следующим должен был быть «Морской Змей», крепкий кнарр с высокими бортами, принадлежавший капитану Хакону. О нём шла слава как о человеке суровом, но честном. Он не топил корабли ради страховки и платил своим людям, хоть и мало. Именно к нему направился Хеймир на рассвете, когда в порту ещё стоял холодный туман.
Порт был не большим городом, а просто удобной бухтой с причалом из скользких бревен и парой сараев. «Морской Змей» покачивался на воде, тёмный и мокрый. Он пах смолой, рыбой и потом.
Капитан Хакон оказался таким, каким его описывали: невысоким, широким в плечах, с лицом, напоминающим потрёпанный штормами утёс. Он осматривал канат, когда Хеймир подошёл.
Места? — буркнул Хакон, не глядя на него.— Два, — сказал Хеймир. — До Бергена.— Люди или груз?— Люди. Мой брат и я.Хакон наконец поднял глаза. Его взгляд был плоским, оценивающим, как у человека, который привык взвешивать всё, включая человеческие жизни, в серебряном эквиваленте.Много молодых дураков нынче лезет на юг. Сгорите там на том солнце, о котором столько кричат. Место — две серебряных монеты с носа. Еду не даю. Спите где найдёте, но не на моих бочках.У нас есть свои припасы, — кивнул Хеймир. Он вынул из кожаного мешочка четыре монеты и протянул их. — И мы можем работать. Грести, чинить снасти, караулить.Хакон взял монеты, звонко щёлкнул одну зубами, сунул их за пазуху.Работать будете. За еду не дам, но если не будете мешаться под ногами — не выкину за борт. Отплываем с приливом, после полудня. Опоздаете — ваши деньги мои.Сделка была заключена. Просто, без лишних слов. Хеймир почувствовал странное облегчение. Первый шаг был сделан.
Глава 10
Возвращаясь к хижине, которую они сняли на окраине поселения, Хеймир услышал шум. Голоса, смех, пьяные выкрики. На поляне у порта собралась кучка мужчин — человек пятнадцать. Среди них он узнал Асгейра. Его брат стоял в центре, красный от возбуждения, и что-то горячо доказывал.
…а мы покажем им, что исландцы не только овец стригут! Что в наших жилах течёт кровь викингов!Вокруг заулюлюкали. Кто-то поднёс ему кружку с элем. Хеймир нахмурился. Это были те самые «молодые дураки», о которых говорил Хакон. Ополченцы мечты, ещё пахнущие домашним очагом. Среди них он увидел парня, который ещё вчера чинил ему санки, и сына соседского фермера.
Он подошёл, взял Асгейра за плечо.Пошли.— Хеймир! Ты только послушай! Свен говорит, что в Бергене уже целый отряд формируется! Из датчан и норвежцев! Нам нужно…— Нам нужно собрать вещи и быть на борту к полудню, — перебил его Хеймир тихо, но так, что Асгейр сразу смолк, увидев выражение его лица. — А твои новые друзья пусть продолжают делить шкуры неубитого медведя. Но делают это подальше от нашего капитана. Ему нужны рабочие руки, а не хвастуны.Он увёл брата, чувствуя на спине смешки и недовольные взгляды. Это не имело значения.Ты что, выставил меня дураком? — зашипел Асгейр, когда они отошли.— Я уберёг тебя от обещаний, которые не сможешь сдержать, — сказал Хеймир. — Эти парни, может, и попадут в Берген. Но половина сойдёт на берег, как только поймёт, что на корабле воняет рвотой и теснота такая, что нельзя выпрямиться. А другая половина присоединится к первому попавшемуся предводителю и сложит головы где-нибудь в Прибалтике, даже не увидев Святую Землю. Мы не будем с ними. У нас свой путь.Ты всех судишь! — взорвался Асгейр. — Ты думаешь, я не понимаю, на что иду?— Я думаю, что ты понимаешь это своей головой, а не нутром, — отрезал Хеймир, останавливаясь. — Нутром понимание приходит, когда ты в первый раз видишь, как человек, с которым ты только что делил хлеб, лежит на палубе с вспоротым животом и зовёт маму. Или когда от жажды ты готов продать душу за глоток пресной воды. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Поэтому мы будем осторожны. И будем держаться особняком. Пока не поймём, кто чего стоит.Асгейр хотел что-то возразить, но снова увидел в глазах брата не высокомерие, а усталую, тяжёлую заботу. Он сдержался, только сжал кулаки.
Глава 11
Их вещи помещались в два холщовых мешка. Помимо одежды от Гудрун, у каждого было по немного копчёного мяса, сухарей, лука. У Хеймира — отцовский нож и новый топор с длинной, тщательно выбранной рукоятью. У Асгейра — простой, но крепкий меч, купленный у оружейника за две песцовые шкурки, и копьё.
Перед уходом из хижины Хеймир вынул из своего мешка небольшой свёрток и протянул Асгейру.На.Тот развернул. Это был пояс — широкий, кожаный, с простой железной пряжкой. Но дело было не в нём. К поясу изнутри была пришита длинная, узкая полоха той самой прочной парусины. В ней, как в кармане, лежали спрятанные пять серебряных монет.— На чёрный день, — сказал Хеймир. — Спрячь. Не хвастай. Не трать на ерунду. Это твоя жизнь, если всё пойдёт не так.Асгейр молча примерил пояс, спрятав монеты. Этот жест значил больше, чем любые слова. Это было доверие. И предостережение.Они пришли на причал за час до прилива. «Морской Змей» уже готовился к отплытию. Команда, угрюмые, замолчавшие мужчины, переносила последние бочки. Хакон, стоя на корме, что-то кричал рулевому.
Хеймир указал брату на место у мачты, где было относительно сухо и можно было прислонить спину.Здесь наши места. Не уходи далеко.Он оглядел палубу. Кроме них и команды, было ещё несколько пассажиров. Двое купцов в дорогих, но потрёпанных плащах. Три монаха — не такие пламенные, как тот первый, а тихие, с лицами, истощёнными постом. И ещё несколько человек, похожих на них — небогатых, суровых, с оружием. Наёмники или такие же провожатые.Один из них, мужчина лет сорока с шрамом через бровь и хищным взглядом, оценивающе посмотрел на братьев, на их мешки, на оружие. Его взгляд скользнул по новому мечу Асгейра и задержался на топоре Хеймира. Затем он усмехнулся про себя и отвернулся.
Хеймир отметил этого человека. Не враг. Пока. Но и не друг. На корабле, как и в жизни, нужно знать, кто рядом.
Раздалась команда, матросы засуетились, поднимая тяжёлый якорь. Берег, знакомый и суровый, медленно поплыл прочь. Асгейр стоял у борта, сжимая деревянную обшивку, его глаза были прикованы к удаляющемуся дому. В них была и тоска, и восторг.
Хеймир не смотрел назад. Он смотрел вперёд, на серую, покрытую рябью воду, на низкое небо. Он дотронулся до амулета на груди. Путь начался.
Первые часы плавания были относительно спокойны. Корабль шёл вдоль берега, используя попутное течение. Но Хеймир знал — впереди открытое море. И первое испытание для Асгейра, которое не имело ничего общего с врагами. Оно называлось морская болезнь.
Он не ошибся. Когда «Морской Змей» вышел из защищённой бухты и попал на первую крупную волну, Асгейр побледнел. Через полчаса он уже склонился над бортом. Хеймир молча подержал его за плечо, потом дал ему глотнуть воды и кусок сухаря.Ешь. Пусть тошнит, но с едой внутри. Пустой желудок сосёт сильнее.Это был ещё один урок, который нельзя было выучить на суше. Тело должно подчиниться стихии. Или сломаться.К вечеру Асгейр, зелёный и обессиленный, уснул на своём мешке. Хеймир сидел рядом, прислонившись к мачте, и смотрел, как гаснет свет на западе. Он думал о матери, оставшейся одной. Думал о призраке отца, который, казалось, теперь остался там, на острове, сторожить дом. Думал о том, что ждёт в Бергене.
Он чувствовал покачивание палубы под ногами, слышал скрип дерева, стоны других больных пассажиров, ругань матросов. Это был мир в движении. И он, Хеймир, фермер с края света, теперь был его частью.
Он закутался в плащ. Ночь на море будет холодной. Но это была лишь первая из многих ночей вдали от дома.
Глава 12
Ночь настигла «Морского Змея» в открытом море. Ветер усилился, завывая в снастях, и тёмная вода вокруг стала фосфоресцировать зловещим зелёным светом на гребнях волн — «горящее море», как называли это явление старики, предвещающее шторм.
Хеймир не спал. Он сидел, завернувшись в плащ, и чувствовал каждой клеткой тела, как корабль живёт своей жизнью: кренится, вздыхает, стонет под напором стихии. Асгейр спал рядом беспокойным сном, его лицо в свете одинокого фонаря, качающегося на мачте, было бледным и детским. Морская болезнь вымотала его.
К полуночи качка стала злее. Бочки в трюме глухо ударялись друг о друга. Один из монахов громко молился, его голос покрывал рёв ветра. Купцы лежали, прикованные к своим местам страхом, не притворным, а животным, первобытным. Только команда двигалась по палубе уверенно, как пауки по своей паутине. Капитан Хакон стоял у руля, его фигура была недвижимым тёмным пятном.
Человек с хищным взглядом и шрамом — Хеймир услышал, как его зовут Рагнар — сидел недалеко, прислонившись к ящику. Он не спал, но и не молился. Он точил нож о брусок, ритмично, почти медитативно. Его взгляд скользнул по Хеймиру, встретился с ним, и он едва заметно кивнул. Кивок человека, который узнал в другом того, кто тоже не боится. Или умеет это скрывать.
Хеймир ответил кивком. Затем закрыл глаза, пытаясь унять лёгкую тошноту. Он думал не о Боге, а о механике. О том, как натянуты паруса, о том, крепко ли связаны их мешки. О том, чтобы не потерять свой топор за борт.
Внезапно раздался оглушительный треск, и корабль вздрогнул, будто наткнулся на подводный камень. Послышались крики. Одна из рей, поперечная балка на мачте, треснула под напором ветра, и угол паруса захлопал, как крыло гигантской раненой птицы.
Хаос был мгновенным. Матросы бросились к мачте, крича что-то, что уносил ветер. Палуба под ногами стала скользкой от брызг. Корабль опасно накренился.
Хеймир вскочил. Инстинкт велел ему схватиться за что-то прочное. Он увидел, как Асгейр проснулся от толчка, его глаза, полные сна, стали круглыми от ужаса.Держись за мачту! — крикнул Хеймир, но его голос утонул в грохоте.Он сам бросился не к брату, а туда, где матросы пытались совладать с хлещущим, мокрым парусом. Они тянули за канаты, но не хватало рук. Хеймир вцепился в толстый, обледеневший канат рядом с ближайшим матросом, огромным рыжебородым великаном. Тот, не глядя, кивнул, и они вместе, из последних сил, начали тянуть.
Мышцы на спине и руках Хеймира горели. Солёная вода хлестала в лицо, слепила глаза. Казалось, они борются не с парусом, а с самим океаном. Но постепенно, с матерными ругательствами и надсадным рёвом, им удалось натянуть канат и закрепить его на утке — деревянной стойке.
Когда самый опасный парус был укрощён, капитан Хакон смог выровнять судно. Опасный крен уменьшился. Рёв шторма никуда не делся, но теперь это был просто рёв, а не предвестник гибели.
Рыжебородый матрос вытер лицо, тяжело дыша, и хрипло сказал:Сильные руки, исландец. Не ожидал.— У нас и овец нужно уметь держать, — отозвался Хеймир, чувствуя, как дрожат его собственные руки от напряжения.Матрос хрипло рассмеялся и похлопал его по плечу.Когда Хеймир вернулся на своё место, он увидел, что Рагнар по-прежнему сидит на своём ящике, нож теперь убран. Он смотрел на Хеймира с ленивым одобрением, как зритель на удачное представление.Не пропадёшь, — прокомментировал он. — Умеешь не думать, а делать. Редкость.Асгейр же смотрел на брата иначе. В его глазах был шок, замешанный на новом, незнакомом уважении. Он только что видел, как его старший брат, тихий, вечно угрюмый фермер, встал плечом к плечу с бывалыми моряками в кромешном аду и сделал то, что нужно. Не ради славы. Ради выживания.
Шторм бушевал до рассвета, но самый страшный момент миновал. Когда серое утро разлилось по небу, открылся вид на измождённых, промокших насквозь людей и на корабль, покрывшийся ледяной коркой, но всё ещё плывущий.
Капитан Хакон, обходя палубу, на секунду остановился возле Хеймира.Твоя работа сегодня стоила кружки рома. Получишь в Бергене.Это была высшая похвала.Хеймир просто кивнул. Он был слишком уставшим, чтобы чувствовать что-либо, кроме глубокой, костной усталости. Он отдал Асгейру сухарь и кусок солёной рыбы.Ешь. Шторм вымотал.— Я… я ничего не сделал, — пробормотал Асгейр, глядя на еду с отвращением.— Ты удержался на месте и не упал за борт, — сказал Хеймир. — Для первого раза достаточно. Теперь ты знаешь, что такое настоящий шторм. И что корабль может выдержать.Он посмотрел на горизонт, где уже проглядывала тонкая полоска чистого неба. Путь был долог, и первая битва, битва со стихией, была выиграна. Но она преподала урок: ни молитвы монаха, ни мечты о славе не помогут, когда нужно тянуть канат, обливаясь ледяной водой. Выживают те, кто может это сделать.
И Хеймир понял, что его роль — не просто провожатый. Он должен был сделать из мечтателя Асгейра такого же человека действия. Иначе тот не доживёт даже до Святой Земли.
Глава 13
Оставшиеся дни пути до Бергена прошли в монотонном ритме качки, скудной еды и работы. Хеймир и Асгейр стали частью корабельной жизни — их звали, когда нужно было перетащить груз, вычерпать воду из трюма, почистить палубу от рыбьей чешуи. За это им иногда перепадала лишняя порция вяленой трески или глоток пива.
Рагнар, человек со шрамом, оказался разговорчивым. Он был норвежцем, но много лет служил наёмником то у датского ярла, то у шведского короля.Крестовый поход? — усмехнулся он, когда Асгейр осторожно завёл разговор. — Хороший бизнес. Для таких, как я. Люди платят за охрану. Плачут о прощении грехов, а сами режут друг друга за кусок хлеба у стен Акры. Я видел это. В Прибалтике то же самое, только холоднее и деревья вместо пальм.А ты почему тогда едешь? — спросил Асгейр.— Потому что там, на юге, война вечна. А где вечная война, там всегда нужны люди, умеющие держать меч. И платят там золотом, а не замороженной рыбой. — Он бросил взгляд на Хеймира. — А ты зачем везешь птенца в змеиное гнездо?Чтобы змеи его не съели, — просто ответил Хеймир.Рагнар снова усмехнулся.— Благородно. Глупо, но благородно. Держись меня в Бергене. Я знаю, каких капитанов стоит избегать. Некоторые продадут вас в рабство, даже не выходя из фьорда.Хеймир запомнил это предложение. Рагнар был циником и, вероятно, преследовал свои цели, но его знания были ценнее золота.
Берген появился на горизонте неожиданно. Сначала это были просто тёмные горы, затем в расщелине между ними показалось скопление деревянных строений, десятки мачт, как голые леса, и запах — сложный, густой запах дыма, рыбы, человеческих испражнений и чего-то сладкого, пряного, привезённого издалека.
«Морской Змей» вполз в тихие воды фьорда, минуя другие суда — от маленьких рыбацких лодок до огромных, похожих на плавучие крепости, коггов. Звуки города накатились волной: лай собак, крики торговцев, скрип блоков, церковный колокол. Для Асгейра это был ошеломляющий калейдоскоп. Для Хеймира — новая задача, которую нужно решить.
У причала царила неразбериха. Выгружались бочки с сельдью, грузили рулоны сукна, толкались грузчики, монахи, воины в кольчугах, нищие. Языки смешались в единый гул. Здесь можно было услышать норвежский, датский, нижненемецкий, а кое-где — странные гортанные звуки, которых Хеймир никогда не слышал.
Капитан Хакон, получив плату за доставку груза, кивнул братьям на прощание.Удачи. Не дайте себя обобрать в первую же ночь.Рагнар уже ждал их на пристани, перекинув свой мешок через плечо.Ну что, птенцы, добро пожаловать в птичник. Первым делом — найти крышу над головой, которая не обвалится нам на головы. Я знаю одно место. Дорогое, но там не режут по ночам.Они пошли за ним, пробираясь через узкие, грязные улочки, заваленные отбросами. Берген был городом контрастов: рядом с крепкими купеческими домами стояли лачуги, сколоченные из чего попало. Всюду висели вывески — сапожника, кузнеца, менялы. И кресты. Кресты были везде: на дверях, на шеях у людей, вывешены на стенах часовен.
Асгейр смотрел по сторонам, как заворожённый. Он видел людей в одеждах, о которых читал только в сагах: длинные стёганые кафтаны, кольчуги, яркие плащи. Видел настоящего рыцаря на коне — того самого, что с детства снился ему в мечтах. Но рыцарь проехал, не глядя на них, забрызгав грязью с головы до ног.
Хеймир же смотрел под ноги, оценивал тени в переулках, запоминал лица. Город был ловушкой для простаков. Он сжимал рукоять топора у пояса.
Пристанище, которое привёл их Рагнар, оказалось полуподвалом под таверной «У трески». Хозяин, толстый, лысый человек с отсутствующим глазом, взял с них плату за неделю вперёд и указал на угол, заваленный сеном.Не шумите, не деритесь, не приводите женщин. Нарушите — вышвырну.Угол был тёмным, влажным и пахло плесенью и пивом, но здесь было хоть какое-то укрытие. Они сбросили мешки. Первый этап был завершён. Они в Бергене. Теперь нужно было найти корабль, который вёз бы не просто в Прибалтику, а дальше, на юг. И понять, кто они здесь — просто два парня с края света или нечто большее.
Хеймир посмотрел на Асгейра, который прижался лбом к маленькому грязному оконцу, глядя на улицу. В его глазах отражался весь этот шумный, страшный, манящий мир.Отдыхай, — сказал Хеймир. — Завтра начнётся настоящая работа.
