Снегопад

Пролог.

В шесть ноль-ноль будильник пронзил последние обрывки сна резким, неумолимым сигналом. Шесть утра было не временем суток, а контрактным обязательством, пунктом в её личном уставе выживания. Глафира погасила звук одним движением, уже сидя на краю дивана. Ни одной секунды на сонную инерцию; «ещё пять минут» были в её системе запрещённой, саморазрушительной концепцией, ведущей к каскаду опозданий, к взгляду начальницы — сухому, оценивающему, фиксирующему провал.

Она поставила босые ноги на линолеум. Холод ударил в подошвы, посылая в мозг ясный, неприятный импульс: ты проснулась, ты здесь. Комната в коммуналке, бывшая гостиная, была рассечена фанерными перегородками на приватные клетки. Её клетка содержала диван-кровать, шкаф-купе, стол. На столе под стеклом лежал ипотечный договор — основной документ её новой жизни, её главный долг будущему. Рядом — два учебника по digital-маркетингу. Всё лишнее, всё, что принадлежало «Глаше» из захолустного городка, было отсечено. Здесь требовалась иная биологическая особь.

Душ приняла быстрый, обжигающий — ритуал пробуждения плоти. Крем, макияж — не украшение, а униформа, камуфляж для лица. Одежда: чёрное, белое, строгий пиджак. И наконец, кроссовки. Белые, девственные Adidas, купленные на первую премию. Иррациональный, дорогой объект для московской зимы. Фетиш. Материальное воплощение мифа о «правильном пути», о чистоте намерений, которую она намеревалась пронести через городскую грязь. В них её походка менялась, тело выстраивалось в позу той, кто не пробивается, а уже принадлежит.

На улице её ждал иной, реальный мир. Конец января довёл снег до состояния физиологической кашицы. Он лежал, подтаявший, смешанный с песком, солью, выхлопными металлами и органическим городским детритом. Тротуар представлял собой карту луж, припорошенных хрупким ледком, и чёрно-коричневых, спрессованных сугробов.

Глафира замерла на пороге подъезда, совершив мгновенный расчёт. Взгляд — на белоснежный мысок, затем — на траекторию вперёд. Начался сложный, энергозатратный танец избегания. Скачок на очищенную плитку. Балансирование на узком бордюре. Унизительное шарканье. Каждый контакт подошвы с тёмной жижей отзывался внутри мелкой, острой вспышкой досады, как сигнал об ошибке в отлаженной программе. Грязь была агрессивной средой, а она — хрупким зондом, пытающимся провести стерильные измерения.

В переполненном вагоне метро, зажатая между чужими куртками, она поймала в тёмном стекле своё отражение. Правильные черты, собранные волосы, взгляд, лишённый рассеянности. Успешный проект. Утомлённый субъект.

И вот снова поверхность, пятнадцать минут пешком. Её кроссовки уже были усыпаны серыми крапинками. Каждый манёвр отнимал секунды, повышал уровень внутреннего кортизола. Напряжение копилось, достигая предела упругости.

И предел был достигнут.

Прямо перед ней лежала огромная лужа, перекрывающая весь тротуар. Обойти — значит спуститься на проезжую часть. Глафира остановилась. Посмотрела на свои кроссовки. На часы.

«Когда на пути столько грязи, сохранить чистоту не удастся», — подумала она с неожиданной ясностью.

Она сделала шаг. Прямо. Раз.

Хлюп.

Ледяная влага охватила ступню.

Она сделала еще шаг. И еще. Шла теперь прямо, не выбирая путь. Чувство освобождения было странным и пугающим. Больше не надо балансировать. Можно просто идти. Пусть и в грязи.

Сразу за этим накатила мысль: «Сдалась. Всего год, а ты уже идешь, как все».

Но ноги двигались быстрее, эффективнее. На щеках горел румянец от мороза и внутреннего жара. В сознании смешались стыд и нездоровое возбуждение. Она шла, шлёпая по каше, неся на подошвах образцы городской почвы, и думала, что эта прямая, грязная линия, возможно, и есть её истинная траектория, а не та, что была начертана в её планах.

