Сновидческий путь вселенской грусти наипростейшего человечка

Григорий Неделько

Сновидческий путь вселенской грусти наипростейшего человечка

игра-паззл

Человечек сидел на кухне и грустил.

Это был самый обычный человечек, безо всяких «если бы», «однако» и «всё ещё». Просто человечек, который жил в своём мирке, ходил на свою работку и занимался своими делишками. В обычное времечко.

Сейчас же этот человечек сидел на кухне, погружённый в пучины самой настоящей грусти – Печали с большой буквы. Сидел себе сидел, всего лишь грустил, но давал знать другим, транслировал себя, передавал свои эманации, а проще говоря, молча кричал на весь мир о собственном несчастье. Как это обычно и происходит с человечками. Как это случается со всеми. Волны несчастья – этого отнюдь не самого приятного чувства – погребли под собой маленькую, щупленькую фигурку в смешной одежонке и, волнуясь, не давали забыться в спасительной глупости.

А глупым человечек быть умел.

Помните тот случай, когда его чуть не покусала собака? Не покусала, но всё-таки чуть.

Или когда он на целых пять часов опоздал на свидание, а оно и назначено-то не было?

Или ещё: когда пошёл в магазин, а пришёл на блошиный рынок?

Или ещё: когда пытался починить свой забарахливший компьютер и его слегка ударило током?

Или ещё: когда признался в любви дамочке, но та только широко улыбнулась?

Или ещё…

Кстати, насчёт дамочки. Улыбаться она умела. И смеяться тоже. И хохотать. И гоготать. И хихикать, и хехекать, и хахакать. И вообще. Просто редко этим занималась – по какой-то своей страшно таинственной причине.

Впрочем, это её дело.

А человечек сидел на кухне и страдал. Пытался заесть горе печеньем и ватрушками, однако ничего не получалось. Запивал кофе с чаем, только и это не приносило результата. Рассуждал про себя о том о сём, но мыслями всегда возвращался к дамочке. В общем, что бы он ни делал, грусть не проходила. Лишь волновалась пуще прежнего, беспокоя и его, в остальном очень миролюбивого и тихого человечка.

Он не любил море. Он любил дамочку. Когда-то, очень сильно и очень давно. Может быть. Да. Пожалуй. Или. Либо… Но в любом случае море он не любил никогда: из-за его солёности, глубокости, широкости и морекости. Хотя что поделаешь, если тебя поймали, спеленали, скрутили-связали – и бросили с тяжеленным грузом на пятках на самое просоленное глубочайшее дно?

Груз был НЕВЫНОСИМО тяжёлый. Двести грамм, не меньше. А может, тонна. А может, несколько кило. А может, меньше миллиграмма. А может. А может. А может.

И вот, неизбывная грусть-тоска-печаль в глазах человечка начинала обретать черты. Черты, так их и этак, крайне, безусловно, очевидно, зримо напоминали прекрасную дамочку.

Ну, для кого прекрасную, а для кого и ненасытную.

Но прежде и сперва простой человечек вспомнил валетика. Валетик нынче, прямо теперь, надо понимать, был вместе с дамочкой. Крутил ею как хотел, вертел, кидал и ловил… правда, скорее всё выходило напротив. Крутить-вертеть валетиком было проще простого, чем дамочка и занималась в свободное от настоящих дел время. А уж кидать и ловить за минувшие годы она научилась лучше кого бы то ни было.

Лишь человечек – наверное, один во Вселенной – не ценил подобные знания и умения.

И он действительно знал: настоящие дела для дамочки – красота, обворожительность, ничегонеделанье.

И – сам простой, никчёмный, ничего не значащий человечек.

Бедный, печальный, всеми позабытый, тонущий в несчастье человечек. Утонувший в собственных представлениях о радости. Ложных, бесспорно, потому что в мире, где обитают дамочки, валетики, королики и королевки, человечку быть счастливым или хотя бы признанным очень и очень сложно.

У человечка была своя королевка. И королик тоже был.

Девка-королевка обычно занималась тем, что мешала человечку думать, и делать дела, и в первую очередь самые ненужные, а во вторую – безумно полезные, и даже грустить. Она получала от этого неизбывное удовольствие, человечек – новую порцию грусти, и на душе у королевки становилось ещё лучше, ещё теплее, ещё сытнее.

Кролик-королик был ей под стать. Вялый, почти неподвижный, без своего мнения, поступков и жилья, он врывался в жизнь человечка набегами, точно кочующее племя, и тыркал, колол, шпынял и бросал его себе на забаву, а королевке на спокойное довольство, поскольку была она павой.

Не помогало и то, что личная дамочка человечка – многообразная, многоликая, всегда разная и всегда великая – унижала человечка пуще прежнего. Это каждый раз была другая дамочка – не та, что убивала и поедала валетика красой и умом. Однако от этого легче на душе и спокойнее на сердце человечка не становилось.

Ещё человечек знался с царьком и царичкой – но о них предпочитал не думать. Хватит и того, что они всяческими усилиями старались смять, подмять, размять то немногое, что человечек, наверное по привычке, называл своей жизнью. Смять, подмять, размять – и бросить в пучину тех самых неспокойных, несчастных вод. В жерло горючего, горящего гневом и болью вулкана. В тёмную пропасть бед и лишений.

Что же касается двоек и троек, шестёрок и семёрок, и прочих циферок, и в том числе числичек, человечек старался вовсе о них не задумываться. Слишком их много, и чересчур они многочисленны. Задумаешься так – и уже никогда не выберешься из-под волн, из пучины Моря Несчастий. Однако если всё же задуматься, многие из многих были его дружками и подружками. Да та же дамочка.