Глава 14
Первая ночь в Бергене была тревожной. Сверху, из таверны, доносились пьяные крики, смех, иногда — звук удара и падения. С улицы пробивался свет факелов и отблески каких-то гуляний. Асгейр не мог уснуть и ворочался на жёстком сене. Хеймир спал чутко, как зверь настороже, положив руку на рукоять топора. Рагнар храпел в своём углу, будто лежал в королевской опочивальне.
Утром их разбудил запах — не свежего хлеба, а прогорклого жира и пива. Они вылезли из своего логова на улицу, залитую холодным, косым светом. Город просыпался, но его пробуждение было тяжёлым, похмельным.
Рагнар, потягиваясь, указал им направление.Рынок. Там всё узнаете. Кто куда плывёт, кто кого ищет, кто что продаёт. И главное — услышите новости. Слухи здесь важнее правды.Рынок Бергена был сердцем северной торговли. Он располагался на длинной деревянной набережной, Торгбрюгге, и представлял собой хаотичное нагромождение лавок, лотков и просто тряпок, расстеленных на земле. Здесь продавали всё: от гвоздей до амбры, от грубой шерсти до шёлковых лент. Но главным товаром была рыба — тысячи, миллионы серебристых сельдей, лежащих в бочках, вялящихся на вешалах, источающих свой пронзительный, неистребимый запах, который пропитывал одежду и кожу.
Братья шли, ошеломлённые. Они видели людей с кожей цвета тёмного дерева — мавров? Сарацин? Нет, как объяснил Рагнар, это были купцы из далёкой Африки или Аравии, приплывшие с юга Европы. Слышали речь, которую не понимали ни на йоту. Видели товары, о которых не подозревали: сушёные фиги, орехи, специи в маленьких дорогих мешочках, стеклянные бусы, диковинное оружие с изогнутыми клинками.
И повсюду — знаки крестового похода. На груди у многих нашиты кресты — от аккуратных матерчатых до дорогих, вышитых серебряной нитью. На стенах амбаров прибиты потрёпанные прокламации с призывами «освободить Гроб Господень». Возле одной из церквей стоял монах на ящике и произносил почти те же речи, что и в Исландии, только с ещё большим жаром. Вокруг него толпились люди, и многие, выслушав, тут же шли к рядом стоящему писцу, который за мелкую монету вписывал их имя в список и вручал свиток — индульгенцию, отпущение грехов.
Асгейр не мог отвести глаз. Его мечта материализовалась здесь, в этом шуме, в этой пестроте. Он видел, как формируются отряды: какой-нибудь рыцарь с гербом на щите нанимал себе в спутники пехотинцев, обещая долю в добыче и спасение души. Он слышал разговоры об осаде Акры, о подвигах Ричарда Львиное Сердце, о несметных богатствах, лежащих в павших сарацинских городах.
Хеймир слушал другое. Он слышал, как старый, хромой наёмник со смехом рассказывает приятелю, как их отряд разграбил христианскую же деревню в Ливонии, «потому что язычники они или нет — кто их разберёт, а зерно у всех одно». Слышал, как купец вполголоса торгуется с капитаном, предлагая перевезти «особый груз» — невольников с востока — под видом пилигримов. Видел мальчишку, который с плачем ищет отца, ушедшего на корабль два дня назад и не вернувшегося.
Видишь это? — Хеймир тихо сказал Асгейру, указывая на группу молодых людей, таких же пылких, как брат, которые только что принесли клятву перед монахом. — Завтра они будут рыться в отбросах в поисках еды или лежать мёртвые в канаве, потому что поверили первому, кто пообещал им рай. Их энтузиазм — товар. Им торгуют.Ты всегда всё видишь в чёрном свете, — пробормотал Асгейр, но уже без прежней уверенности. Городская грязь и цинизм начали стирать лоск с его мечты.Рагнар, наблюдавший за ними, хмыкнул.Младшенький начинает прозревать. Хорошо. Слепота в этом месте стоит жизни. Теперь слушай меня. Есть три вида кораблей, идущих на юг. Первые — большие когги Ганзы. Они везут зерно, лес, железо в Англию и Францию. На них можно уплыть, но они плывут медленно, и капитаны — торгаши, им наплевать на вашу священную войну. Вторые — военные корабли, драккары или кнорры, которые нанимают местные ярлы для похода в Прибалтику. Там вы будете бить по головам ливов и эстов за кусок земли, который вашему королю даже не нужен. И третьи — специальные «паломнические» суда. Их меньше всего. Они уходят в Англию или прямо в Марсель. Вот за ними нужно охотиться.И как их найти? — спросил Хеймир.— Спросить у нужных людей. И заплатить за информацию. У меня есть знакомый в порту. Сейчас я его найду. Вы же идите на ту площадь, — он указал на скопление людей у городских ворот, — там вербуют в отряд некоего ярла Сигурда. Послушайте, что он говорит. Но ничего не обещайте. Просто смотрите и слушайте. Через час встретимся у колодца на Рыбной улице.Глава 15
Площадь у ворот была запружена народом. На повозке, служившей импровизированной трибуной, стоял ярл Сигурд. Это был высокий, широкоплечий мужчина с роскошной рыжей бородой, в кольчуге и меховом плаще. Он говорил громовым голосом, размахивая тяжелым боевым топором.
…и земля там тучная, чёрная! Реки полны рыбы, леса — зверя! А местные? Жалкие язычники, которые молятся деревьям! Они не знают настоящих богов и не знают настоящей войны! Мы придём и заберём то, что по праву принадлежит сильным! Папа в Риме благословил этот поход! Каждый, кто падёт, попадёт прямо в Вальхаллу, в чертоги Одина! А живые получат землю, рабов и славу, которая будет греметь в сагах!Рёв толпы был оглушительным. В основном это были молодые, бедные бонды, батраки, безземельные сыновья. Их глаза горели. Им обещали не абстрактный Иерусалим, а очень конкретные вещи: землю, рабов, статус. Это был «северный» крестовый поход, грубый и прагматичный.
Асгейр слушал, и Хеймир видел, как его брат сравнивает. Там — небесный Иерусалим, прощение грехов, борьба за Гроб Господень. Здесь — земная добыча, Вальхалла и слава предков. Одно было облачено в одежды высокой цели, другое — откровенно и просто. Но суть, как понимал Хеймир, была одна: приходи и забирай.
Они не поедут в Святую Землю, — тихо сказал он Асгейру. — Они поедут в земли за морем, что восточнее. Топить, жечь и грабить таких же, как они, крестьян, только говорящих на другом языке. Это не твой путь.Почему? — с вызовом спросил Асгейр, но уже тихо. — Они хотя бы честны в своих намерениях.— Потому что ты ищешь искупления, а не добычи, — отрезал Хеймир. — Или ты уже передумал?Асгейр промолчал. Он был сбит с толку. Ярл Сигурд казался ему героем из саг, могучим и прямым. Но слова Хеймира о «таких же крестьянах» задели что-то внутри.
Вернувшись к колодцу, они нашли Рагнара в компании тощего, юркого человека с глазами-щелками, который постоянно оглядывался по сторонам. Это был Ульв, «глаза и уши» порта.Ну что, видели нашего рыжего медведя? — усмехнулся Рагнар. — Громко рычит. Но шкура его уже в залоге у немецких купцов. Ладно. Ульв, расскажи.Ульв, не глядя им в глаза, затараторил:Корабль «Пилигрим»… капитан Бьярни… через пять дней… в Нортумберленд, в Англию… Берёт тех, кто может заплатить или отработать в пути… Оттуда обещает переход в Лондон, а там уже на большой флот до Марселя… Но…— Но что? — спросил Хеймир.— Но Бьярни… он… — Ульв понизил голос до шёпота, — у него корабль старый. И он любит сходить с курса. Говорят, однажды он высадил людей не в Англии, а в Шотландии, у пиктов, и половину потерял. А за проход берёт дорого. И требует клятву верности.Рагнар вытащил мелкую монету и сунул Ульву в руку. Тот исчез, как тень.Вот вам и вариант, — сказал Рагнар. — Старый корабль, ненадёжный капитан. Но маршрут правильный. Есть ещё один. «Крыло Ворона». Капитан — Торстейн Молчун. Железный человек. Плавает как по рельсам. Но он нанимает только проверенных бойцов. И плывёт не в Англию, а вокруг Испании, прямо к берегам Палестины. Путь опасный, долгий, но прямой.— Почему он так делает? — спросил Асгейр.— Потому что ему не нужно заходить в английские порты и платить там пошлины. И потому что он, как и я, не доверяет «организованным» крестовым походам. Он возит наёмников, товары и информацию. И выживает. Но попасть к ному… — Рагнар пожал плечами. — Нужно что-то предложить. Не только деньги.Хеймир обдумывал. Первый вариант был рискованным, второй — почти недосягаемым.А ты? — спросил он Рагнара. — На каком корабле плывёшь?— На том, который больше заплатит за мою услуги, — ухмыльнулся Рагнар. — Пока что я присматриваюсь. Но «Крыло Ворона» мне нравится больше. Там хоть есть шанс доплыть.Решено было попробовать узнать о «Крыле Ворона» больше. Рагнар сказал, что поищет контакты, а им велел копить деньги и не светить своим неопытностью.
Вечером, вернувшись в свой подвал, они сидели в темноте, слушая, как снова начинает бушевать таверна наверху. Асгейр был задумчив.Хеймир… а что, если мы не найдём корабль? Или если все они окажутся… неподходящими?— Тогда вернёмся домой, — просто сказал Хеймир.— Ты… ты бы вернулся?— Я сказал, что довезу тебя до подходящего корабля. Если такого нет — моя задача не выполнена. Мы возвращаемся.В его голосе не было сомнений. Он построил в голове чёткую логическую цепь: найти безопасный путь — посадить брата — быть уверенным, что тот выживет первые месяцы. Если цепь рвалась, он возвращался к началу. Это было утешительно и страшно одновременно. Асгейр понял, что его мечта целиком зависит теперь от прагматичной оценки брата. И это было унизительно и… правильно.
Он потянулся к своему мешку, нащупал деревянную рукоять меча. Он был куплен для битв с неверными, а пока что им только кололи дрова и отбивались от назойливых собак на рынке. Мир оказался сложнее и грязнее, чем в его голове. И его проводник в этом мире был не ангел и не рыцарь, а угрюмый, неверующий фермер, который, казалось, лучше понимал правила этой новой, жестокой игры, чем все пламенные проповедники, вместе взятые.
Асгейр впервые задумался не о том, что он найдёт в Иерусалиме, а о том, как до него вообще добраться живым. И это был самый важный урок, который Берген мог ему преподать.
Глава 16
На следующий день Рагнар пропал, оставив короткое сообщение через хозяина таверны: «Ищу след. Не делайте глупостей». Хеймир воспринял это как указание действовать. Он решил, что они не могут просто ждать. Нужно было своими глазами увидеть и «Пилигрим», и, если получится, «Крыло Ворона».
Порт Бергена был огромным лабиринтом из причалов, амбаров и верфей. Братья потратили несколько часов, просто блуждая среди кораблей, читая вывески и прислушиваясь к разговорам. Хеймир быстро понял систему: у каждого причала был свой «хозяин», старшина, который взимал плату и знал всё про корабли у своего участка.
«Пилигрим» они нашли быстро. Он выглядел именно так, как его описал Ульв: старый, широкобортный кнарр, потемневший от смолы и времени. Паруса были заплатаны, а на борту царила какая-то странная, показная набожность — на мачте висел огромный деревянный крест, а на палубе стоял монах, благословлявший каждого, кто поднимался на борт. Капитан Бьярни оказался полным, краснолицым человеком с маслянистой улыбкой. Он расхваливал свой корабль группе простодушных на вид парней с хуторов.
…и каждое утро у нас молитва! И пост по средам и пятницам! Я сам, как вы видите, человек благочестивый! На моём корабле вы будете в безопасности и под защитой Господа!Хеймир взглянул на палубу. Он увидел, как матрос лениво плюёт за борт, едва монах отвернулся. Увидел трещину в борту, грубо забитую паклей. Увидел, как плохо натянуты канаты. Этот корабль держался на молитвах и надежде, а не на мастерстве. Он потянул Асгейра за рукав.Идём. Здесь нам не место.Асгейр не спорил. Вид капитана Бьярни вызывал у него смутную неприязнь. Это было похоже на плохую торговую сделку.
«Крыло Ворона» найти было сложнее. Он стоял не на главных причалах, а в дальнем, почти заброшенном заливе, у старой верфи. И это был не кнарр, а длинный, низкий драккар — военный корабль викингов, но модифицированный для долгих плаваний. У него была одна мачта с большим квадратным парусом, чёрным, с вышитым белым контуром ворона. Борта были высокими, обшивка — аккуратной и крепкой. На палубе ни души, лишь один старый матрос чинил сеть у борта. Судно дышало не набожностью, а холодной, профессиональной готовностью.
Он выглядит… опасным, — прошептал Асгейр.— Он выглядит живучим, — поправил Хеймир. — Видишь, как подогнаны доски? Как натянуты ванты? Это корабль человека, который любит своё ремесло.Они не решились подойти ближе. Вокруг царила зона отчуждения. Другие моряки обходили этот причал стороной, бросая на «Крыло Ворона» не то чтобы враждебные, но уважительно-осторожные взгляды. Это был волк среди шакалов.
Вернувшись в свою часть порта, они стали свидетелями сцены, которая врезалась им в память. Группа людей в потрёпанной одежде с нашитыми крестами — очевидно, паломники, уже потратившие все деньги — стояла на коленях перед капитаном небольшого судёнышка, умоляя взять их хоть в качестве балласта.У нас ничего нет, господин! Только вера! Возьмите нас, мы будем грести, мы будем молиться за вашу безопасность!Капитан, толстый человек с лицом, выражавшим глубокое отвращение, просто плюнул им под ноги.— Вера мою посудину не утяжелит. И грести вы не умеете. Прочь с дороги.Люди плакали, но их слезы ничего не значили в этом месте. Хеймир увидел в их глазах ту же самую пустоту отчаяния, которую он видел в глазах матери после смерти отца. Это был конец пути, даже не начавшись. Он схватил Асгейра за плечо и развернул его.Запомни это. Вот что происходит, когда у тебя есть только мечты. Никакой веры не хватит, чтобы переплыть море. Нужны монеты. Или умения. Или и то, и другое.Глава 17
Вечером Рагнар вернулся. Он выглядел довольным и принёс с собой глиняный кувшин дешёвого вина.Новости есть. «Крыло Ворона» уходит через десять дней. Груз — железные слитки, оружие, ворвань. Команда набрана, но… капитан Торстейн ищет двух-трёх человек, которые могут быть полезны в пути не только как грузчики. Особые умения.— Какие умения? — спросил Хеймир.— Стрельба из лука. Обращение с парусом в шторм. Знание трав и ран. Охоту. Любое ремесло, которое пригодится в долгом плавании и на чужом берегу.Асгейр поник. Он ничего этого не умел.— Я могу стрелять из лука, — сказал Хеймир неожиданно. — Не как лучник, но попаду в оленя со ста шагов. И отец учил меня основам корабельного дела. И я знаю, как лечить простые раны, вывихи, как приготовить отвар от лихорадки. Мать учила.Рагнар пристально посмотрел на него.— Это уже что-то. А что с молодым?Асгейр покраснел. Он чувствовал себя бесполезным.— Он сильный, — сказал Хеймир за него. — Быстро учится. И у него есть решимость. Её не купишь.— Решимость — дешёвый товар, — парировал Рагнар. — Но ладно. Завтра утром мы идём к Торстейну. Я договорился о встрече. Будьте готовы показать, что вы можете. И, ради всего святого, не говорите о грехах, рае и спасении души. Торстейн терпеть не может святош.Ночь прошла в нервном ожидании. Асгейр точил свой меч до блеска, хотя понимал, что это вряд ли впечатлит капитана. Хеймир проверял своё снаряжение, размышлял, что ещё он может предложить. Он вспомнил отцовские уроки: как по ветру и облакам предсказать погоду, как найти пресную воду на каменистом берегу. Это были навыки выживальщика, а не воина. Но, возможно, в долгом плавании они ценнее.
На рассвете они отправились к дальнему заливу. Рагнар вёл их уверенно, обходя груды мусора и спящих прямо на земле людей. «Крыло Ворона» в утреннем тумане казался призрачным, чёрным силуэтом.
На палубе их встретил не капитан, а тот самый старый матрос, что чинил сеть. Он молча осмотрел их с ног до головы и кивнул в сторону кормы.Капитан ждёт.Торстейн Молчун оказался совсем не таким, как они представляли. Он был невысокого роста, сухощавый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и седыми, коротко остриженными волосами. Его глаза были цвета зимнего моря — серо-стальные, пронзительные и лишённые всякой теплоты. Он не носил ни кольчуги, ни дорогого плаща. Простая кожаная куртка, потёртые штаны, на поясе — длинный норвежский нож и небольшой топорик. Он изучал какую-то карту, разложенную на бочке, и не поднял головы, когда они подошли.
Рагнар. Привёл кого? — голос у него был низким, хрипловатым, без интонаций.— Двое исландцев. Братья. Хеймир и Асгейр. Ищут путь на юг.— Все ищут. Чем они лучше других?Хеймир шагнул вперёд, заставив капитана наконец поднять на него взгляд.Я стрелок. Знаю корабельное дело. Могу предсказать шторм по ветру и облакам. Знаю травы. Он, — кивок в сторону Асгейра, — силён, учится быстро. У нас есть своё оружие и часть платы. Мы не ищем лёгкой добычи. Мы ищем… путь.Торстейн уставился на него так, будто видел насквозь. Молчание затянулось.«Путь», — наконец повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едкая усмешка. — У всех тут «путь». У кого к золоту, у кого к раю, у кого к могиле. А какой твой «путь», исландец?— Уберечь брата, — честно сказал Хеймир. Никаких красивых слов.Капитан прищурился. Потом перевёл взгляд на Асгейра.— А ты? Чего ищешь?Асгейр, под пристальным взглядом, растерялся. Все заученные речи о священной войне показались ему вдруг пустыми и глупыми.— Я… хочу увидеть, что там. За морем. И… искупить одну вину, — выпалил он, неожиданно для себя сказав правду.— Вину, — Торстейн произнёс это слово безо всякого сочувствия. — Вина — плохой попутчик. Она заставляет принимать глупые решения. Но честность… честность редка. — Он снова взглянул на Хеймира. — Можешь прямо сейчас показать, как натянешь тетиву на этот лук? — Он указал на лук, висевший на стене каюты — длинный, мощный, явно не игрушка.Хеймир взял лук. Он был тяжелее его домашнего. Он оценил упругость, проверил тетиву, затем, не целясь, натянул её до уха, почувствовав, как напрягаются мышцы спины и плеча. Он задержал её на три секунды, затем плавно отпустил. Ни слова не сказав.