Башня бизнес-центра встала впереди. Глафира отряхнула брюки, расправила плечи, привела лицевые мышцы в состояние профессиональной нейтральности. Танец, как выяснилось, был лишь прелюдией к чему-то более существенному. Рабочий день начинался. Пора вступать в словесные взаимодействия.

Глава 1. Холл.

В вестибюле, у лифтов, холодный воздух струился из-под дверей. Глафира счищала с пальто серые комки. Рядом прислонился Антон, системный администратор. В руках — бумажный стакан.

— Боевое крещение, — произнёс он, кивнув на её обувь. Его голос был хрипловат от утреннего недосыпа или вчерашнего возлияния. — У меня вчера было похоже. Только агент загрязнения — коньяк. Армянский.

— Доброе утро, Антон, — сказала она, не отрываясь от своего занятия.

— Утро констатируется как доброе при условии наличия воспоминаний о предшествующем вечере, — отчеканил он. — У меня, к сожалению, доступно около тридцати процентов данных. Зато дискуссия была на уровне. Серега из бухгалтерии, знаешь, молчун, излагал теорию квантовой запутанности. Этиловый спирт — мощный катализатор общения.

Она бросила взгляд на его стакан.

— Ты используешь этанол в качестве адъюванта к кофеину? Для коммуникации с рабочим днём?

Он коротко хмыкнул.

— Категорически отрицаю. Это чистый эспрессо. Гипотеза интересная, но я, как взрослый ответственный субъект, соблюдаю протокол: возбудитель вечером, стимулятор утром. Цикл.

Раздался звонок лифта.

— Наш транспорт. Проходи. Вчера один коллега поскользнулся на этом мраморе, но это, разумеется, была не функция скользкости поверхности, а следствие нарушения постурального контроля после пятой дозы.

Он пропустил её в пустую кабину. Оба нажали один этаж.

— К вопросу о взаимодействиях, — продолжил Антон. — Как ты думаешь, наш Игорь-физик разделяет социальную практику употребления пива? Или его исследования ограничены областью рассолов?

Лифт понёс их вверх.

— Не знаю. Думаю, он скорее рассчитает скорость пинка под зад, если отвлечь его от анализа фотонных потоков, — сухо ответила Глафира.

Антон рассмеялся, одобрительно.

— О, да ты сегодня с перцем! Возможно, следствие лёгкой интоксикации? Шучу. Ты не из той когорты. Ты из тех, кто утром проводит механическую очистку обуви. Я же считаю загрязнение формой памяти. Каждая точка — архивное свидетельство. Вот на моей куртке — пятно от соуса «Тар-тар». Название, кстати, глубоко экзистенциальное. Кулинарный вариант дилеммы бытия.

Двери открылись.

— Ладно, иду к своему серверу. Он в состоянии, схожем с моим вчерашним: то зависание, то бред. А кроссовки не трогай. Они... обрели характер. Как будто ты прошла не периметром проблемы, а по её центру. Это продуктивнее.

Он ушёл. Глафира смотрела ему вслед, потом опустила взгляд на свои кроссовки. Уголки её губ дрогнули. Она поправила сумку и пошла в офис твёрдым, отмеренным шагом.

Глава 2. Дэйли митинг.

Переговорная комната. Артём занимал кресло во главе стола, его поза демонстрировала расслабленный контроль. Напротив — Глафира, её коллега Юля и стажёр Алевтина. Алевтина изучала узор на столе, Юля вращала ручку между пальцами, что указывало на повышенную тревожность.

— Начинаем, — объявил Артём. — Глафира. Кампания «Весенний поток». Данные.

— Конверсия выше плановой на семь процентов, — сказала она. — Стоимость лида снизилась.

— А почему в группе 25-30 провал? Я же акцентировал.

— Ваш прогноз был завышен на двадцать три процента относительно данных прошлого года.

— О, как уверенно, — осклабился Артем. — Данные прошлого года... это как вчерашние успехи. Ничего не гарантируют.

Он повернулся к Юле.

— Юль, креатив не пресный?

— Может, не хватило дерзости? — сказала Юля, нервно вертя ручку. — Эмоционального всплеска.