Впрочем, на эту тему предпочитал не думать не то что человечек, а само его всесильное и всеглупое подсознаньишко.

Прямо сейчас оно приказывало ему пройти к холодильнику, взять бутылку вина и выпить всю дочиста, до краешка, до донышка – из горлышка. И человечек не сопротивлялся бы. Он бы, не противясь, пошёл и сделал, что велено. Если бы подсознаньишко не давало слабину. Человечек не то чтобы умел его уговаривать; нет, он, простой балбес, просто плоховато его слышал. Глуховат был наш человечек. И слеповат. И безнюховат. И тому подобное, и так далее, и прочее, и всё остальное.

Это случается. Так приходит грусть-печаль-тоска или как её. Так существуют Моря Несчастий и Бед. И корольки с королевками, и королевки с корольками. И пики с бубнами, и семёрки с тройками, и двойки с восьмёрками треф-крестей… Всё возможно в этом мире; а то, что невозможно, - возможно в другом. Всё вероятно в общей реальности, а то, что невероятно, значит, и не существует вовсе, а потому и несущественно. Всё действительно в действительности – и вот это уже непреложный факт.

И бывают такие человечки, единственная цель которых – быть никому не нужными. Однако именно по этой причине, причине ненужности, брошенности, бесхозности, бесцельности, человечки продолжают ходить и дышать, слушать и говорить, смотреть и размышлять, и словно бы жить.

Всё это пронеслось в голове человечка за минутку. Да что там, за половину минутки. За полсекундочки. За мгновение, за миг – за и того меньше.

Он удивлённо посмотрел на руку, держащую непочатую бутылку с вином, и поскорее поставил её на место. Закрыл дверцу холодильника и увидел пришедшее сообщение. Узрел как всегда: нетехническим, естественным внутренним взором. Сообщение было одето в ночную рубашечку, из-под которой проглядывали кружевные трусики и отсутствие красивого, кружевного же лифчика. Потрясающая фигура была у сообщения, что уж там скрывать.

«Иди спать», - сказало сообщение-видЕние – вИдение – и растворилось там, откуда пришло: в мутных и пыльных просторах небытия.

Небытия? – размышлял человечек. – А может, поканебытия? Или ещёнеслучайности?..

Он не заметил, как врезался в стену. Это отрезвило его, пускай и вроде бы непьяного. Он улыбнулся, потёр лоб, пощупал ручками воздух, нашёл-обнаружил дверку, открыл её и скользнул в комнатку. Комнат в замке, где он жил, насчитывалось сто и ещё тринадцать, но только его была настоящей комнаткой.

Замков на холме, где стоял его дом-крепость, было шестьсот, и шестьдесят, и ещё шесть, и только его выходил окнами – всеми восемьюстами восемьюдесятью восемью – на море. Возможно, вероятно, видимо, то самое злополучное Море-Океан; но, не исключено, совершенно другое. Обыденное. Или – наоборот.

В стране, где располагался упомянутый холм, находилось таковых ещё сто сорок три тысячи девятьсот девяносто и девять. И все были похожи друг на друга, и везде жили королевки с корольками, царьки с царичками (а иногда и напротив, так напротив, что даже зачастую), и двойки, и шестёрки, и тузы, и их пары и всевозможные сочетания.

Тузы… Да, именно, правил в той стране туз. И было у него имя – Туз. И называли его по-разному: кто Тузом, кто тузом, кто Тузиком, а кто и вовсе – тузиком.

И были другие страны – количеством словно бы чрезмерным, но, если записать его на бумажке, внешне напоминающим перевёрнутую цифру. Ту, что следует за семью, а точнее, после них, и никогда не добирает – не добирается до девяти.

А уж если посчитать число шариков, давших дом и приют всем этим калейдоскопически расплодившимся странам-государствам-королевствам, может совсем поплохеть…

Всё это стремительно, быстрее света и медленнее темноты, проносилось за смеженными веками человечка. Он спал, потому что знал: ночное время, время фантомов, призраков, духов и видений, пройдёт – и ему снова останется лишь день, проявление и образчик быта. Обыденности и праздности. Он спал – поскольку, сам не помня как, оказался в мягкой, точно лист гименокаллиса, постели. Наверняка то ли юркнул, то рухнул в неё и, зарывшись в уютные одеяла, уснул. Что совсем неважно.

Главное – ему приснилась Вселенная. Та самая, неохватная и бесчисленная, бескрайняя и бессчётная, где на краешке сознания, в самом уголочке странного фантазма, плавало личико, так необычно и приятно похожее на солнцелунный лик прихорашивающейся хохотуньи-несмеяны, его мечты и судьбы, его бедствия и проклятия, его желания и страха… одной из сотен, тысяч, миллионов, миллиардов, триллионов, квадриллионов, квинтиллионов… но его, его… его… его…

А не всё ли одно и то же в иллюзорной Вселенной?

Пожалуй, что да. Тем не менее следует помнить: хорошенько подумав, погрустив, побродив и поделав, необходимо отдыхать. Нужно спать. Очень, очень нужно, ибо так велит сама иллюзорная, сновидческая, видимая и реальная Вселенная. А ей виднее, правда?..

Вот наш простенький человечек как раз и занимался самым простым из существующих дел – дрых без задних ног.

А спать человечки умеют, и это здорово. Они спят чуть ли не лучше всех на свете. В этом их почти невозможно превзойти. Попробуйте.

(Март 2025 года)