Торстейн наблюдал. Он видел не технику лучника, а естественную силу и понимание оружия.Ладно. На благосклонность капитана не рассчитывайте. Вы будете работать как все. Грести, когда нет ветра. Чистить, таскать, стоять на вахте. В шторм — все на палубу. Плата — десять серебряных с носа. Половину сейчас, половину — по прибытии в Акру, если доплывем. Еда — общий котёл. Спите где найдёте место. Драки на корабле запрещены. Нарушите — высажу на первом клочке суши, неважно, где. Согласны?Хеймир перевёл взгляд на Асгейра. Брат кивнул, глаза его горели. Это был шанс. Надёжный корабль, суровый, но компетентный капитан.Согласны, — сказал Хеймир.— Тогда завтра к полудню здесь со своими вещами и платой. Опоздаете — места не будет.Они покинули «Крыло Ворона» с чувством, будто прошли через испытание. Воздух на обычном причале показался им гуще и вонючее.Вы справились, — сказал Рагнар, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Особенно ты, старший. «Уберечь брата». Он это ценит. У него самого… — Рагнар махнул рукой, не договорив. — Ладно. Теперь вам нужно собрать пять монет. У меня есть для вас работа на один день. Опасная, но платят хорошо.Глава 18
Работа, о которой говорил Рагнар, оказалась «охраной» во время ночной разгрузки одного купеческого склада. Дело было тёмное — товары, судя по всему, были контрабандными или ворованными, и разгружать их нужно было быстро и тихо, под покровом ночи. За это платили целую серебряную монету каждому.
Хеймир был против, но пять монет нужно было найти к завтрашнему дню. У них было только три с половиной. Рисковать своими сбережениями, отложенными на крайний случай, он не хотел.
Будем просто стоять и смотреть, — сказал он Асгейру. — Если что-то пойдёт не так — уходим. Не геройствуй.Ночью они стояли в вонючей подворотне у реки, наблюдая, как тени людей выносят из лодки тяжёлые тюки и относят их в полуразрушенный амбар. Рагнар с ещё двумя такими же наёмниками стояли по другую сторону, наблюдая за улицей. Было тихо, только шёпот да скрип шагов по гальке.
Именно тишину и нарушил звон разбитого стекла и громкий окрик с улицы: — Стой! Караул! Воры!
Всё смешалось. Из темноты высыпали несколько городских стражников с фонарями и алебардами. Началась давка. Купцы и грузчики бросились врассыпную, бросая тюки. Рагнар и его люди не стали драться — они просто растворились в переулках, как призраки.
Хеймир схватил Асгейра за руку и рванул вглубь подворотни, в противоположную от шума сторону. Они бежали, спотыкаясь о мусор, сердце колотилось где-то в горле. Сзади слышались крики и тяжёлые шаги погони.
Они выскочили на какую-то пустынную улицу и прижались к стене, затаив дыхание. Шамы приближались. Хеймир огляделся. Рядом был забор, но перелезть быстро не получится. Он увидел кучу старого тряпья и бочек. Без лишних слов он толкнул Асгейра в эту кучу, накрыв его сверху своим плащом, а сам прижался к бочке, сделавшись как можно менее заметным.
Стражники пробежали мимо, даже не замедлив шага. Их интересовала добыча и главные виновники, а не случайные подозрительные тени.
Когда шаги затихли, они ещё долго сидели, не шевелясь. Асгейр дрожал — не от страха, а от выброса ярости и унижения.Мы… мы даже не дрались! Мы убежали, как зайцы!— Мы выжили, — холодно сказал Хеймир, поднимаясь. — И не попали в тюрьму, где нас бы выпороли, а потом продали в рабство за долги. Это не побег. Это тактика. Ты хотел геройски погибнуть в переулке Бергена за чужой контрабандный товар?Он отряхнулся. В кармане звякнула монета. Рагнар, исчезая, сумел кинуть им плату. Риск оказался оправдан, но Хеймир поклялся себе, что больше не будет соглашаться на такие авантюры. Удача — ненадёжный союзник.
Утром, отдав Торстейну пять потных, помятых серебряных монет, они поднялись на борт «Крыла Ворона» уже как часть команды. Их мешки бросили в общую кучу у мачты. Их окружали незнакомые, замкнутые лица моряков и наёмников. Здесь не было пылких речей. Была работа.
Хеймир посмотрел на берег, на суету Бергена, которая теперь казалась ему чуждой и шумной. Первая большая преграда была позади. Они нашли корабль. Но он знал, что это только начало. Впереди — долгие недели в открытом море, зависимость от воли капитана и милости стихии. И где-то там, в конце этого пути, — война.
Он дотронулся до амулета под одеждой. Молот Тора. Символ стойкости. Он понадобится. Асгейр стоял рядом, сжимая в руке свой жестяной крест. Два символа. Две веры. Один путь. Корабль медленно отчаливал от берега, унося их из мира, который они знали, в мир, полный неизвестности и опасностей. Путь на юг начался по-настоящему.
Глава 19: Школа моря и первая кровь на воде
Дни на «Крыле Ворона» слились в суровый, отмеренный ударами барабана ритм. Корабль жил по законам, более жёстким и простым, чем любые королевские указы или папские буллы. Работай, ешь, спи. Не задавай вопросов, не воруй, не спорь с капитаном.
Асгейр, чья физическая сила на ферме казалась непревзойдённой, здесь оказался самым зелёным. Его мышцы, привыкшие к рубке дров и ношению вязанок, не были готовы к долгой, монотонной работе вёсел. Ладони, защищённые мозолями от топорища, за первые две смены стёрлись в кровавые месиво. Боль была тупой, всепоглощающей, от неё некуда было деться. Ритм задавал старый, кривой на один глаз матрос, и сбиться с него означало получить грубый тычок в спину от гребца сзади.
Хеймир сидел рядом. Его движения были выверенными, экономичными, будто он родился с веслом в руках. Он не тратил лишних сил, работая в такт спиной и ногами, а не одними руками.«Не тяни, — сквозь стиснутые зубы прошипел он брату, когда барабан на секунду смолк. — Ты не воду тянёшь. Ты отталкиваешь от неё корабль. Чувствуй разницу».
Асгейр лишь кивал, не в силах вымолвить слово от стыда и изнеможения. Он ловил на себе взгляды других — не враждебные, а оценивающие. Здесь ценилось умение, а не пыл. После смены он едва доползал до своего угла у мачты и рухнал на влажные доски, не чувствуя собственных рук.
Хеймир же не спал. Он вынимал из своего мешка глиняную баночку с густой мазью — смесью бараньего жира и толчёных сушёных трав, которую дала ему Гудрун. Молча брал окровавленную руку брата и втирал в неё эту вонючую, но целебную смесь.«Заживёт, — бормотал он. — Кожа станет как кожа. Через неделю будешь как все».Асгейр не отвечал. Он смотрел в низкое северное небо и думал, зачем он здесь, в этом аду простой физической работы, если мечтал о подвигах.
Но «Крыло Ворона» был школой, а не просто транспортом. И учителя здесь были суровы. Капитан Торстейн, который, казалось, вообще не обращал на них внимания, на самом деле видел всё. Он видел, как Хеймир, стоя на вахте, инстинктивно щурится, глядя на горизонт, будто читая в воздухе невидимые знаки. Видел, как тот поправляет плохо завязанный узел или предупреждает матроса о слабине в снасти.
Однажды ночью, когда Хеймир стоял у руля с молчаливым Эйвиндом, он почувствовал то самое изменение — едва уловимый сдвиг в давлении на барабанные перепонки, запах далёкой грозы, принесённый внезапным порывом ветра. Он повернулся к старому рулевому.«Шторм будет. Через три-четыре часа. С северо-запада».Эйвинд, человек, чьё лицо было похоже на потрёпанную карту, прищурился. Небо было чистым, звёздным.«Небо чистое».«Чайки на закате на воду не садились, — настойчиво сказал Хеймир. — И волна… она не такая. Длинная, злая, без гребней. Отец учил. Это предвестник».
Эйвинд плюнул за борт, что было у него высшим проявлением эмоций, и, не сказав ни слова, пошёл к корме, где в свете одинокого фонаря капитан Торстейн изучал карту. Через несколько минут капитан вышел на палубу. Он долго, молча, смотрел на море, потом на Хеймира, потом снова на море. Ни слова не говоря, он отдал тихие, отрывистые команды вахтенным: убрать лишний парус, закрепить всё, что плохо лежит, подготовить штормовые фалы.
Когда шторм налетел точно в предсказанное время, «Крыло Ворона» был готов. Работа в кромешной тьме, под ледяными хлесткими хвостами волн, под рёв, который заглушал любые крики, была адской. Но это был контролируемый ад. Корабль кренился, черпал бортом тонны воды, но не ложился на бок, мачта выстояла. Когда к утру буря выдохлась, оставив после себя только измождённых, промокших насквозь людей и корабль, покрытый соляной коркой, капитан Торстейн, обходя палубу, на секунду остановился возле Хеймира, который сидел, прислонившись к бочке, пытаясь выжать воду из своих волос.«Хороший глаз, — коротко бросил капитан. Его голос был хриплым от напряжения. — Откуда?»«С острова, где не научишься читать ветер — умрёшь», — так же коротко ответил Хеймир.Торстейн кивнул, будто это было единственное и исчерпывающее объяснение.«С завтрашнего дня — в помощь Эйвинду на руле. Учись».Это было повышение. Доверие. Мелочь в масштабах моря, но огромный шаг для исландского фермера. Теперь он был не просто грузом. Он стал частью механизма, который вёл этот корабль через океан.
Для Асгейра же учёба шла иначе. Его попытки заговорить с другими наёмниками о высоких целях похода наталкивались на стену цинизма или равнодушия. Большой норвежец по прозвищу Бьёрн Медведь, у которого не хватало двух пальцев на левой руке, хрипло смеялся, когда Асгейр, запинаясь, спрашивал его, надеется ли он на прощение грехов.«Грехи? — Бьёрн хлопал его по спине так, что тот кашлял. — Слушай, мальчик. У меня каждый день новый грех. Вчера стащил у того франка табак. Позавчера подрался из-за порции каши. Сегодня подумываю, как бы стащить у тебя тот красивый нож. А искупать их буду, когда помру. Если там, наверху, кто-то есть. А пока — выживай. Вот и вся моя вера».
От этих слов у Асгейра сводило желудок. Он видел, как эти люди, суровые и молчаливые, преображаются, когда речь заходит о плате. Золото, добыча, земля — вот что зажигало огонь в их глазах, а не обещания рая. Его собственный идеализм, хрупкий, как ледяная корка на луже, начал таять под солнцем этой безжалостной прагматичности.
Однажды ночью, когда Хеймир снова стоял с Эйвиндом, старик неожиданно заговорил. Обычно он мог молчать всю вахту.«Капитан… он не всегда таким был. Молчуном».Хеймир промолчал, давая ему продолжить.«Был у него сын. Лет твоего брата, может, чуть старше. Мечтатель. Жаждал славы, подвигов. Увёл его один пёс, ярл один. Говорун. Обещал золотые горы и вечную память в сагах». Эйвинд помолчал, сплюнул за борт. «Вернулся капитан один. Сын остался там, в лесах за Балтикой. Не от меча пал. От лихорадки. Или от тоски по дому. С тех пор капитан не верит словам. Только делам. И ненавидит тех, кто торгует чужими мечтами, как тот ярл».
Эта история повисла в холодном ночном воздухе. Хеймир смотрел на неподвижную фигуру Торстейна на корме, и теперь в этой фигуре было что-то неуловимо знакомое, родственное. Боль утраты, превращённая в железную решимость. Он понял, почему капитан так пристально посмотрел на него, когда он сказал: «Уберечь брата». Это было не признание слабости. Это был пароль, который открывал дверь в узкий круг тех, кто понимал истинную цену долга.
Глава 20: Пепел на берегу и испытание жаждой
Прошло несколько недель. Северное море осталось позади, вода стала менее свинцовой, а небо — чаще показывать солнце. Они обогнули север Британии. Однажды утром с мачты раздался крик: «Земля! По правому борту!» На горизонте лежала длинная, тёмно-зелёная полоса — побережье какой-то далёкой земли. Торстейн, сверившись с картой, бросил коротко: «Франция. Или земли бриттов. Не наше дело».
Но на следующий день дело нашло их само. На рассвете вахтенный закричал уже не о земле, а о дыме. Не тонкой струйке костра, а о чёрных, жирных столбах, поднимающихся где-то за очередным мысом. Капитан приказал подойти ближе, но с предельной осторожностью, велев убрать паруса и выставить впередсмотрящих.
За мысом открылась небольшая бухта с песчаным берегом. И картина, которая предстала их глазам, заставила замолкнуть даже самых бывалых. На берегу догорали остатки деревни — несколько почерневших скелетов домов, из которых ещё валил едкий дым. У самой воды валялись разбитые бочки, обрывки ткани, перевёрнутая телега. И тела. Десятки тел, разбросанных по песку в неестественных, сломанных позах. Вороны уже слетелись на пир, тяжёлые чёрные птицы копошились в том, что ещё вчера было людьми.
На воде, в нескольких ярдах от берега, качалась полузатопленная лодка. На её потемневшем от воды борту был грубо нацарапан углём крест.
Бьёрн Медведь, стоявший рядом с братьями, мрачно произнёс, не сводя глаз с берега: «Рейдеры. Наши или датские — неважно. Очистили берег. Видно, сопротивлялись».
Асгейр стоял, вцепившись в деревянную обшивку борта так, что суставы побелели. Его лицо было цвета сырой глины. Он видел войну. Настоящую. Не турнирные поединки, не строчки в манускриптах о славных победах. Он видел вот это: безобразное, грязное месиво из плоти, тряпья и пепла. Он видел среди тел не только мужчин с дубинами и ржавыми мечами, но и распростёртую фигуру в юбке, и маленькое, скрюченное тельце у порога сгоревшего дома. Его взгляд зацепился за яркий, синий лоскуток детского платья, прилипший к обугленному бревну. Внутри у него что-то оборвалось. Он резко отвернулся, судорожно схватился за борт, и его вырвало за борт, в спокойную, безразличную воду бухты.
Хеймир не отрывал взгляда от берега. Его лицо было неподвижным, как маска, но в глазах бушевала холодная буря. Он видел крест на лодке. Это были «воины Христа». Те, во имя кого его брат хотел идти в бой. Это была не битва. Это была бойня. И самое страшное было в тишине. Ни криков, ни стонов — только шипение тлеющих углей, карканье ворон и мягкий плеск волн о берег.
Торстейн, стоявший на корме, не проронил ни слова. Он смотрел на это пепелище несколько долгих минут, его лицо было каменным. Потом развернулся и отдал приказ, голос его был плоским, лишённым всякой интонации: «Разворачиваемся. Уходим».Никто не спорил. Никто не предложил высадиться и похоронить мёртвых. Это было не их дело. Это было предупреждение, выжженное огнём на берегу их пути.
Когда корабль, нагруженный тяжёлым молчанием, вышел из бухты, Хеймир подошёл к Асгейру. Тот сидел на палубе, прислонившись к мачте, дрожал мелкой дрожью и вытирал рот грязным рукавом.«Видишь? — тихо сказал Хеймир, глядя не на брата, а на удаляющийся берег. — Вот к чему ведёт «путь», когда цель оправдывает всё. Когда «неверные» — это просто слово, которое разрешает делать вот это».
Асгейр ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел в пустоту. В его глазах не было слёз — только огромное, немое опустошение. Все его детские представления о священной войне, о благородных рыцарях, сражающихся со злыми сарацинами, сгорели в тот миг, смешавшись с пеплом той деревни. Остался только холодный, тошный ужас и вопрос, на который не было ответа.
В тот день он не притронулся к пище. Он сидел в своём углу, и Хеймир видел, как внутренний огонь в брате, огонь мечты и стремления, превращается в тлеющие угли стыда и прозрения.
А для Хеймира этот берег стал точкой невозврата. Его миссия из абстрактного «уберечь брата» обрела чудовищно конкретные очертания. Мир, в который они плыли, был не просто жесток. Он был лжив и лицемерен до самого основания. И его брат, с его ранимой душой и жаждой искупления, был идеальной жертвой для этой машины. Впервые Хеймир позволил себе думать о том, о чём раньше и помыслить боялся: а может, его долг — не просто довести Асгейра. Может, его долг — любыми средствами не дать ему ступить на ту землю, где творятся такие вещи. Даже если для этого придётся скрутить его и силой везти обратно в Исландию, к матери и к призраку отца.
Но мысли были одним, а реальность — другим. Реальностью стала жажда.
Через неделю после того берега запасы пресной воды на «Крыле Ворона» подошли к опасной черте. Расчёт был на пополнение у Азорских островов, но последний шторм сбил их с курса. Капитан Торстейн объявил жёсткий рацион: одна кружка мутной, тёплой воды на человека в сутки. Для людей, чьи тела были составлены из влажного холода Севера, это была пытка хуже любой работы. Губы трескались и кровоточили, язык прилипал к нёбу, в голове начинал стучать монотонный, изматывающий гул. Раздражительность висела в воздухе, густая, как туман.
Именно тогда начал поднимать голову старый конфликт. Большой, угрюмый наёмник по имени Халльдор, тот самый, что пытался когда-то отобрать еду у тщедухого матроса, начал бубнить, что вода кончается из-за «лишних ртов» — имея в виду братьев и ещё пару недавно нанятых. Его шёпот, злой и настойчивый, подхватывали другие, чьё терпение таяло вместе с водой.