— Дерзости. Точно.

Он посмотрел на стажера Алевтину. Та молчала.

— Молчит. Значит, скучно. Показатели есть, а вкуса — ноль. Как будто работу сделал робот.

Он встал, подошел сзади к Глафире, посмотрел на её экран. Она замерла, ощущая нарушение личного пространства.

— Этот баннер. Колориметрия. Типографика. Это гламур провинциального образца. Дешёвка, — произнёс он, наклонясь чуть ближе. Его голос снизился по громкости, но приобрёл чёткую, режущую дикцию. — Ты ведь не местного происхождения, Глафира? Не коренная москвичка?

Глафира сохранила молчание. Юля опустила глаза. Алевтина уменьшилась в кресле.

— Всё дело в среде обитания, — продолжил он, выпрямляясь и повышая тон до назидательного. — Можно освоить теорию, но без ассимиляции, без чувствования города, его социального градиента... — Он сделал драматическую паузу, взгляд его скользнул по её обуви. — ...результат всегда будет распознаваться как симуляция. Как белые кроссовки после контакта со средой. Их можно подвергать санитарной обработке, но загрязняющие агенты уже инкорпорировались в структуру ткани. Остаётся либо принять их изменённый статус, либо... найти способ провести полную замену.

Он вернулся на своё место. В комнате воцарилась тишина, фоном к которой шумела система вентиляции.

— Кампанию переработать. С нуля. Глафира, ты отвечаешь. Но ты слишком зажата. Боишься испачкаться по-настоящему. А в нашем деле иногда нужно по колено в грязи пройти. Всё, сессия окончена.

Он вышел первым. Юля зашелестела бумагами.

— Не принимай близко, — прошептала она Глафире. — У него такой стиль... Мужчинам иногда требуется утвердить доминантный статус...

Глафира её не слышала. Она смотрела на графики, которые минуту назад были цифровым подтверждением её компетентности. Теперь они представлялись лишь набором бесполезных кривых. Она закрыла ноутбук. Взгляд снова упал на кроссовки. На серые разводы, которые он назвал инкорпорированной грязью.

Глава 3. Ланч.

Компанейский стол в углу буфета. Иван, Пётр, Дарья, Игорь, Константин и Андрей доедали. Глафира подсаживалась с подносом, ставя его рядом с Дарьей. Андрей сидел напротив.

— Ну, слава Богу, снежок приутих, — зычно начала Дарья, обращаясь ко всем. — А то как на работу-то идти? Спотыкнёшься, упадёшь... испытание для духа, не иначе. Хотя природа-то всё равно прекрасна, в любом обличье.

— Прекрасна? — фыркнул Иван. — У меня на даче теплицы под тяжестью едва не сложились! Как карточные домики. Хорошо, я вовремя подпорки поставил. Это вам не снежок в детстве лепить.

— А я в прошлую субботу в Фирсановку ездил, — вдохновенно сказал Константин. — Так там снега по пояс! Красота неописуемая. Прямо как на открытках из... ну, в общем, красиво. И снегоходы мимо пролетали — тоже зрелище.

Андрей, прожевывая куриную грудку, добавил:

— Снег — отличное сопротивление для бега. По сугробам — это вам не по дорожке в зале. Мышцы работают совсем по-другому. Правда, кроссовки промокают насквозь.

Игорь обратился ко всем с научным видом:

— Элементарно! Снег — это форма осадков, где кристаллы льда... Кстати, вы знаете, почему он скрипит под ногами на морозе? Это ломаются кристаллические связи! По сути, вы слышите микро-разрушение структуры. Физика, ничего личного.

— Друзья! — внезапно и душевно воскликнул Пётр. — А ведь снег — это же такое чудо! Пушистый, чистый... Навевает прекрасные мысли!

Все молча посмотрели на него.

— Чистый... пока не растает, — заметила Дарья. — А потом — одна хлябь. Грехи наши, как эта грязь, наружу выползают. Надо бы душу перед постом почистить, а то как в такую кашу идти?

— Главное — не поскользнуться, — сказал Андрей. — У нас на тренировке двое уже с растяжениями. Не рассчитали сцепление. Нужна правильная обувь.