Асгейр, измождённый и обветренный, сидел, сжимая свою пустую деревянную кружку, и с ненавистью смотрел на Халльдора. Жажда делала его злым и уязвимым.«Может, они и правы? — тихо, сквозь сухие губы, сказал он Хеймиру. — Мы здесь чужие. Самый младший груз. От нас один убыток».«Заткнись, — отрезал Хеймир, но без злобы. Его собственное горло горело огнём. — Ты за последние дни больше снастей починил и сетей сплёл, чем этот болван за весь путь. Он только ест и ноет. Твоя работа кормит его. Помни это».
Но слова не утоляли жажду. Напряжение нарастало, как давление перед штормом. Капитан Торстейн видел это. Он не стал читать нотаций и не стал усиливать дисциплину страхом. Он поступил иначе.
На следующее утро, когда солнце уже нещадно палило с безоблачного неба, он собрал всех на палубе.«Воды хватит ещё на три дня, если пить по глотку, — сказал он прямо, без прикрас. — До земли — пять. Значит, воду нужно найти. Или сделать».Он приказал спустить на воду маленькую шлюпку — ял, и отобрал пять человек: самого опытного рулевого, себя, Хеймира, Асгейра и, к всеобщему удивлению, самого Халльдора.«Мы идём на поиски. Остальные — держать курс на юго-восток. Встреча через шесть часов у той скалы, что на карте».
Это был риск. Оставить корабль без капитана в открытом море. Но Торстейн, видимо, рассчитал, что общая цель и совместный риск сплотят команду лучше любых угроз.
В шлюпке было тесно и душно. Солнце отражалось от воды, слепило глаза. Торстейн, стоя на носу, вглядывался в горизонт. Он искал не землю, а птиц. Стаи морских птиц часто кружат над местами, где на поверхность выходят подводные источники пресной воды.«Там, — наконец сказал он, указывая на едва заметное пятно вдали. — Гребите. Равномерно».
Когда они подплыли ближе, стало ясно — это была не скала, а огромная, одинокая скала-столп, торчащая из воды, как чёрный палец. У её основания вода была странного, молочно-зелёного оттенка. И вокруг действительно кружили чайки.«Пресная вода выходит со дна, смешивается, — пояснил Торстейн. — Нужно набрать её с глубины, пока она не успела полностью раствориться».
Задача оказалась адски сложной. Нужно было, раскачиваясь на волнении, опустить бочонки на верёвках и зачерпнуть воду с определённой глубины. Волны у скалы были коварными, шлюпку бросало, било о подводные выступы. Халльдор, самый сильный, должен был удерживать её у скалы, упираясь вольями. Хеймир и Асгейр работали с бочонками. Первые попытки были неудачными — бочонки зачерпывали солёную воду или опрокидывались, стоило им коснуться поверхности.
Халльдор, обливаясь потом, лицо которого стало багровым от напряжения, начал роптать.«Бесполезно! Чёртова скала! Лучше бы последнюю воду на корабле поделили, чем тут маяться!»«Заткнись и держи, — рявкнул Торстейн, не отрывая глаз от верёвки в руках Хеймира. Его голос был как удар плети. — Хеймир, чувствуй ритм. Между волнами. Сейчас!»
Хеймир, сосредоточив всё своё внимание, поймал короткий миг относительного затишья между двумя накатывающими валами и резко опустил бочонок. Когда он вытащил его, и они, не сговариваясь, распробовали воду на вкус — она была почти пресной! Слегка солоноватой, но питьевой!
Работа закипела с новой силой. Заполнили все бочонки в яле. Но когда попытались отплыть от скалы, оказалось, что течение и отражённые волны прижали шлюпку слишком близко к острым камням. Раздался треск — ударный валь в руках Халльдора треснул пополам. Шлюпку резко развернуло и понесло прямо на черный, зазубренный выступ.
В этот момент Асгейр, не думая, схватил запасной валь и, крикнув Хеймиру: «Держи бочку!», перегнулся через борт, упершись концом валя в скалу. Древесина затрещала под страшной нагрузкой, мышцы на его руках и спине вздулись буграми, лицо исказилось от нечеловеческого напряжения. Но он сумел оттолкнуть шлюпку, приняв на себя весь удар. Раздался ещё один треск — на этот раз не дерева, а, казалось, самого тела Асгейра. Он сдавленно крякнул и рухнул на дно лодки, держась за окровавленную, неестественно выгнутую руку. Но катастрофы удалось избежать.
На обратном пути в шлюпке царило тяжёлое, победное молчание. Халльдор, вытирая пот со лба и избегая взглядов, наконец пробурчал, глядя куда-то в сторону: «Крепкие руки, мальчик… и дух. Не ожидал». Это была высшая похвала, на которую был способен такой человек.
Когда они вернулись на «Крыло Ворона» с драгоценной водой, отношение к братьям изменилось в одно мгновение. Они были не «нахлебниками» и не «чужаками». Они были теми, кто добыл воду. Кто рисковал. Кто выдержал испытание. Асгейр, сидя у мачты, пока корабельный лекарь Олаф, ворча, вправлял ему вывихнутое плечо и перевязывал содранные в кровь ладони, чувствовал не боль, а странное, глубокое удовлетворение. Он был полезен. Он был частью команды. И это ощущение — быть нужным здесь и сейчас — было куда весомее, реальнее и ценнее всех расплывчатых обещаний вечного рая.
Хеймир, наблюдая, как теперь даже угрюмые матросы кивают его брату в знак уважения, а Халльдор избегает встречи с ним взглядом, понял: они прошли ещё одно важнейшее испытание. Не верой, не мечтами. Делом и кровью. Они доказали своё право быть здесь. И это было единственной валютой, которая имела реальный вес в этом жестоком, прагматичном мире, уносившем их всё дальше на юг.
Глава 21: Пролив и новые земли
Вода, добытая у Чёрной Скалы, спасла команду, но её хватило лишь на то, чтобы дотянуть до следующей земли. Через несколько дней воздух изменился. Он стал гуще, теплее, наполнился запахами, которых никто на борту, кроме, может быть, самого Торстейна, никогда не нюхал. Запахами тёплой суши, цветущих растений, далёких пустынь и чего-то чужого, пряного.
Однажды утром с мачты раздался крик, полный не столько тревоги, сколько изумления: «Земля! По обеим сторонам!»«Крыло Ворона» входил в Гибралтарский пролив. Справа по борту в утренней дымке высились суровые, коричнево-зелёные скалы Испании. Слева лежали низкие, песчаные холмы Африки — Магриб. Для исландцев, видевших только собственные чёрные горы и бескрайний океан, это зрелище было ошеломляющим. Мир оказался не просто большим. Он был разделён, разнообразен, полон неведомых чудес и угроз.
Торстейн приказал быть настороже. Здесь, в горле между двумя морями и двумя континентами, орудовали пираты всех мастей — и берберские с юга, и христианские с севера. «Крыло Ворона» шёл на вёслах, почти без парусов, стараясь быть как можно менее заметной тенью на воде. Нервы у всех были натянуты. Каждый тёмный силуэт на горизонте мог оказаться вражеским дромоном или быстрой галерой.
Асгейр, стоя на вахте у левого борта и вглядываясь в африканский берег, увидел на закате то, что принял сначала за падающие звёзды. На склонах холмов, вдали от берега, мерцали огни — не костры, а ровные, ясные точки, будто звёзды опустились на землю и застыли.«Смотри, — толкнул он Хеймира, указывая пальцем. — Что это? Город?»Хеймир присмотрелся. Это были отблески. Отблески заходящего солнца на куполах и стройных, острых башнях — минаретах — невидимого города.«Город, — подтвердил он. — Чужой. С другими богами, другими законами».«Красивый, — прошептал Асгейр с невольным восхищением, забыв на миг, что это — земля «неверных».«И неприступный, — добавил Хеймир. — И для нас, наверное, враждебный».
Но в голосе Асгейра не было уже прежней готовности идти и завоёвывать. Было лишь потрясённое любопытство и смирение перед масштабом чужой, сложной жизни. Его взгляд на мир продолжал расширяться, ломая узкие рамки, навязанные монахом на тинге.
Ночью, благополучно миновав самую узкую часть пролива, Торстейн приказал поднять паруса и взять курс на восток, вдоль побережья Испании. Опасность миновала. Впереди лежало Средиземное море — Марэ Нострум, «Наше море» древних римлян. Море, в центре которого находилась их цель — и их возможная погибель.
Перед тем как лечь спать, Хеймир в последний раз подошёл к борту и посмотрел на тёмную воду, рассекаемую форштевнем. Он думал о доме. О матери, которая теперь, наверное, одна доит коров в тишине, нарушаемой только ветром. Чувствовал ли он здесь, в тёплых водах, дыхание призрака отца? Нет. Казалось, тот остался там, на краю света, сторожить то, что оставил. Эта мысль принесла странное облегчение. Его долг был здесь, с живым братом, а не с тенью прошлого.
Асгейр подошёл и встал рядом, тоже глядя на воду.«О чём?»«О том, что назад дороги нет, — честно сказал Хеймир. — Мы уже не те, что вышли из дому. И тот дом уже не примет нас прежними».«Это плохо?»Хеймир пожал плечами, и тень улыбки тронула его строгие губы.«Не знаю. Но это факт. Спи. Завтра будет новый день, и он принесёт что-то, чего мы не ждём. В этом море всегда так».
Глава 22: Марсель — сердце безумия
Ещё несколько дней плавания вдоль бесконечного побережья, и на горизонте показалось то, что сначала приняли за странные, гигантские облака. Это были не облака. Это были паруса. Сотни, тысячи парусов. И лес мачт, подпирающих небо. И запах — несравненно более сложный и мощный, чем в Бергене. Запах Марселя.
Когда «Крыло Ворона» вполз в бухту, братьям открылся вид, от которого захватило дух даже у Хеймира. Город каскадом спускался с холмов к самой воде, его белые и охристые дома слепили глаза под южным солнцем. Но не архитектура поражала. Поражал масштаб человеческого муравейника. Бухта была забита кораблями так, что, казалось, по ним можно было перейти на другую сторону, не замочив ног. Здесь были огромные венецианские и генуэзские когги, низкие быстрые галеры, неуклюжие барки, рыбацкие лодки. И над всем этим стоял непрерывный гул — рёв толпы, скрип блоков, ржание лошадей, звон оружия, проповеди с импровизированных амвонов, крики торговцев на десятках языков.
Здесь крестовый поход предстал перед ними как грандиозная, безумная и ужасающая машина. Они видели отряды рыцарей в сверкающих на солнце доспехах, их знамёна развевались на ветру. Но за этими благородными фигурами тянулись бесконечные, жалкие хвосты: пехотинцы в рванье, женщины с детьми, монахи, торговцы, проститутки, нищие. Видели лагеря, раскинувшиеся за стенами города — море грязных палаток и шалашей, откуда шёл смрад нечистот и отчаяния. Видели, как на пристани вербовщики, похожие на хищных птиц, хватали за руки ошеломлённых крестьян из глубинки, суя им в руки древко копья и увлекая на корабли, отплывавшие, как шептались, «прямо к стенам Акры, к славе и добыче!».
И снова контраст. Рядом с этой нищетой и фанатизмом стояла спокойная, циничная мощь денег. У крепких причалов грузились корабли итальянских купцов — не оружием и людьми, а зерном, вином, железом, сушёными фруктами. Богатые марсельские горожане в лёгких шёлковых одеждах наблюдали за этим карнавалом с балконов, с холодным любопытством. Для них это был сезон, приносящий барыши. Война кормила многих, и далеко не всех — мечом.
Торстейн, хмурый и сосредоточенный, провёл свой корабль в дальний, относительно тихий угол порта, где стояли такие же, как он, «независимые» суда — не паломнические и не купеческие, а те, что возили наёмников и специфические грузы.«Стоим три дня, — объявил он команде, собрав всех на палубе. — Пополняем воду, провизию, чиним такелаж. Кто хочет сойти — ваше дело. Вторая половина платы до Акры — у кого есть?»Хеймир молча отсчитал свои пять оставшихся серебряных монет. Их с Асгейром решение было твёрдым: остаться на «Крыле Ворона». Этот корабль и этот угрюмый капитан были их единственным якорем в этом бушующем море человеческого безумия.
Рагнар, их попутчик с самого Бергена, подошёл к ним, перекидывая свой потрёпанный мешок через плечо. На его лице играла привычная циничная усмешка.«Я — здесь, — сказал он. — Мне предложили контракт поинтереснее. Охранять обоз одного ломбардского толстосума до самой Акры. Платят настоящим золотом, а не обещаниями. — Он кивнул им. — Вы держитесь за старого молчуна. Он, может, и не ласков, но доведёт. И смотрите в оба. Здесь, — он окинул взглядом шумящий порт, — каждый второй готов перерезать вам глотку за медный грош, а первый — просто за то, что вы стоите на его пути».
Он махнул рукой и растворился в толпе, став частью этого многоголового чудовища — крестового похода.
Три дня в Марселе стали для братьев самым жёстким уроком. Хеймир, помня наставления Торстейна, водил Асгейра по порту, показывая ему изнанку «священного предприятия».
Они видели «больных духом» — паломников, которые, потратив всё, уже не могли плыть дальше и сидели у стен, протягивая руки, их глаза были пусты, как у мёртвых рыб. Видели, как ловкие жулики «продавали» доверчивым простакам кусочки «истинного креста» или «гвоздя из гроба Господня», вырезанные из старого дерева и ржавого железа. Видели таверны, где за кружку вина можно было узнать, какие корабли тонут чаще других, и какие капитаны продают своих пассажиров в рабство на первых же мусульманских рынках.
Однажды, возвращаясь на корабль на закате, они стали свидетелями драки. Группа пьяных немецких ландскнехтов, разгорячённых вином и жаждой крови, набросилась на лавку сирийского купца-христианина, обвиняя его в шпионаже. Они крушили товары, орали. Хеймир снова схватил Асгейра за рукав.«Не лезь. Смотри».Они наблюдали из тени. И увидели, как через несколько минут появился отряд городской стражи — не рыцари, а наёмники в хороших доспехах. Они не стали вступать в драку. Их капитан поговорил со старейшиной немецкого отряда, что-то передал ему из рук в руки (звякнули монеты), и буяны, посмеиваясь и толкаясь, ушли. Стража удалилась. Купец, плача, собирал остатки своего товара.«Видишь? — спросил Хеймир. — Никакой веры. Никакой святости. Только интересы. Город охраняет порядок, потому что беспорядок плох для торговли. Немцы получили откуп и сохранили лицо. Купец потерял товар, но сохранил жизнь. Все что-то получили. Кроме правды».
Асгейр молча кивал. Его наивность умирала с каждым таким уроком, и на её месте вырастало нечто новое — осторожное, трезвое, печальное понимание. Он учился видеть механику мира, скрытую под красивыми лозунгами.
В последний вечер перед отплытием Хеймир отвел брата в сторону, под сень высокого склада, подальше от чужих ушей.«Завтра мы уходим. Прямо в Акру. Это точка невозврата. — Он посмотрел Асгейру прямо в глаза. — Последний шанс. Мы можем сойти здесь. Найти обратный путь. Долгий, трудный, но он есть. Вернуться домой. К матери. К нашей жизни».
Асгейр долго смотрел на грязную воду в порту, где плавали обрывки чего-то неопознанного. Его лицо, загоревшее и осунувшееся за месяцы пути, было серьёзным. В его глазах уже не было юношеского задора, но и пустоты отчаяния тоже не было. Был расчёт, тяжесть принятых решений.«Вернуться к чему, Хеймир? — тихо спросил он. — К ферме, где каждый камень кричит об отце, которого я не спас? К той же тоске, от которой я бежал? — Он покачал головой. — Нет. Путь назад закрыт. Даже если он существует на карте. Я уже не тот мальчик, который ушёл. И дом уже не тот. Мы сожгли мосты. Остаётся только идти вперёд. Увидеть, что там. И… может быть, найти там не искупление, которое мне обещали. А просто… смысл. Свой смысл».
Хеймир слушал и видел, что брат говорит правду. Это был уже не его младший брат-мечтатель. Это был другой человек. Закалённый морем, разочарованием, болью и тяжёлой работой. Возвращаться такому человеку было некуда.«Хорошо, — сказал Хеймир просто. — Тогда завтра мы плывём на войну. И запомни одно правило, которое важнее всех молитв: выжить. Всё остальное — потом».
На следующее утро «Крыло Ворона», загруженный свежей водой, сухарями и солониной, отчалил от марсельской пристани. Корабль взял курс на юго-восток, оставляя за корой сумасшедший, шумящий Вавилон крестового похода. Впереди лежало открытое море, а за ним — дым осаждённых городов, звон мечей и истинное лицо той священной войны, о которой так сладко пели монахи на краю света. Братья стояли у борта, плечом к плечу. Два исландца. Два чужака. Готовые встретить то, что приготовил им Восток.
Глава 23: Плавание в синеве
Путь от Марселя до Акры занял долгие недели. Средиземное море встретило их не ласковым теплом, а беспощадным солнцем, от которого не было спасения даже ночью. Влажный, солёный зной лежал на корабле тяжёлым покрывалом, выжимая из людей последние соки. Для северян это была новая, изнурительная пытка. Они снимали лишнюю одежду, обматывали головы тряпками, но кожа, никогда не знавшая такого солнца, облезала, оставляя после себя розовые, болезненные пятна.
Команда «Крыла Ворона» превратилась в отряд теней: молчаливых, потных, двигающихся с экономичной медлительностью, чтобы не тратить лишние силы. Даже капитан Торстейн, обычно непоколебимый на корме, перебрался в тень навеса, лишь изредка поднимаясь проверить курс. Море было спокойным, почти безветренным — то, что моряки называли «штилем смерти». Паруса безжизненно висели на реях, и корабль под лучами солнца почти не двигался, лишь лениво покачиваясь на длинной, едва заметной зыби.
Именно в эти дни Хеймир показал ещё одну свою способность, унаследованную от отца. Он научился ловить рыбу не сетями, а на самодельную удочку из гибкого бамбукового прута и крючка, привязанного к конской жиле. Пока другие страдали от однообразной пищи и скудных пайков, он по вечерам уходил на корму и часами сидел в тишине, уставившись на воду. И рыба клевала. Не всегда, но часто достаточно, чтобы разнообразить рацион несколькими свежими сардинами или даже небольшой морской щукой.
Сначала на это смотрели с подозрением. Потом с любопытством. А потом к нему тихо подсел Асгейр, и Хеймир, не говоря ни слова, протянул ему запасную удочку. Брат научился быстро. Вскоре к ним присоединился старый Эйвинд, а потом и другие матросы. В тихие вечера на корме собиралась небольшая группа молчаливых рыбаков. Это было не развлечение, а необходимость, и в этом совместном, сосредоточенном действии была странная, почти медитативная польза. Это спасало рассудок.
«Где научился?» — как-то спросил Эйвинд, вытаскивая трепещущую серебристую рыбёшку.«В Исландии, если не поймаешь рыбу зимой — умрёшь с голоду, пока ждёшь, пока овцы окосятся», — ответил Хеймир.Эйвинд кивнул, как будто это было самое разумное объяснение в мире.
Асгейр, сидя рядом, ловил не только рыбу, но и обрывки разговоров. Он узнал, что многие из команды были здесь не в первый раз. Одни плавали на Кипр или в Византию, другие участвовали в стычках у берегов Сирии. От них он слышал не героические саги, а практические советы: как отличить питьевую воду от отравленной в чужой земле, какие местные болезни самые страшные (не меч, а «горячка»), как торговаться с арабскими купцами, если доберёшься до рынка.
Однажды вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона, Бьёрн Медведь, сидя рядом, негромко сказал, глядя куда-то вдаль:«Запомни, мальчик. Самые опасные в этих землях — не сарацины с кривыми саблями. Самые опасные — свои. Те, кто пришёл с пустыми карманами и полной головой дурных сказок. Они отнимут у тебя последнюю крошку, обвинят в ереси, чтобы завладеть твоим мечом, и бросят умирать в канаве, если ты споткнёшься. Держись своих. Держись брата. И этого угрюмого капитана. Они хоть знают цену слову».
Асгейр кивнул. Он больше не спрашивал о сарацинах. Он начинал понимать, что истинная война — это не противостояние двух армий, а борьба за выживание в хаосе, где у каждого свои цели, и священное знамя — лишь один из многих флагов.
Глава 24: Первый взгляд на Восток
Однажды на рассвете, после особенно долгой и душной ночи, вахтенный на мачте закричал не «земля», а «огонь!». Все высыпали на палубу. На востоке, на самом краю горизонта, виднелась не полоска суши, а тусклое, медленно пульсирующее зарево, как от огромного, далёкого костра. Но костёр этот не угасал с рассветом. Он просто бледнел, сливаясь с утренней зарей.«Акра», — глухо произнёс кто-то из старых матросов.
Это было не впечатляющее зрелище. Это было зловещее. Зарево осаждённого города, горящего уже который год. Оно висело на горизонте как немой укор и предупреждение.
Следующие дни напряжённость на борту росла. Капитан Торстейн отдавал приказы ещё более резко и коротко. Выставили дополнительных дозорных. Начали готовить оружие — проверять тетивы, точить клинки, раздавать те самые стёганые безрукавки из парусины, что сшила Гудрун. Воздух наполнился запахом масла для металла и нервным возбуждением.
«Крыло Ворона» уже не плыл — он крался. Днём шли под малыми парусами, ночью — почти без огней. Встречные корабли старались обходить стороной. В воздухе пахло войной — не романтической, а самой что ни на есть реальной: страхом, потом и напряжённым ожиданием.
Наконец, земля показалась и для них. Сначала это были просто тёмные холмы на горизонте. Потом они разрослись в гористую, каменистую береговую линию. И запах. Новый запах, наложившийся на морскую соль. Запах пыли, горячего камня, дыма и чего-то ещё — густого, пряного, чужого. Запах Леванта.
Торстейн собрал всех на палубе в последний раз перед высадкой. Его лицо было суровее обычного.«Мы подходим к Акре. Город в осаде. Наши держат порт и часть стен. Внутри — ад. Голод, болезни, грязь и смерть на каждом углу. Высадка будет опасной. Сама Акру вы не увидите — мы подойдём к христианскому лагерю с севера, к лагерю короля Ричарда. Там вы сходите. Моя работа закончена. — Он обвёл команду ледяным взглядом. — Кто хочет остаться на корабле и плыть обратно с грузом — шаг вперёд. Плата — только за путь обратно. Остальные — готовьтесь».
Никто не шагнул вперёд. Все эти люди плыли сюда за чем-то — за золотом, славой, искуплением или просто за концом скучной жизни. Поворачивать назад на пороге было не в их правилах.
Хеймир и Асгейр обменялись взглядом. В глазах Асгейра была не радость, а сосредоточенная решимость, смешанная со страхом. Хеймир лишь кивнул. Выбора у них не было. Они дошли до конца пути, который начался на ветреном холме в Исландии.
На следующее утро они увидели лагерь. Сначала это показалось новым, странным городом, раскинувшимся на берегу. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно — это был хаос, воплощённый в палатках, шалашах, насыпях и рвах. Христианский лагерь у стен Акры растянулся на мили. От него несло нечистотами, дымом и смертью. Над ним реяли десятки знамён и штандартов — английские леопарды, французские лилии, гербы немецких герцогов и итальянских коммун. Это было зрелище подавляющей мощи и одновременно — ужасающего беспорядка.
«Крыло Ворона», получив разрешение от дозорной галеры, медленно вошёл в бухту к северу от осаждённого города, где располагался английский сектор. Корабль причалил к временному деревянному пирсу, сколоченному из обломков. Вокруг царила лихорадочная деятельность: разгружали корабли с припасами, грузили раненых для отправки на Кипр, маршировали отряды пехоты. И над всем этим, как грозное напоминание, высились тёмные, повреждённые стены самой Акры, а где-то за ними — такое же огромное мусульманское войско Саладина.
Когда братья сошли по шаткому трапу на землю, их ноги после месяцев качки подкосились. Земля под ногами казалась неестественно твёрдой и неподвижной. Они стояли, опираясь друг на друга, и смотрели на этот новый мир — мир войны, грязи и исполненных обманом надежд. Запах был ошеломляющим: помойные ямы, пот, кровь, пряности с кухонь знати, дым и сладковатый запах разложения.
К ним подошёл капитан Торстейн. Он протянул Хеймиру небольшой кожаный мешочек.«Вторая половина платы. Как договорились. — Он посмотрел на них обоих, и в его ледяных глазах на мгновение мелькнуло что-то, почти похожее на человеческое участие. — Выживайте. Держитесь вместе. И помните: самый страшный зверь здесь — не лев Саладина. Самый страшный зверь — голодная толпа. Не дайте себя затоптать».
Он развернулся и ушёл, не прощаясь, назад на свой корабль, который уже через несколько часов должен был отчалить с грузом раненых и письмами на родину.
Братья остались одни. Вернее, не одни — они были окружены тысячами таких же, как они, потерянных, испуганных или ожесточённых людей. Они стояли у края пирса, их мешки лежали у ног, и перед ними расстилался лагерь крестоносцев — их новая реальность, их чистилище, а для многих — могила.
Хеймир потянулся к амулету на груди. Молот Тора. Символ стойкости. Он понадобится. Он огляделся, оценивая обстановку глазами фермера и моряка: где выше ground, где источник воды, где, судя по движению, могут быть командиры, а где — воры.«Ну что, брат, — сказал он, поднимая свой мешок. — Мы приплыли. Теперь посмотрим, ради чего всё это было».
Асгейр вздохнул, сжал в руке свой жестяной крест и кивнул. Его лицо было напряжённым, но в глазах не было паники. Была та самая решимость, которую он выковал в себе за месяцы пути. Он поднял свой мешок и копьё.«Идём, — сказал он. — Найдём, где можно встать лагерем. Пока не стемнело».
Они сделали первые шаги в лагерь, в гущу этого человеского муравейника, навстречу своей судьбе под стенами далёкого, горящего города. Их путешествие закончилось. Их война только начиналась.
Глава 25: Лагерь под Акрой
Первые шаги по лагерю были похожи на вход в другой мир, более странный и пугающий, чем любое море. Земля под ногами была утоптана тысячами сапог в пыльную, жёсткую корку, перемешанную с мусором, костями и чем-то неопознаваемым. Воздух дрожал от гула — не от моря, а от человеческого роя: крики, ругань на десятке языков, ржание лошадей, стук молотов по наковальням, дальние звуки боя у стен и всё тот же сладковато-гнилостный запах, который теперь приобрёл конкретные ноты — запах незахороненных отхожих ям, дыма и горячего металла.
Лагерь не имел чёткой структуры. Это был спонтанно выросший город, разделённый по нациям и рангам. Ближе к морю, на более твёрдой земле, стояли палатки знати и рыцарей — большие, цветные, с гербами и стягами. Дальше, на склонах холмов, начиналось царство простонародья: жалкие шалаши из веток и тряпок, навесы, выкопанные в земле норы. Повсюду кишели люди: солдаты, слуги, торговцы, проститутки, монахи, лекари, воры. Это был Вавилон, построенный вокруг осады.
Хеймир вёл Асгейра, стараясь держаться края главных «улиц» — протоптанных троп между скоплениями палаток. Его глаза метались, оценивая опасности: группы пьяных ополченцев, голодные взгляды тех, кто сидел у своих конур, хищные фигуры торгашей, выкрикивавших цены на воду, хлеб и «святые реликвии».
«Не смотрим в глаза, — тихо проинструктировал он брата. — Идём как будто знаем куда. Ищем место подальше от отхожих ям, но не в самой гуще. И источник воды».
Найти воду оказалось проще, чем безопасное место. К колодцам и привозным бочкам выстраивались огромные очереди, охраняемые солдатами. Вода была дороже вина. Их собственные запасы были на исходе. Хеймир понял, что первая задача — не найти врага-сарацина, а обеспечить себе базовое выживание.
Они бродили больше часа, пока не наткнулись на небольшой свободный клочок земли на окраине французского сектора, у подножия каменистого холма. Место было неудобное, открытое всем ветрам (которые несли с собой запах лагеря), но зато здесь не было непосредственных соседей и был обзор. Рядом протекал зловонный ручей, но выше по склону Хеймир разглядел группу людей, черпавших воду из чего-то более чистого — вероятно, маленького родника.
«Здесь, — решил Хеймир, сбрасывая мешок. — Строим укрытие».
Из палок, найденных неподалёку, и своего плаща они соорудили подобие навеса, прикопав один край землёй. Это было не жилище, а просто знак, что место занято. Пока Асгейр укреплял конструкцию, Хеймир взял их пустые бурдюки и пошёл к роднику.
Очередь была недлинной, но злой. В основном это были такие же, как они, новоприбывшие или опустившиеся пехотинцы. Когда подошла его очередь, дежуривший сержант с грубым акцентом потребовал плату.«Вода — денье с человека. Или что есть».
Хеймир молча вытащил одну из своих немногих оставшихся медных монет. Сержант взвесил её на ладони, фыркнул, но кивнул. Бурдюки наполнили мутноватой, но прохладной водой. Это был первый ресурс, купленный в Святой Земле.
Вернувшись, он застал Асгейра, отражающего попытку двух оборванцев занять их место. Брат стоял с копьём в руках, его лицо было искажено не страхом, а холодной злостью. Хеймир подошёл и молча встал рядом, положив руку на рукоять топора. Оборванцы, увидев двоих, обменялись взглядами и, бормоча проклятия, отступили.«Добро пожаловать в Акру, — хрипло сказал Хеймир, отдавая Асгейру бурдюк. — Здесь всё решает сила. Или её видимость».
Ночь в лагере не принесла покоя. Она была шумной, тревожной, полной криков, споров, пьяных песен и иногда — внезапных взрывов ярости где-то поблизости. С юга, со стороны стен Акры, доносился приглушённый гул: то нарастая, то затихая. Это шёл бой. Настоящий, не за деревню, а за город. Звук был таким же далёким и неотвратимым, как гром.
Братья не спали. Они сидели под своим жалким навесом, прислонившись спинами друг к другу, и слушали этот новый мир. Их мечты и кошмары материализовались здесь, в этой вонючей, кишащей жизни яме под стенами святого для кого-то города.
Глава 26: Устройство в аду
Утро началось не с птичьего пения, а с рёва глашатаев, объявлявших приказы по лагерю, и воя голодных собак. Первым делом Хеймир заставил Асгейра выпить воды и съесть последний исландский сухарь. Затем он провёл разведку.
Они были пехотинцами без отряда, наёмниками без контракта. В глазах командования они были никем — двумя лишними ртами. Чтобы выжить, нужно было стать полезными. Хеймир, обойдя ближайшие ряды палаток, заметил, что больше всего суеты было вокруг осадных орудий — огромных требюше и мангонелей, которые день и ночь обстреливали стены Акры. Туда таскали камни, бревна, канаты. Работа была каторжной, смертельно опасной (контратаки сарацинских лучников были частыми), но за неё платили — едой.
Он вернулся и изложил план Асгейру.«Идём к осадным орудиям. Будем таскать камни. Это даст нам паёк и, возможно, защиту — тех, кто работает на машинах, обычно не посылают в первые ряды штурма. И мы сможем увидеть, как здесь всё устроено».
Асгейр, чьи плечи ещё ныли от работы на вёслах, лишь кивнул. Спорить не было смысла. Это был разумный план.
Найти надсмотрщика у «каменного двора» — склада булыжников для метательных машин — оказалось несложно. Им оказался хмурый итальянец с лицом, изрытым оспой, по имени Антонио. Он оценивающе оглядел братьев, их крепкие, хоть и исхудавшие фигуры, и спросил по-ломаному на смеси языков:«Работать можете? Камни таскать?»«Можем, — ответил Хеймир.»«Плата — одна миска каши в день на двоих. И место в общем бараке для работников, — указал Антонио на длинный, полуразрушенный сарай неподалёку. — Работа — пока светло. Упадёте — ваша проблема. Убьют лучником — тоже ваша. Согласны?»
Соглашаться было не на что. Это был единственный шанс. Они кивнули.
Работа была адской. Камни, которые нужно было переносить от склада к требюше, весили по пятьдесят-семьдесят фунтов каждый. Солнце палило, пыль стояла столбом, смешанная с известковой крошкой от разбивающихся о стены снарядов. Время от времени с крепостных стен доносился свист, и кто-то из работавших падал с торчащей в шее или спине стрелой. Тогда раздавался крик санитаров, тело утаскивали, а остальным кричали: «Не останавливаться! Давай!»
К полудню Асгейр был мокрым от пота и покрытым белой пылью, как призрак. Его мышцы горели, но он молча таскал камень за камнем, замечая, что Хеймир выбирает не самый короткий, но самый защищённый от обстрела путь. Он учился. Выживание здесь было точной наукой.
В перерыве, сидя в тени разбитой телеги и жуя свою скудную пайку — густую просяную кашу с кусочком сала, — они наблюдали. Они видели, как рыцари в сверкающих, но непрактичных на жаре доспехах проезжали мимо, не глядя на них. Видели монахов, раздающих благословения и дешёвые свинцовые крестики тем, кто шёл на смену в окопы. Видели, как купцы продавали тем же солдатам воду и вино по завышенным ценам прямо у линии фронта.
Здесь, в эпицентре, вся лицемерная механика крестового похода предстала перед ними в голом, неприкрытом виде. Вера была товаром. Доблесть — валютой для повышения в статусе. А простые люди вроде них были расходным материалом, мускульной силой для гигантской военной машины.
Вечером, валясь от усталости в грязный, вонючий барак, набитый такими же, как они, оборванцами, Асгейр прошептал Хеймиру:«И это… это то, ради чего мы плыли? Ради этого?»Хеймир, глядя в потолок, по которому бегали крысы, ответил так же тихо:«Нет. Мы плыли, потому что ты хотел. А это… это просто то, что есть. Реальность. Теперь наша задача — пройти через это и не сломаться. И найти свой путь. Не их, — он кивнул в сторону, где за стенами барака гудел лагерь знати, — а свой».
В ту ночь Асгейр заснул не с мыслями о подвиге, а с единственной целью — выдержать завтрашнюю смену. Его мечта окончательно умерла, похороненная под тоннами камней и липкой лагерной грязью. Но на её месте рождалось нечто новое — упрямая, животная воля к жизни. И благодарность за то, что рядом есть брат, который знает, как таскать камни и избегать стрел.
Глава 27: Лицо врага и неожиданный союзник
Дни слились в однообразный кошмар работы, скудной еды и тревожного сна. Но однажды утром рутина была нарушена. Сарацины совершили не просто вылазку лучников, а массированную атаку на один из осадных фронтов. Тревогу протрубили по всему лагерю. Надсмотрщик Антонио закричал, размахивая руками: «Всем к стенам! Защищать машины! Кто имеет оружие — вперёд!»
Хаос был мгновенным. Работники, солдаты, рыцари — все бросились к месту прорыва. Хеймир схватил свой топор, Асгейр — копьё, и они, подчиняясь общему потоку, побежали туда, откуда доносились уже не отдельные крики, а сплошной рёв схватки.
То, что они увидели, было не строем против строя, как в сагах. Это была свалка. У подножия полуразрушенной стены, рядом с одним из их требюше, кипела рукопашная. Французские и английские пехотинцы смешались с сарацинами в кровавой каше. Блестели кривые сабли, мечи, топоры. Крики были на непонятных языках, но язык боли и ярости был универсален.
У Асгейра сжалось сердце. Это был его первый настоящий бой. Не драка, не стычка, а попытка убить, пока не убьют тебя. Он замер, охваченный парализующим страхом. Хеймир толкнул его в спину.«К стене! Становись спиной к камням! Вместе!»
Они прижались спинами к разбитому основанию требюше. Перед ними мелькали фигуры. Один сарацин, в стёганом кафтане и с круглым щитом, отрезанный от своих, метнулся в их сторону, увидев двух «свежих» противников. Его тёмные глаза горели не фанатизмом, а таким же животным страхом и решимостью. Он занёс саблю.