— Правильная обувь — это да! — подхватил Константин. — В той же Фирсановке я видел сапоги такие... ну, в общем, для любой погоды. Хотя в метро в них жарко.

Иван что-то бормотал про резиновые сапоги для дачи. Игорь начинал объяснять коэффициент трения. Глафира притворялась, что смотрит в свою тарелку, тем временем тайком наблюдая за Андреем, который, закончив есть, смотрел в окно на падающие первые вечерние хлопья нового снегопада. Его лицо было сосредоточено — он, казалось, уже мысленно бежал по этому снегу, рассчитывая нагрузку. Этот сильный, красивый мужчина мог думать о снеге только в контексте тренировок и правильной обуви. Он был так же прост и одномерен, как эти белые хлопья за стеклом — с виду совершенные, но тающие в руках без следа. Не прекращая свое тайное наблюдение, Глафира скользнула взглядом по упругим мышцам, то там то здесь создававшим натяжение тонкой ткани футболки Андрея. Слегка закусила нижнюю губу. По ногам пробежал легкий холодок.

— А ведь и правда, снегопад начинается! — снова обратился ко всем Пётр. — Как романтично!

Никто не ответил. Глафира молча встала, отнесла почти полную тарелку на конвейер и нажала кнопку на кофейном автомате. Аппарат с шумом выдал струю коричневой жидкости в картонный стакан. Кофе пах пылью и ожогами.

Глава 4. Встреча в коридоре.

Извилистый, пустынный коридор между отделами. Холодный свет светодиодных ламп. Тишина, нарушаемая только низкочастотным гудением вентиляции. Глафира, совершая поворот за угол с папкой в руках, почти осуществила тактильный контакт с Артёмом. Тот стоял у окна, выходящего на промзону, в позе ожидания.

— Осторожно, не пронеси мимо, как вчерашние показатели.

Он улыбался. Она попыталась пройти.

— У меня к тебе вопрос, — сказал он. — Не по рабочему протоколу. Вернее, по протоколу, но... с элементом персонального характера.

Она остановилась.

— Ты умная. Трудолюбивая. Но ты здесь как белая ворона. Ты не в своей стае. А стая либо примет на своих условиях, либо заклюёт.

— Моя работа говорит сама за себя.

— А вот и нет. Работа — это только часть. Есть ещё лояльность. Умение быть на одной волне. — Он сделал шаг ближе. — С куратором, например.

Он сократил дистанцию на полшага, не нарушая личное пространство, но изменяя вектор давления. Его голос снизил громкость, приобрёл конфиденциальные модуляции.

— Смотри. Тебя ожидает процедура разбора кампании «Весенний поток». Ангелина Викторовна уже сформировала негативное предубеждение, это тебе прямая информация. Я обладаю возможностью... реструктурировать нарратив. Смягчить критические оценки. Репрезентовать тебя не как проблемный актив, а как... перспективный ресурс. Но для этого мне нужно понимать, что мы с тобой — одна команда. По-настоящему.

Он изучал её лицо, производя оценку. В его зрачках не было ни сексуального импульса, ни даже грубого желания. Присутствовал лишь холодный, алгоритмический расчёт.

— Я ценю в женщинах гибкость. Умение адаптироваться. Можно пытаться прыгать по сухим островкам, бояться запачкаться... А можно просто пойти. И найти того, кто предложит руку. Или такси. Чистое, тёплое. И довезёт куда надо.

Он выпрямился.

— Подумай. Ты же хочешь здесь вырасти. А одной, с твоим-то бэкграундом... Боюсь, шансы близки к нулю. Я не враг. Я, пожалуй, единственный, кто видит твой потенциал. И кто готов его развивать. На взаимовыгодных условиях.

Он посмотрел на часы.

— Дай знать. Не письмом. Просто найди меня, когда решишься. Или когда поймёшь, что другого выхода нет.

Глафира стояла, прижимая папку к грудной клетке, как щит. Она смотрела в грязное окно, на крыши и вентиляционные трубы. Внутри не возникало ни гнева, ни страха — лишь ледяная, тошнотворная ясность. Он не совершал домогательств. Он предложил контракт. Грязь в её наиболее чистой, неразбавленной форме. И он был прав в своём анализе — других видимых переменных в уравнении она не наблюдала. Только барьер. Или его «такси».