В этот момент время для Асгейра замедлилось. Он увидел не «неверного», не демона, а человека. Молодого, испуганного, с потным лицом. Рука Асгейра с копьём дрогнула. Он не мог ударить. Паралич воли, тот самый, что когда-то сковал его брата на берегу, сковал теперь его.
Но Хеймир не ждал. Он не видел врага. Он видел угрозу брату. Его топор описал короткую, страшную дугу и со звонким стуком вонзился в деревянный щит сарацина, выбив его из рук. Мусульманин отшатнулся, потеряв равновесие. В его глазах мелькнуло отчаяние. Он был обречён.
И тут случилось неожиданное. Сбоку, из кучи щебня, вынырнула ещё одна фигура — не сарацин и не крестоносец. Это был человек в потрёпанной, но чистой одежде, с умным, испуганным лицом и с большим деревянным посохом в руках. Он что-то крикнул на гортанном языке сарацину, потом быстро обернулся к братьям и заговорил на ломаном, но понятном норвежском! Вернее, на древнескандинавском, языке их предков!«Не убивай! Он сдаётся! Пленник! Деньги!»
Хеймир, уже занёсший топор для второго удара, замер. Голос и язык были настолько неожиданными здесь, под стенами Акры, что сбили его с толку. Сарацин, воспользовавшись паузой, выронил саблю и поднял руки, его грудь тяжело вздымалась.
Незнакомец быстро подбежал, встал между ними, продолжая говорить на том же странном наречии:«Я Ясир, врач. Я говорю на языке северян. Этот человек — мой… помощник. Его люди думали, он мёртв. Не убивайте. Пленный стоит денег. Или… или милости».
Бой вокруг них уже стихал. Атаку сарацин отбили. Крики сменились стонами раненых. Хеймир медленно опустил топор, не спуская глаз с пленного и со странного человека, назвавшегося врачом. Асгейр стоял, всё ещё дрожа, его копьё было направлено в землю.
«Кто ты такой? И откуда знаешь нашу речь?» — хрипло спросил Хеймир.Ясир вытер пот со лба. Он был средних лет, с острыми чертами лица и тёмными, усталыми глазами.«Я врач. Служу… и христианам, и своим. Язык… учил давно. От торговцев с севера, что плавали в Константинополь. Думал, не пригодится. — Он кивнул на пленного, который, поняв, что его не убьют сразу, опустился на колени, бормоча молитвы. — Его зовут Карим. Он не воин. Кузнец. Его забрали в ополчение. Он стоит как выкуп, или может работать. Убьёте — получите только кровь на руках».
Хеймир смотрел на Ясира, затем на Карима. В голове быстро складывалась новая схема. Пленный. Выкуп. Или работник. И этот врач… человек, знающий языки и, судя по всему, живущий между двух миров. Это была не опасность. Это была возможность. В этом хаосе информация и связи могли стоить дороже меча.
«Хорошо, — сказал Хеймир. — Он наш пленный. Ты будешь переводчиком. А теперь веди нас отсюда, пока кто-нибудь не решил забрать его у нас силой».
Ясир кивнул с видимым облегчением и быстро что-то сказал Кариму на арабском. Тот встал, по-прежнему дрожа. Вместе, странной процессией — два исландца, арабский врач и пленный кузнец, — они двинулись прочь от места боя, вглубь лагеря, оставляя позади крики победителей и стоны побеждённых.
Асгейр шёл, глядя под ноги. Он не убил. Его руки были чисты. Но он не чувствовал облегчения. Он чувствовал только глубокую, всепоглощающую усталость и смутное понимание, что только что граница между «нами» и «ними» стала намного тоньше и сложнее, чем ему рассказывали. И что, возможно, старый врач с посохом знает об этой войне больше, чем все проповедники и рыцари, вместе взятые.
Глава 28: Ясир
Ясир привёл их не в лагерь знати и не в их вонючий барак, а к небольшой, скромной палатке на нейтральной полосе — у самого лазарета, в месте, где сходились английский и французский сектора. Палатка была из грубой, поношенной ткани, но чистой. Внутри пахло травами, уксусом и чем-то горьковатым. На полках стояли глиняные горшки и склянки, висели пучки сушёных растений. Это было место работы, а не жилья.
«Садитесь, — сказал Ясир, указывая на грубые табуреты. — Здесь вас не тронут. Лагерная стража уважает лекарей. И ненавидит болезни, которые мы можем… не вылечить».Он говорил на том же архаичном норвежском, но с мягким, певучим акцентом, к которому быстро привыкало ухо. Карим, пленный, молча опустился у входа, съёжившись, его глаза бегали по лицам, полные страха.
Хеймир остался стоять, не выпуская топор из рук. Асгейр сел, чувствуя, как дрожь в коленях наконец начинает стихать.«Ты кто, на самом деле?» — спросил Хеймир, не отрывая взгляда от Ясира.Тот вздохнул, доставая из кувшина воду и разливая её по деревянным чашкам.«Я сказал правду. Ясир ибн Хаким. Врач. Родился в Тире. Учился в Дамаске. Христианин, но не ваш. Мелькит. Мы признаём вашего папу, но живём по своим обычаям. — Он отпил. — Когда началась осада, я решил остаться. Кто-то должен лечить раненых. И не только рыцарей. Солдат. И даже… их, — он кивнул на Карима. — Для меня человек, который истекает кровью, сначала человек, а потом уже христианин или мусульманин. За это меня не очень любят ни там, ни здесь. Но терпят. Потому что умею лечить. А ещё… я знаю языки. Это иногда ценнее зелья».
«Как ты выучил наш язык?» — не отступал Хеймир.«В Константинополе, много лет назад. Там были ваши… варяги. Стража императора. Я лечил одного от лихорадки. Он учил меня словам в благодарность. Язык похож на тот, на котором говорят англы и саксы здесь, в лагере, но старше. Проще. Когда я услышал, как вы говорите между собой… я понял. Вы с самого дальнего севера. С края карты».
Асгейр наконец заговорил, его голос был хриплым:«Ты сказал… он не воин. Кузнец. Его забрали силой?»Ясир перевёл вопрос. Карим, всё ещё не поднимая глаз, заговорил быстро, сбивчиво. Ясир слушал, кивая.«Он говорит: да. У него была кузница в деревне у горы Кармель. Пришли эмиры Саладина, забрали всех мужчин, кто мог держать оружие. Дали ему старую саблю и сказали — или иди, или твою семью убьют. Он не хотел. Он боится. Он молится, чтобы его Аллах простил за то, что он поднял руку на другого человека».
В палатке повисла тишина. История звучала до боли знакомо. Только вместо исландского монаха был эмир, а вместо креста — полумесяц. Та же система. Та же машина, перемалывающая простых людей.«Что мы будем с ним делать?» — спросил Асгейр, глядя на Карима уже не как на врага, а как на жертву.«Вариантов три, — сказал Ясир. — Первый: сдать его в лагерную тюрьму для пленных. Там его, скорее всего, обменяют или продадут в рабство. Второй: попытаться получить за него выкуп. Но его семья бедная, а его эмир… ему один кузнец не нужен. Третий… — Ясир посмотрел на Хеймира. — Оставить его у себя. Как слугу. Или как работника. Он сильный. Может ковать, чинить. В лагере всегда нужны умелые руки. Но за это вас могут обвинить в симпатии к неверным».
Хеймир обдумывал. Риск был. Но пленный мог стать и обузой, и активом. Он вспомнил совет Торстейна: искать, где твой интерес пересекается с интересом других.«А если он сбежит? Или зарежет нас ночью?»Ясир снова поговорил с Каримом, потом перевёл:«Он клянётся на Коран и на жизнь своих детей. Он говорит: лучше быть слугой у чужеземцев, чем гнить в яме или умереть в следующей атаке. Он будет работать. Он просит только… не бить его без причины. И давать есть».
Хеймир посмотрел на Асгейра. Брат медленно кивнул. В его глазах была не жалость, а понимание. Они оба были здесь чужаками, пешками в чужой игре. Этот кузнец был таким же.«Хорошо, — сказал Хеймир. — Он остаётся с нами. Но он попробует сбежать — умрёт. Ты, — он указал на Ясира, — будешь нашим переводчиком. И… нашим проводником. Ты знаешь правила этого места. Мы платим информацией и работой. Сейчас у нас нет денег».Ясир улыбнулся, и его усталое лицо на мгновение помолодело.«Информация — это тоже валюта. И работники, которые не болеют, потому что я их лечу, — тоже. Договорились. Теперь у вас есть врач. И у меня… есть два северных дикаря, которые, кажется, сохранили рассудок в этом безумии. Это редкий товар».
Глава 29: Новый порядок
Так в их жизни появились два новых человека. Карим, молчаливый и пугливый, оказался незаменимым работником. Он не только копал и таскал, но и мог починить сломанную пряжку на ремне, заточить топор до бритвенной остроты и даже, раздобыв угли, починить сломанную дужку у котла. Он работал, не поднимая глаз, с какой-то отчаянной старательностью, будто каждая выполненная задача отдаляла его от ямы для пленных.
Ясир же стал их глазами и ушами. Он знал всё: какой командир сегодня в дурном настроении, где можно раздобыть чуть более свежее мясо, какие слухи ходят о перемирии, а какие — о готовящемся штурме. Он водил их на рынок рабов и пленных, где Хеймир, прикрыв лицо плащом, формально «купил» Карима за символическую сумму (одну серебряную монету, последнюю из их запасов), получив на него табличку — доказательство законного владения. Теперь Карим был не беглым пленным, а рабом, и его присутствие вызывало меньше вопросов.
С помощью Ясира они улучшили и своё жилище. Врач договорился с одним из интендантов, и им выделили старую, но целую палатку поближе к его лазарету, на более безопасном участке. Теперь у них было три спальных места, место для очага и даже небольшой запас дров. Это была неслыханная роскошь по меркам простого лагеря.
Ясир также начал учить их основам арабского — не из любви к знаниям, а из практической необходимости.«Скажите «маа» — вода. «Айш» — хлеб. «Ла» — нет. «Шукран» — спасибо. Это спасёт вам жизнь, если вы отобьётесь от своих или попадёте в плен. Или если встретите таких, как Карим, которых не стоит убивать».
Асгейр учился жадно. Новый язык был для него ключом к пониманию этого чужого мира. Хеймир запоминал медленнее, но твёрже — только самое необходимое.
Однажды вечером, когда Карим чинил наконечник копья Асгейра у костра, а Ясир разбирал свежесобранные травы, врач заговорил, глядя на пламя:«Вы спрашивали о сарацинах. Вот он, ваш сарацин, — кивок в сторону Карима. — Он любит свою жену и двоих детей. Боится за них. Мечтает, чтобы война кончилась, и он мог вернуться к наковальне. Он ненавидит свою саблю и молится, чтобы Аллах простил ему каждый день, проведённый здесь. Он так же не понимает, за что его послали умирать за этот камень, — Ясир махнул рукой в сторону тёмных стен Акры, — как и вы. Только ему сказали, что вы — дьяволы, пришедшие с края света, чтобы осквернить святыни и убить детей».
Асгейр молчал, глядя на сгорбленную спину Карима. Узкое, абстрактное понятие «неверный» окончательно развалилось, уступив место сложному, живому образу человека, такого же несчастного и запутавшегося, как он сам.«И что же нам делать? — тихо спросил он. — Если мы все… просто люди?»«Выживать, — ответил Ясир просто. — И по возможности не становиться чудовищами. Это уже много. Большинство здесь, — он обвёл рукой весь лагерь, — уже давно переступили эту черту. Для них другой человек — это или добыча, или препятствие. Вы ещё нет. Держитесь этого».
В те недели, пока они обустраивались, Хеймир продолжал работать на каменном дворе. Но теперь у него был статус. Он был не просто безымянным работягой, а человеком, у которого есть раб-кузнец и который знаком с полезным врачом-переводчиком. Надсмотрщик Антонио стал относиться к нему с подобием уважения, поручая уже не самую тяжёлую работу. Иногда Хеймир приносил с собой Карима, и тот, под присмотром, помогал с ремонтом телег и механизмов требюше. Его умение было очевидным, и вскоре на него стали коситься другие мастера, но наличие у Хеймира «охранной грамоты» — таблички рабовладельца — сдерживало их.
Так, по крупицам, они начали строить свою маленькую крепость в аду — островок относительной безопасности и порядка в море хаоса. У них была палатка, источник воды (благодаря Ясиру), небольшой, но стабильный паёк и даже зачатки репутации. Они были всё ещё никем в большой игре, но перестали быть просто мишенью.
Но Хеймир не обольщался. Он помнил зарево Акры на горизонте и понимал, что эта хрупкая стабильность может рухнуть в любой момент — из-за штурма, эпидемии или просто из-за прихоти какого-нибудь пьяного рыцаря. Их выживание по-прежнему висело на волоске. Но теперь у них было не две пары рук, а четыре, и кое-что гораздо более ценное — знание и проводник в лице Ясира.
Однажды ночью, стоя на страже у их палатки (они с Асгейром дежурили по очереди), Хеймир смотрел на звёзды, чуждые и яркие в южном небе. Он думал о том, как далеко они ушли от своего дома. От простой, понятной жизни фермера. Здесь всё было сложно, грязно и опасно. Но в этой сложности была своя правда. И, как ни странно, он чувствовал себя здесь более на своём месте, чем когда слушал сладкие речи монаха на тинге. Здесь не было иллюзий. Была только необходимость. И он был мастером по выживанию в условиях необходимости. Может, в этом и был его путь. Не в искуплении, не в славе, а в простом, упрямом сохранении жизни — своей, брата, и теперь ещё этих двоих, странным образом прибившихся к ним людей. Это была новая ответственность. И новый долг.
Глава 30: Рыночный день и тень брата
Война, как обнаружили братья, имела свои ритмы. Были дни яростных штурмов, когда весь лагерь содрогался от гула требюше и криков атакующих. Были дни затишья, когда стороны вывозили раненых и хоронили мёртвых под перемирием, и в воздухе висела тяжёлая, усталая тишина. А были «рыночные дни» — странные, сюрреалистичные перемирия, когда солдаты с обеих сторон, под прикрытием белых флагов, сходились в нейтральной зоне, чтобы торговать.
Именно на такой день уговорил их пойти Ясир. «Вам нужно увидеть это, — сказал он. — Чтобы понять, что эта война — театр. Кровавый и дорогой, но театр. Для тех, кто наверху».
Нейтральная зона представляла собой полосу выжженной земли между христианскими окопами и передовыми постами сарацин. Обычно здесь лежали трупы и обломки снарядов. Но сегодня здесь кипела жизнь. Под белыми флагами на шестах раскинулись импровизированные прилавки. С одной стороны стояли крестоносцы — в основном итальянские и провансальские купцы, а также простые солдаты, желавшие продать трофеи. С другой — арабские торговцы и такие же солдаты Саладина.
Торговали всем. Европейское оружие и доспехи обменивались на шёлк, специи и сахар. Вино — на финики и изюм. Украденные иконы — на тонкие ковры. Здесь же лекари с обеих сторон обменивались травами и рецептами, а писцы за плату составляли письма для неграмотных солдат, которые потом отправлялись с парламентёрами в стан врага — к семьям.
Хеймир и Асгейр шли за Ясиром, чувствуя себя чужаками на этом празднике жизни посреди смерти. Карим остался в палатке — он боялся, что его узнают. Асгейр смотрел по сторонам широко раскрытыми глазами. Он видел, как бородатый немецкий ландскнехт, ещё в пятнах чужой крови, со смехом торгуется за горсть миндаля с улыбчивым старым арабом в белых одеждах. Видел, как франкский рыцарь, сняв шлем, серьёзно обсуждал достоинства арабского скакуна с молодым эмиром, чья рука была перевязана после недавней стычки.«Они же вчера… убивали друг друга», — прошептал Асгейр.«А завтра, возможно, снова будут убивать, — тихо ответил Ясир. — Но сегодня — рынок. Война — это бизнес, мальчик. Очень дорогой бизнес. И даже на войне нужно есть, пить и иногда посылать весточку домой».
Хеймир наблюдал молча. Его практичный ум схватывал суть. Здесь, на этом клочке земли, снимались все маски. Не было «воинов Христа» и «неверных». Были продавцы и покупатели. Были люди, уставшие от бойни и цепляющиеся за нормальность. Это было самое честное, что он видел с тех пор, как прибыл сюда.
Они купили у арабского торговца немного оливкового масла и фиников — роскошь по лагерным меркам. Платили одной из последних медных монет. Когда торговец, улыбаясь, протянул Асгейру сверток, он сказал что-то по-арабски. Ясир перевёл: «Он говорит: пусть Аллах хранит тебя, сын мой. И пошлёт тебе быструю победу или быстрый путь домой. Война — плохое дело для молодых».
Асгейр кивнул, не зная, что ответить. Эти слова, сказанные «врагом», тронули его сильнее, чем все проповеди монахов о славе мученичества.
На обратном пути, уже у самых христианских позиций, их остановил оклик. К ним подходила группа людей — не солдат, а каких-то чиновников или писцов в дорогих, но потрёпанных одеждах. Впереди шёл человек с надменным лицом и маленькой бородкой, в плаще с вышитым крестом.«Вы! Северяне! Стойте!»
Ясир мгновенно изменился в лице, став смиренным и почтительным. Он что-то быстро сказал на латыни. Человек с бородкой, явно не понимая, махнул рукой, чтобы он замолчал, и указал на Асгейра.«Ты. Говорят, ты взял в плен сарацина в прошлую вылазку. Где он?»
Хеймир шагнул вперёд, заслонив брата.«Пленный наш. У нас есть документ о покупке», — сказал он на ломаном языке, смешанном из того, что успел подхватить.«Ваш? — чиновник презрительно скривился. — Все трофеи, включая пленных, принадлежат королю Ричарду или соответствующему сеньору, на чьём участке был взят пленник. Вы должны были сдать его. Где он?»
Внутри у Хеймира всё похолодело. Это была ловушка. Их маленькое благополучие, построенное на труде Карима, могло рухнуть из-за жадности какого-то клерка.«Мы… мы его продали, — солгал Хеймир. — Купцу с Кипра. Денег уже нет».Чиновник прищурился. Он явно не верил.«Очень плохо. За сокрытие военной добычи полагается штраф. Или телесное наказание. Может, даже повешение, как для мародёров».