Она медленно разжала пальцы, оставившие вмятины на картоне, и продолжила движение по коридору. По прямой траектории. Без выбора пути.

Глава 5. Совещание.

Ангелина Викторовна занимала доминирующую позицию во главе стола, её осанка и выражение лица транслировали сфокусированную компетентность. Справа — Артём, его поза была собранной, лицо представляло собой маску делового нейтралитета. На противоположной стороне — Глафира, Юля и Алевтина, редуцировавшая свою физическую презентацию. Дмитрий располагался на периферии.

— Переходим к планированию операционной деятельности на следующий квартал, — начала Ангелина. — Глафира, вы интегрировали мои правки в ваш проектный документ?

— Да, интеграция произведена, — ответила Глафира монотонным, лишённым модуляций голосом. — Правки учтены.

Артём, адресуясь исключительно к Ангелине, холодно и фактологично добавил:

— Ангелина Викторовна, если позволите. На основе анализа предыдущих результатов я считаю необходимым введение института кураторства для углублённой проработки данного плана. Цель — минимизация стратегических ошибок. Готов взять на себя эту функцию.

Он произнёс это, не устанавливая визуальный контакт с Глафирой, но каждый участник совещания мог провести корреляцию между «введением кураторства» и объектом, на который оно направлено.

Ангелина кивнула, не отрываясь от планшета:

— Согласна. Контрольный механизм необходим. Глафира, вы будете работать в режиме тесной координации с Артёмом. Все промежуточные итерации документа — ему на валидацию.

— Поняла, — сказала Глафира.

Артём впервые повернул голову в её сторону. Его взгляд был пустым, как объектив камеры наблюдения.

— Ключевое требование — своевременность предоставления материалов. И открытость к редактуре. Даже самой радикальной. Пластичность — критически важный параметр для выживания в условиях изменяющейся среды. Вы с этим тезисом согласны?

Его тон оставался в рамках корпоративной вежливости, но прозвучавшая лексема «выживание» висела в воздухе имплицитно. Глафира совершила молчаливый кивок.

— Вопросы по дистрибуции задач? — спросила Ангелина.

— А... а какова будет моя операционная функция? — внезапно, преодолевая паралич воли, прошептала Алевтина.

Взгляды группы синхронизировались на ней. Артём смотрел на Ангелину, ожидая её вердикта, демонстрируя, что даже такие микрорешения находятся в её исключительной компетенции.

— Ассистировать Глафире, — не поднимая глаз, сказала Ангелина. — Артём, сформулируйте задачу.

— Подготовите сравнительный анализ активности конкурентов, — коротко, без эмоциональной окраски, бросил он Алевтине. — Дедлайн — завтра, 10:00. Глафира, осуществляйте контроль качества. Несёте солидарную ответственность за возможные ошибки в её работе.

Он поставил точку, снова отведя взгляд. Это был не просто тактический ход. Это была петля: он связал их в единый узел ответственности. Любая ошибка стажёра теперь была её виной.

— Да, по этому пункту завершаем, — сказала Ангелина. — Глафира, Артём, ожидаю первый согласованный вариант плана к пятнице. Всем спасибо.

Она первой поднялась и вышла. Артём собрал свои принадлежности. Проходя мимо Глафиры, он совершил микропаузу. Не наклонялся, не шептал. Просто проецировал фразу в воздух, но с семантической адресацией только на неё:

— Пятница. Не подведите команду.

Он сделал фонетический акцент на последнем слове — том самом, которое час назад в коридоре являлось элементом грязного предложения. Затем, не оборачиваясь, последовал за Ангелиной.

В переговорной установилась густая, тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом кондиционера. Юля судорожно ухватилась за смартфон. Алевтина смотрела на Глафиру взглядом, в котором смешивались страх и вина.

Глафира не двигалась. Она смотрела на пустое кресло во главе стола и на дверь, в которую только что вышел Артём. Он не применял прямое давление. Он просто смоделировал клетку и напомнил, что ключ от замка находится у него. И что временной интервал для принятия решения — войти в эту клетку или нет — истекает в пятницу.