В этот момент вперёд выступил Ясир. Он заговорил быстро, тихо, почти шёпотом, на том языке, который чиновник понимал. Хеймир разобрал только отдельные слова: «…слуга лекаря… нужен для работы в лазарете… помогает носить раненых… освобождение от работ…». Он сунул что-то маленькое и блестящее в руку чиновнику.
Тот на мгновение задержал взгляд на сверкавшем в его ладони, затем медленно сжал кулак. Его надменное выражение смягчилось.«Хм. Слуга лазарета… для благого дела. Возможно, я поторопился. — Он бросил оценивающий взгляд на братьев. — Но учтите: в следующий раз любой трофей — немедленно сдавать. А пока… с вас штраф. За несвоевременную отчётность. Две серебряных монеты. Или эквивалент».
У них не было двух серебряных монет. Хеймир уже готов был отдать свой топор — самый ценный предмет после жизни, но Ясир снова вмешался, что-то прошептав. Чиновник кивнул.«Хорошо. Работа. Вы трое, — он указал на Хеймира, Асгейра и якобы на Ясира, — на следующей неделе будете работать на очистке отхожих ям в немецком секторе. Весь день. Это зачтётся как штраф. Явитесь на рассвете к флагу с чёрным орлом. Не явитесь — будет хуже».
Он развернулся и ушёл, его свита последовала за ним.
Когда они остались одни, Асгейр выдохнул, дрожа от ярости и унижения.«Отхожие ямы! Из-за какого-то…»«Молчи, — резко оборвал его Хеймир. Он смотрел на Ясира. — Что ты ему дал?»Врач вздохнул.«Маленькую золотую бусину. Последнюю из моих сбережений. Но это сработало. Выкуп за Карима и вашу безопасность. Он не вернётся. Он получил свою долю. А работа на ямах… это унизительно, но не смертельно. И это избавит вас от подозрений. Теперь вы в его списках как наказанные. Значит, чисты».
«Мы отработаем тебе эту бусину», — твёрдо сказал Хеймир.«Вы уже отрабатываете, — Ясир слабо улыбнулся. — Вы предоставляете мне защиту. Два больших северных воина, которые водятся с врачом-мелькитом. Это повышает мой статус. И спасает от таких же вымогателей. Мы квиты. А теперь идём. Нам нужно приготовиться к худшей работе в вашей жизни. Но помните: после неё вы будете чисты в глазах лагерной администрации. Это того стоит».
По дороге обратно Асгейр шёл, сжав кулаки. Унижение горело в нём. Но рядом с гневом зрело новое чувство — понимание системы. Он увидел, как работает власть, как покупается и продаётся правосудие. Он видел, как Ясир, маленький и казалось бы беспомощный, переиграл сильного противника с помощью ума и крошечной взятки. Это был ещё один урок. Может, самый важный: в этом мире сила — не только в мышцах и стали. Она — в знаниях, связях и умении играть по грязным правилам, не теряя себя.
Он посмотрел на Хеймира. Брат шёл молча, его лицо было каменным, но в глазах горел тот же холодный, аналитический огонь. Он тоже усвоил урок. И Асгейр понял, что их партнёрство с Ясиром — не просто удобство. Это был союз выживания. И, возможно, единственная причина, по которой они всё ещё живы в этом аду под названием Аккра.
Глава 31: Зов с севера и тень прошлого
Работа на отхожих ямах была такой же отвратительной, как и можно было представить. Целый день под палящим солнцем, в облаках чёрных мух и невыносимой вони, они вместе с другими провинившимися вычерпывали нечистоты из глубоких ям, грузили в телеги и отвозили к морю. К концу дня от них пахло так, что даже они сами с трудом себя выносили. Но когда надсмотрщик с чёрным орлом на щите кивнул им в знак того, что долг исполнен, Хеймир почувствовал странное облегчение. Они заплатили по счёту. Теперь они были частью системы, мелкой, но учтённой шестерёнкой. Это давало какую-то призрачную защиту.
Через несколько дней после этого унижения к их палатке подошёл незнакомец. Это был не лагерный чиновник и не солдат. Он был одет как моряк — в грубую холщовую куртку и кожаные штаны, загорелый до черноты, с седыми прядями в спутанных волосах. В руках он держал свернутый в трубку кусок пергамента.«Вы исландцы? Хеймир и Асгейр Ларссоны?» — спросил он на ломаном норвежском.Сердце Хеймира упало. Новости с родины редко бывали хорошими.«Мы», — коротко ответил он.Моряк кивнул и протянул пергамент. «Мне передал это капитан Торстейн с «Крыла Ворона». Он заходил на Кипр. Встретил там корабль из Бергена. Тот вёз почту. Для вас».Хеймир взял свёрток. Он был тяжёлым, не по весу, а по предчувствию. Он сунул моряку медную монету — последнюю из мелких. Тот кивнул и удалился, не прося большего.
Внутри палатки, при свете масляной лампы, они развернули пергамент. Письмо было от матери. Писал его, судя по почерку, местный священник, но слова были её.
«Сыновья мои, Хеймир и Асгейр.Пишу вам, а сердце моё не знает, дойдут ли эти слова. Зима была долгой, но я справилась. Олаф с соседней фермы помогает с овцами, когда может. Я плачу ему едой. Дом стоит. Крыша не течёт.Но не о том хочу сказать. Месяц назад приходил человек. Не монах. Старый скальд, странствующий. Он спрашивал о вас. Сказал, что слышал на тинге историю об исландцах, ушедших в крестовый поход. Он записывает такие истории для новой саги. Я сказала ему, что вы ушли, чтобы… чтобы найти свой путь. Он долго сидел у нашего очага, слушал меня об отце, о вас. Потом сказал странную вещь. Сказал, что тень Эйнара (да упокоит Бог его душу) теперь бродит не у фьорда, а у камней на краю леса. И смотрит не на море, а на восток. Сказал, что это хороший знак — значит, дух одобряет ваш путь, куда бы он ни вёл. Я не знаю, верить ли в такие вещи. Но мне стало спокойнее.Берегите друг друга. Кровь — это всё, что у нас есть в этом мире. Не ищите славы. Ищите друг друга. И, если сможете, напишите. Пусть даже слов десять. Чтобы я знала, что вы живы.Ваша мать, Гудрун.»
Письмо было коротким, но каждое слово било в самую душу. Асгейр сидел, опустив голову, и Хеймир видел, как по его грязным щекам катятся тихие слёзы. Не рыдания, а молчаливые слёзы тоски и вины. Он вспомнил свои последние жестокие слова отцу. Вспомнил, как хотел сбежать от этой тоски, и как она настигла его здесь, в тысячах миль от дома, в ещё более ужасном месте.
Хеймир перечитал письмо ещё раз, особенно про призрака отца. «Смотрит не на море, а на восток». Лёд в его собственной груди, та самая льдина вины, дала ещё одну трещину. Не оттаяла, но изменила форму. Отец… отпустил их? Благословил? Или просто передал свою неусыпную заботу старшему сыну? Он не знал. Но странное спокойствие, о котором писала мать, коснулось и его.
«Надо ответить», — тихо сказал Асгейр, вытирая лицо.«Как?» — спросил Хеймир. Почта была редкостью и роскошью.«Ясир, — сказал Асгейр, и в его голосе появилась твёрдость. — Он знает писцов. Мы заработаем. Выпросим у него чернил и пергамента. Напишем хоть пару слов. Что мы живы. Что мы вместе».
Хеймир кивнул. Это была хорошая идея. Конкретная задача. Он сложил письмо матери и спрятал его в самый дальний угол своего мешка, к деревянному стулу Одина и амулету Тора. Теперь у него было три святыни. И все они говорили об одном: иди вперёд. Защищай своих.
В тот вечер, когда они пришли к Ясиру с просьбой, врач не удивился. Он кивнул.«У меня есть немного пергамента. И я могу написать. Но не на вашем языке. На латыни. Или по-гречески. Ваша мать найдёт кого-нибудь, кто прочитает. Скажите, что хотите написать».
Они диктовали вдвоём, стараясь подобрать самые простые и ясные слова.«Дорогая мама. Мы живы. Мы вместе. Нашли работу. Есть кров и еда. Бережём друг друга. Не беспокойся. Ваши сыновья, Хеймир и Асгейр.»
Ясир аккуратно вывел странные буквы. Потом дал им кусочек воска, и они вдвоём прижали к нему свои большие, грубые пальцы — отпечаток вместо подписи.«Я передам это с парламентёром, который едет на Кипр через неделю, — сказал Ясир. — Оттуда письмо может идти месяцами, но… оно дойдёт».
Когда они вышли из его палатки, ночь была тёплой и звёздной. Асгейр вдруг сказал:«Хеймир… что, если мы всё-таки найдём его? Брат твоего отца? Дядю, который, как говорили, ушёл на восток ещё до нашего рождения?»Хеймир посмотрел на него. Эта старая семейная легенда казалась такой далёкой и нереальной.«Зачем?»«Не знаю. Чтобы было куда идти. Чтобы этот путь вёл не только в никуда. Чтобы… чтобы у нашей саги был конец. Или продолжение».
Хеймир обдумывал. Поиск полумифического родственника в охваченной войной земле был безумием. Но… но это была цель. Не чужая, не навязанная. Своя. Семейная. И это было лучше, чем просто выживать день ото дня, пока война не перемолотит их в своих жерновах.«Хорошо, — медленно сказал он. — Когда эта осада кончится… если мы выживем… попробуем разузнать. Но сначала — выжить. Договорились?»«Договорились», — ответил Асгейр, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не надежда мечтателя, а решимость взрослого человека, принявшего свою судьбу и нашедшего в ней смысл.
Они стояли под южными звёздами, два брата с края света, затерянные в самом центре чужой, жестокой войны. У них не было ни славы, ни богатства, ни прощения грехов. У них была только друг друга, несколько неожиданных союзников и новая, хрупкая цель. Но, возможно, этого было достаточно. Достаточно, чтобы продолжать идти. Даже если путь вёл не в рай, а просто вперёд, сквозь дым, кровь и неопределённость завтрашнего дня.
Глава 32: Осада затягивается
Лето под Акрой достигло своего знойного апогея. Воздух стал густым, как кисель, насыщенным пылью, гарью и запахом разложения, который уже не выветривался даже ночью. Осада зашла в тупик. Стены города были измочалены, но стояли. Христианские армии, изнурённые болезнями и потерями, не могли взять их штурмом. Войска Саладина, державшие внешнее кольцо, не могли прорвать оборону лагеря. Установилось тягостное равновесие, которое ломало дух быстрее, чем открытая битва.
В лагере начались проблемы посерьёзнее вымогателей. Голод, который раньше был понятием абстрактным, стал реальностью. Поставки с Кипра и из Европы срывались из-за бурь и арабских каперов. Паёк для простых солдат и работников урезали до минимума: горсть заплесневелого зерна и кружка жидкой похлёбки в день. Воды, которую и раньше не хватало, теперь выдавали по строгой норме, и за ней стояли в очередях с кинжалами за пазухой.
Их маленькая группа выживала лучше многих, но и они почувствовали удар. Работа на каменном дворе теперь оплачивалась не кашей, а половиной пайка. Ясир, благодаря своему статусу лекаря, получал немного больше, но и ему приходилось делиться с ранеными, число которых росло не от ран, а от дизентерии и «лагерной лихорадки».
Именно в эти дни ценность Карима проявилась в полной мере. Пока другие слабели, он, используя свои кузнечные навыки и смекалку, стал мастером на все руки. Он починил протекающий бурдюк, сделав заплату из растопленной смолы и кожи. Из обломков сломанного тарана и нескольких украденных (или «найденных», как он говорил) гвоздей он соорудил небольшую, но эффективную ловушку для крыс. И не просто ловушку — а смертельную. К утру в ней часто оказывалась одна-две тушки. Крысиное мясо было жёстким и вонючим, но после долгой варки с дикими травами, которые собирал Ясир, оно становилось съедобным и давало драгоценный белок.
Хеймир, наблюдая за Каримом, всё больше уважал этого молчаливого человека. Он был не жалкой обузой, а ресурсом. В условиях крайней нужды его практические умения оказались ценнее храбрости десятка рыцарей. Асгейр же, следуя совету Ясира, начал учить Карима простым словам на своём языке, а сам старался запоминать арабские. Общение было на уровне жестов и обрывистых фраз, но постепенно между ними возникло нечто вроде понимания. Как-то раз Асгейр, протягивая Кариму его порцию похлёбки, сказал: «Шукран, Карим. За крыс». Карим, после секундного замешательства, кивнул и пробормотал: «Афван». Пожалуйста. Это был маленький прорыв.
Но на фоне общей нищеты росла и озлобленность. В лагере участились грабежи и убийства из-за еды. По ночам теперь было небезопасно выходить даже к отхожей яме. Их палатку, благодаря относительному порядку и наличию мужчин (включая внушительного Хеймира с топором), пока обходили стороной, но напряжение висело в воздухе.
Однажды Ясир вернулся из лазарета позже обычного, его лицо было пепельно-серым.«Горячка, — сказал он коротко, опускаясь на табурет. — Она здесь. Не дизентерия. Настоящая лагерная лихорадка. Люди горят как свечи. Трое умерли сегодня. И нет лекарства. Только уксусные компрессы и молитвы».«Откуда?» — спросил Хеймир.«От грязи. От трупов, которые не успевают хоронить. От этой проклятой воды. — Ясир провёл рукой по лицу. — Она распространится по всему лагерю. Быстро. Нам нужно готовиться».
Он научил их простейшим мерам: кипятить всю воду, даже ту, что казалась чистой; мыть руки уксусом после любого контакта с больными или мёртвыми; жевать определённые горькие коренья, которые, по его словам, хоть как-то укрепляли дух. Но главное — изоляция. Он велел им по возможности не покидать свой участок и никого не пускать в палатку.
Следующие дни стали временем тихой паники. По лагерю поползли слухи о «чёрной смерти», хотя это была не чума, а тиф. Люди начинали избегать друг друга. Даже рыцари и знатные сеньоры заперлись в своих палатках, выставляя охрану, чтобы к ним не подпускали потенциально заражённых. Христианский лагерь, и без того раздираемый внутренними распрями, начал разваливаться изнутри.
Именно в этот момент Хеймир принял решение, которое, возможно, спасло им жизнь. Используя последние запасы своей «валюты» — репутацию надёжных работников и покровительство Ясира, — он договорился о новой работе. Не на каменном дворе, а на строительстве карантинного вала — насыпи, которой командование пыталось отгородить самый поражённый болезнью сектор лагеря. Работа была опасной — рядом с очагом заразы, — но за неё платили не пайком, а настоящей едой: сухими лепёшками, вяленым мясом и, самое главное, двойной порцией относительно чистой воды. Кроме того, их переселили в небольшую заброшенную каменную хижину на окраине строительного участка — бывшую сторожку. Это было примитивное сооружение с земляным полом и дырявой крышей, но у него были стены и дверь, которую можно было забаррикадировать. Это была крепость по сравнению с палаткой.
Переезд был стремительным. Всё своё нехитрое имущество они перенесли за один вечер. Хижина пахла плесенью и овечьим помётом (видимо, её использовали как загон), но Карим, оживившись от наличия твёрдых стен, тут же взялся за дело: заделал самые большие щели глиной, найденной неподалёку, развёл в центре на камнях небольшой костёр, чтобы просушить помещение.
Стоя на пороге их нового жилища и глядя на охваченный страхом и болезнью лагерь внизу, Хеймир почувствовал странное удовлетворение. Они снова адаптировались. Они нашли лазейку в системе, чтобы подняться на шаг выше в иерархии выживания. У них теперь было укрытие, небольшой запас еды и, самое главное, дистанция от основной массы обречённых.
Асгейр, прислонившись к косяку, смотрел на зарево над Акрой. Оно было тусклее обычного — то ли из-за дымки, то ли потому, что силы у осаждающих и осаждённых были на исходе.«Ты думаешь, она когда-нибудь падёт?» — спросил он.«Не знаю, — честно ответил Хеймир. — И уже неважно. Наша война теперь здесь. Против голода, болезней и своих же. И мы её пока что выигрываем».
Он не сказал этого вслух, но думал о письме матери. О том, что они «нашли работу. Есть кров и еда». Он не врал. Они действительно нашли. И этот «кров» — вонючая хижина на склоне холма — казался ему сейчас большей победой, чем взятие любой стены. Потому что это была победа здравого смысла над безумием, упорства — над отчаянием. И в этой победе была своя, горькая и некрасивая, но настоящая честь.
Глава 33: Мир в аду и проблеск надежды
Работа на карантинном валу была мрачной, но приносила относительную стабильность. Они копали траншею, носили землю, вбивали колья. Над ними, по ту сторону строящегося вала, стоял стон умирающих и безумный бред больных. Воздух был пропитан запахом хлорки (которую в виде извести сыпали повсюду) и смерти. Но они были здоровы, сильны и накормлены лучше, чем девять десятых лагеря.
Именно здесь, в этом преддверии ада, они стали свидетелями события, которое перевернуло их представление о войне окончательно.
Однажды утром, когда они только приступили к работе, из-за вала показалась процессия. Не воины и не санитары. Это были монахи. Но не францисканцы или бенедиктинцы из христианского лагеря. Это были люди в простых коричневых рясах, с непокрытыми головами, обвязанными лишь чёрно-белым платком — куфией. За ними шли несколько человек в светских одеждах, неся корзины и кувшины.«Мусульманские монахи? — удивился Асгейр. — Суфии?»Ясир, который пришёл с ними, чтобы забрать для своих нужд немного извести, кивнул.«Да. Дервиши. Они пришли со стороны Саладина. По договору о перемирии для ухода за больными. Своими и… нашими».
Они наблюдали, как дервиши, не обращая внимания на хмурые взгляды христианских стражников, спокойно вошли в карантинную зону. Они не боялись заразы. Их вера, казалось, давала им какую-то внутреннюю защиту. Вскоре оттуда донёсся не только стон, но и тихое, монотонное пение — зикр, молитвенное поминание имён Бога.