Эпилог.

Вечером в переполненном лифте все снова говорили о снеге. О дорогах, о лесе, о пробежке. Разговор тек мимо Глафиры, бессмысленный и плоский.

Она вышла последней. Стояла в вестибюле и смотрела, как знакомые силуэты растворяются в снежной мгле.

За окном сплошной стеной валил снег. Её лицо в отражении стекла казалось чужим — спокойным и пустым.

День закончился. Но решение нужно было принять сейчас.

Она вышла на улицу.

Ветер, несущий микрочастицы льда и продукты сгорания углеводородов, ударил в лицо. Глафира совершила тактильный акт — застегнула верхнюю пуговицу пальто — и инициировала движение от входной группы, намереваясь раствориться в потоке, направляющемся к станции метро.

Рядом притормозил старый «Лексус» в подтёках грязи. Несмотря на премиальный бренд, машина находилась в состоянии визуального упадка: облезлая краска, рыже-коричневые подтёки дорожных реагентов, потёртые пороги. Когда опустилось стекло пассажирской двери, в лицо ударила волна тёплого воздуха, насыщенного запахом химически обработанной кожи и парфюмерной композиции с нотами амбры и сандала.

За рулём сидел Артём.

— Осуществить трансфер? — подмигнул он. В его голосе не было вопроса, только уверенность. — К тебе. А может быть, и ко мне.

Он смотрел на неё. Внутри всё сжалось в холодный комок. Отвращение поднялось к горлу. Этот человек был олицетворением всего, что она ненавидела здесь: дешёвый фасад, скрывающий внутреннюю гниль. Зимняя слякоть, обретшая человеческую форму и голос.

Но по её коже, под тканью брюк и чулок, предательски пробежала серия мурашек — древний, рептильный ответ на предложение близости, на выход из изоляции. Год. Целый год пустой кровати, тишины в комнате за фанерной стеной, холода, который исходил не от радиаторов, а изнутри, из незаполненного пространства жизни. Его взгляд был грязью, но он был — направленным на неё вниманием. А один вечер... Разве это большая цена? Цена за деэскалацию давления, за то, чтобы метрики в отчётах снова могли быть охарактеризованы как «блестящие», а взгляд Ангелины Викторовны приобрёл оттенок одобрения.

Он был той самой грязью. А она утром уже совершила ментальный эксперимент и установила, что прямое движение через неё является наиболее эффективным.

Она перевела взгляд на его руку, лежащую на селекторе передач. На золотое обручальное кольцо, врезавшееся в плоть безымянного пальца.

— А твоя жена не дома?

Он усмехнулся. Усмешка была победной.

— Она сейчас в другом городе.

Больше никаких деклараций не требовалось. Вся его экзистенциальная схема, вся стоимость предлагаемой сделки была закодирована в этой лаконичной фразе.

Глафира ощутила возвращение того странного чувства лёгкости, которое испытала утром, шлёпая по лужам. Только теперь оно было горьким и тяжёлым, как комья промёрзшей земли, прилипающие к подошве. Это не была капитуляция. Это был расчёт. Холодный, грязный, единственно возможный в данной системе координат расчёт.

Она протянула руку. Кисть не дрогнула. Потянув за холодную ручку, открыла дверцу и села в тёплый, просторный салон. Дверца захлопнулась с глухим, неплотным звуком, изолировав её от внешнего мира. Тепло салона было не комфортным, а консервирующим, как формальдегид в банке с биологическим образцом. Она была теперь этим образцом — законсервированным, готовым к исследованию на предмет выживаемости

Машина тронулась с места и растворилась в вечернем потоке.

Глафира смотрела в запотевшее стекло. В её отражении было лицо женщины, которая окончательно прекратила тратить энергию на обход препятствий. Она двигалась по прямой, через грязь. К цели. И она уже не чувствовала ни облегчения, ни стыда. Только пустоту ровного, укатанного пути, по которому теперь предстояло двигаться, пока хватит топлива в баке или терпения у водителя.