А ещё через час из-за вала вышли те же дервиши, но уже с несколькими христианскими монахами-госпитальерами. Враги. Стоя бок о бок, они перевязывали раны, поили водой, утешали умирающих. Никто не спорил о вере. Здесь, у края жизни, все догмы и лозунги теряли смысл. Оставалась только простая человеческая жалость.
Асгейр не мог отвести глаз. Он видел, как седовласый дервиш склонился над молодым французским солдатом, бредившим на своём языке, и тихо пел ему что-то, вытирая его лоб влажной тряпицей. Видел, как госпитальер, не колеблясь, принял из рук араба кувшин с каким-то отваром и стал поить им своих подопечных.«Они же… враги», — прошептал он.«Нет, — тихо сказал Ясир. Его голос дрожал. — Видишь? Вот они, настоящие воины Бога. Те, кто сражается не с людьми, а со страданием. Их оружие — милосердие. Их крепость — сострадание. Они воюют на настоящей святой войне. А всё остальное… — он махнул рукой в сторону роскошных палаток командования, — это шум и тщеславие».
Это зрелище тронуло даже Хеймира, циника и прагматика до мозга костей. В этом акте простого, немого милосердия, переступающего через все барьеры, была какая-то первозданная, животрепещущая правда. Та самая, которой так не хватало во всём этом предприятии под названием «крестовый поход».
Вечером того же дня, вернувшись в хижину, они застали неожиданного гостя. У их двери, прислонившись к стене, сидел Рагнар. Тот самый норвежец-наёмник, с которым они плыли из Бергена. Он был неузнаваем. Его хищное, самоуверенное лицо осунулось, одежда была в грязи и пятнах, а в глазах стояла пустота, которую Хеймир видел только у обречённых.«Рагнар? — осторожно спросил Асгейр.»Тот поднял на них мутный взгляд.«А, птенцы. Выжили, я смотрю. Молодцы».«Что с тобой?» — Хеймир помог ему подняться и ввёл в хижину. Рагнар пах потом, кровью и отчаянием.«Контракт… кончился, — хрипло сказал Рагнар, жадно глотая воду, которую ему поднёс Карим. — Мой ломбардец… решил, что дешевле нанять новых, чем лечить старых. Выгнал. Денег нет. Оружие отняли за долг. — Он горько усмехнулся. — Вот и вся цена наёмнику. Пока ты полезен — тебя кормят. Стал обузой — выбрасывают, как падаль».
Он рассказал, как его отряд охраны был брошен в одну из самых кровавых стычек у стен. Он выжил, но получил рану в бок — не смертельную, но гноящуюся. Работы он теперь делать не мог. И стал никому не нужен.«Ясир, — позвал Хеймир.**Врач осмотрел рану, поморщился.«Заражение. Нужно чистить. Будет больно. И нет гарантий».«Делай, — просто сказал Рагнар. — Всё равно терять нечего».
Пока Ясир прижигал рану раскалённым ножом (Рагнар, стиснув зубы, не издал ни звука), Хеймир и Асгейр молчали. Они видели свою возможную судьбу. Так легко можно было скатиться на самое дно.После перевязки Рагнар, бледный как полотно, но более собранный, посмотрел на них.«Вы чего тут делаете? У вас же своя крыша. И еда, я вижу».«Работаем, — сказал Хеймир. — На валу».«Умно, — кивнул Рагнар. — Держитесь за это. И… слушайте. Я тут валялся и кое-что слышал. Слухи. Говорят, Ричард Львиное Сердце ведёт переговоры с Саладином. Не о сдаче, а об обмене пленными и… о возможности ухода. Осада зашла в тупик. Обе армии тают. Может, скоро всё это кончится».«Кончится? Как?» — спросил Асгейр.«Либо мир, либо прорыв. Но если будет мир… — Рагнар тяжело вздохнул, — для таких, как мы, начнётся новая война. Война за место на корабле домой. А кораблей на всех не хватит. Начнётся резня. Вы должны быть готовы. У вас есть врач и кузнец. Это козыри. Используйте их».
Он пробыл у них три дня, пока не окреп достаточно, чтобы идти. Ясир делился с ним своими скудными запасами, а Карим починил ему старый кинжал, найденный на свалке. Когда Рагнар уходил, он уже не был той сломанной тенью. В его глазах снова появился стальной блеск.«Я найду, к кому примкнуть. Ещё не всё потеряно. А вам… спасибо. Не многие в этом аду протягивают руку. Запомню. Может, ещё пересечёмся. Удачи, исландцы. Держитесь своей стаи».
После его ухода в хижине повисло тяжёлое молчание. Слова Рагнара о конце осады и новой войне за отступление легли тяжёлым камнем на душу.«Что будем делать, если осада снимут?» — спросил Асгейр.Хеймир долго смотрел на огонь в очаге.«Уходить. Не на север. Не сразу. — Он посмотрел на Ясира. — Ты говорил, твой дядя в Дамаске торгует?»Ясир насторожился.«Да. Но Дамаск — в глубине мусульманских земель. Добраться туда…»«Мы не пойдём как завоеватели. Мы пойдём как… как работники. Как охрана для купца. Или как лекарь с помощниками. У нас есть навыки. Мы можем предложить что-то, кроме умения убивать».Асгейр уловил мысль брата.«Искать дядю? Того, который ушёл на восток?»«Искать путь, — поправил Хеймир. — Любой путь, который уведёт нас прочь от этой бойни. В Дамаске, говорят, есть христиане. И учёные. И библиотеки. Там можно переждать. Узнать о землях дальше на восток. А если нет… — он пожал плечами, — то хотя бы умрём не в этой вонючей яме, а глядя на что-то новое».
План был безумным. Почти самоубийственным. Но он был их планом. Не навязанным проповедниками, не продиктованным жадностью командиров. Их собственный, выстраданный путь вперёд.
Ясир медленно кивал, обдумывая.«Добраться до Дамаска… сложно. Но возможно. Нужны проводники. Нужна причина для путешествия. И… защита. Но у вас есть я. Я могу быть вашей причиной — врач, возвращающийся к семье. И вы… вы можете быть моей защитой. — Он посмотрел на них, и в его глазах зажёгся слабый огонёк надежды, которого Хеймир никогда раньше не видел. — Моя семья в Тире… я не знаю, живы ли они. Но в Дамаске у меня есть друзья. Учёные. Люди, которые, как и я, верят, что знание важнее вероисповедания. Они могут помочь».
Так, в зловонной хижине на краю охваченного болезнью и отчаянием лагеря, родился новый заговор. Не против королей или султанов. Заговор во имя простого выживания и крошечной надежды на лучшее. В нём были исландский фермер и его мятежный брат, арабский врач-мелькит и пленный кузнец. Четверо изгоев, объединившихся против всего безумного мира.
Они сидели у огня, и каждый обдумывал этот план. Риски были чудовищны. Шансы — ничтожны. Но впервые за долгие месяцы у них была не просто цель выжить до завтра. У них была цель. Путь вперёд. И это придавало им сил больше, чем любая молитва или боевой клич.
А за стенами их убогой крепости лагерь крестоносцев продолжал гнить и сходить с ума, не подозревая, что в его недрах уже зреет семя нового, совсем иного путешествия. Путешествия не за славой или искуплением, а за простой человеческой правдой и местом под солнцем, где не воют требюше и не воют от боли умирающие.
Глава 34: Падение стены и восход новой дороги
Слухи, принесённые Рагнаром, оказались пророческими. Через неделю после его ухода в лагере разнёсся гул, не похожий ни на что прежде. Это был не крик атаки и не стон поражения. Это был рёв тысяч глоток, в котором смешались облегчение, ярость, отчаяние и пьяный восторг. Аккра пала.
Не в результате героического штурма, а в результате сделки. После двух лет осады, обескровившей обе армии, был заключён договор. Саладин отдавал город. Крестоносцы получали право на паломничество в Иерусалим и огромный выкуп за пленных мусульман. А главное — заканчивалось это кошмарное стояние у стен.
Для братьев и их маленькой компании падение Акры не стало праздником. Оно стало сигналом к действию. Пока основная масса лагеря предавалась грабежу (в городе, уже разорённом долгой осадой, грабить было почти нечего) и пьянству, они работали.
Используя последние запасы «доброй воли» и несколько серебряных монет, которые Ясир предусмотрительно спрятал на чёрный день, они начали готовиться к уходу. Задача была чудовищно сложной: покинуть победоносную армию, которая теперь, получив передышку, могла вспомнить о дисциплине. Но у них были козыри.
Первый — Ясир. Как врач, он получил пропуск для перемещения между лагерями для «сбора лекарственных средств и обмена знаниями с коллегами». Формально это касалось только его, но он сумел вписать в документ «двух помощников для переноски инструментов и трав» — Хеймира и Асгейра. Второй козырь — Карим. Как «законный раб», он значился имуществом, а на имущество тоже требовались бумаги, которые Ясир, пользуясь хаосом, умудрился подделать с помощью одного подкупленного писца, указав в качестве цели перемещения «продажу в Дамаске».
Третий, и главный, козырь — общая растерянность и разброд. Армия крестоносцев после взятия Акры не знала, что делать дальше. Идти на Иерусалим? Силы были на исходе. Возвращаться домой? Кораблей на всех не хватало. Начались склоки между французами, англичанами, немцами и итальянцами. В этой суматохе четверо людей, тихо собиравшихся в путь, не привлекали особого внимания.
Их снаряжение было скудным, но продуманным. Вместо доспехов они несли мешки с едой: сушёные лепёшки, вяленое мясо, мешок зерна. Вода в бурдюках. У каждого — оружие, но не для нападения, а для защиты: топор Хеймира, копьё Асгейра, длинный нож Ясира и молот Карима — не боевой, а кузнечный, но в умелых руках грозный. У Ясира была сумка с лекарствами и инструментами. У Карима — небольшой мех с углём и крошечные щипцы: «Мало ли, придётся что-то починить», — объяснил он жестами.
Последнюю ночь перед уходом они провели не в хижине, а уже в самом городе, в полуразрушенном доме недалеко от восточных ворот, которые должны были открыть для первых партий паломников и торговцев. Воздух здесь пах ещё дымом и смертью, но уже чувствовалось дыхание иной жизни — суетливой, торговой, восточной.
«Завтра, — сказал Ясир, разворачивая на полу самодельную карту, нарисованную углём на куске пергамента. — Мы выходим с первым караваном. Не с паломниками на юг, к Иерусалиму. А с торговцами на северо-восток. До Тира. Оттуда — вдоль побережья. Путь опасный. Разбойники, мародёры с обеих сторон, местные бедуины, которые не любят ни тех, ни других. Но это единственный способ».
Хеймир кивнул, изучая примитивные линии. Он не понимал названий, но понимал направление: прочь отсюда. Прочь от войны.«А если нас остановят? Спросят документы?»«У меня есть письмо, — сказал Ясир. — От одного учёного в Дамаске, с которым я переписывался. В нём говорится, что я, врач Ясир, со своими слугами, следую в Дамаск для изучения трудов великого Авиценны. Это почти правда. Такие письма уважают. И… — он понизил голос, — у меня есть ещё кое-что».
Он достал из потайного кармана небольшой свиток с печатью. Это была охранная грамота. Не от короля Ричарда и не от Саладина. От тамплиеров. Орден, действовавший как государство в государстве, имел свои интересы и свою разведку. Ясир, как оказалось, иногда оказывал услуги и им — лечил раненых братьев-рыцарей и делился знаниями о местных болезнях. Взамен он попросил не деньги, а вот эту бумагу — разрешение на свободное перемещение по прибрежным землям под «защитой» Ордена. Печать с красным крестом была весомее любой королевской подписи в этих краях.
Асгейр смотрел на эти хитросплетения с восхищением и ужасом. Они выжили в аду не только силой, но и умом этого маленького, тщедушного человека, который оказался самым ценным их оружием.«А что мы будем делать в Дамаске?» — спросил он.«Сначала — выжить, — сказал Ясир. — Потом — я представлю вас своим знакомым. Учёным, торговцам. Вы сильные, выносливые. Вы можете стать охраной, работниками. А ты, — он посмотрел на Асгейра, — ты молод и хочешь учиться. Там есть библиотеки. Можно учиться языкам, ремёслам, может быть, даже медицине. А ты, — взгляд на Хеймира, — ты умеешь обеспечивать порядок и безопасность. Такие люди всегда нужны. И… мы будем искать следы твоего дяди. В Дамаске стекаются вести со всего Востока. Если он где-то здесь, о нём могут знать».
План был зыбким, как мираж в пустыне. Но он был. И это было главное.
Утром они присоединились к нестройному каравану: несколько нагруженных мулов, пара телег, десяток торговцев, столько же наёмников для охраны и несколько таких же, как они, странников с неясными целями. Возглавлял караван суровый армянин-христианин, который водил караваны по этим дорогам ещё до войны и знал все тропы.
Когда восточные ворота Акры с скрипом открылись перед ними, и они ступили на пыльную дорогу, ведущую прочь от моря, вглубь холмов Галилеи, Асгейр обернулся. Над разрушенными стенами ещё вился дым. Лагерь крестоносцев, этот город-призрак из грязи и страданий, медленно оставался позади. Он не чувствовал ни победы, ни поражения. Только огромное, всепоглощающее облегчение.
Хеймир шёл впереди, не оглядываясь. Его взгляд был прикован к дороге. К новому пути. К новой неопределённости. Он дотронулся до амулета на груди. Молот Тора. Символ странствий и защиты. Он снова пригодится.
Карим шёл рядом, его глаза, обычно потупленные, теперь с надеждой смотрели на восток, туда, где осталась его семья. Он не знал, жив ли кто-то. Но теперь у него был шанс узнать.
Ясир шёл, опираясь на посох, но его шаг был твёрдым. Он возвращался домой. Не в физический дом, которого, возможно, уже не существовало, а в мир знаний, терпимости и разума, который он нёс в себе.
Четверо. Четыре судьбы, сплетённые войной в один узел. Они оставляли позади крестовый поход с его ложными обещаниями и кровавой реальностью. Впереди их ждала не Святая Земля обетованная, а просто земля. С её опасностями, возможностями и новой, непредсказуемой жизнью. Но теперь они шли по ней вместе. Своим путём.
Эпилог: Скальд у огня
Прошло много зим. В Исландии, в длинный зимний вечер, в доме одной из ферм на восточном фьорде собрались соседи. Центром внимания был старый, слепой скальд, которого звали Эйнар Сказист. Он путешествовал от хутора к хутору, меняя саги на еду и кров.
«А сегодня, — провозгласил старик, ударив посохом о пол, — я спою вам сагу не о конунгах и не о богах. Я спою сагу о двух братьях с нашего края земли, что прошли путь длиннее, чем путь в Вальхаллу».
Он начал свой рассказ. О Хеймире Молчаливом и Асгейре Мечтателе. Об их уходе из дому, о плавании на «Крыле Ворона», об аде под стенами Акры. Но затем повествование пошло по непривычным путям. Скальд пел не о битвах с неверными, а о дружбе с арабским врачом. Не о завоевании земель, а о спасении пленного кузнеца. Не о славе, а о тихом, упрямом выживании.
Он рассказывал, как четверо странников прошли вдоль побережья к Дамаску — городу, «где звёзды учатся мудрости у людей, а люди — у звёзд». Как старший брат нашёл там работу начальника стражи у одного мудрого учёного, покровительствуемого самим эмиром. Как младший брат пристрастился к книгам и языкам, став переводчиком и картографом. Как врач Ясир вернулся к своей науке, а кузнец Карим, добравшись до своей деревни, нашёл семью живой и, забрав её, вернулся в Дамаск, чтобы открыть кузницу рядом с домом своих спасителей.
А потом скальд запел о самом удивительном. О том, как через несколько лет в Дамаск, с караваном из далёкой, неведомой страны на востоке от востока, пришёл седовласый, но ещё крепкий человек. Его звали Халльдор, и когда-то он был викингом, ушедшим на службу к византийскому императору. Услышав в Константинополе о двух северянах в Дамаске, он разыскал их. И оказалось, что он — тот самый младший брат их пропавшего деда. Тот, кто ушёл «на восход солнца» и которого считали мёртвым.
Старый Халльдор прожил у них остаток своих дней, рассказывая саги о землях, где «трава растёт выше лошади, а небо касается земли». Он умер тихо, и они похоронили его по своему обычаю, в земле, но положив в могилу его меч и маленькую резную фигурку стула Одина, которую Хеймир хранил все эти годы.
«И живут они там до сих пор, — закончил скальд, и его слепые глаза, казалось, видели дальше всех присутствующих. — Не как завоеватели. Не как святые. Как люди. Со своей семьёй, которая стала больше крови. И тень их отца, Эйнара Сильного, больше не бродит у камней на краю леса. Ибо он нашёл покой, видя, что сыновья его не погибли в безумии чужой войны, а нашли свой путь и свой дом под чужим, но добрым небом».
В доме воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в очаге. Потом хозяйка, Гудрун, теперь уже совсем седая, но прямая как шест, тихо спросила:«Откуда ты знаешь эту сагу, старик? Кто тебе её рассказал?»Скальд улыбнулся беззубым ртом.«Мне её нашептали ветра с востока. И письмена, что приходят иногда на кусках дорогой бумаги, с странными печатями. В них всего несколько слов: «Живём. Помним. Любим». А сагу… сагу я сложил сам. Из этих слов, из слухов, что разносят купцы, и из того, что мне подсказало сердце. Ибо сага — это не просто правда о том, что было. Это правда о том, что могло бы быть. И что должно остаться в памяти людей».
Он замолчал. Никто не возражал. В этой саге не было ни единой великой битвы, ни взятого мечами города. Но в ней была другая правда. Правда о том, что даже из самого кровавого безумия можно вынести не только шрамы, но и новую семью. Что долг может быть не цепью, а путём. И что дом — это не всегда место, где ты родился. Иногда это место, где ты обрёл покой и тех, кого защищаешь.
А за стенами дома снова завывал исландский ветер, нося над чёрными водами фьорда ту же вечную песню. Только теперь, если прислушаться, в ней, казалось, слышались отголоски других мелодий — знойного ветра пустыни, шелеста страниц в дамасской библиотеке и спокойного, размеренного стука молота по наковальне в мирной кузнице далеко на востоке.