Сны маленькой деревни

Крепкий морозец, запах печного дыма, хрустящий под ногами снег, укутанные белым покровом ёлки. Олежка хотел бы плюнуть в лицо тому, кто всё это любит. Лично его зима не радовала. Конечно, любить кусачий мороз просто, когда ты знаешь, что вернёшься в тёплый дом, где гудит весёлая печь, где пахнет жареной картошкой или свежей выпечкой, где мама поругает тебя за то, что ты вывалялся в снегу, даст сухую одежду и усадит за стол пить чай с малиновым вареньем или мёдом, а вечером с папой можно будет поиграть в шашки или в «подкидного».

Олежке возвращаться было некуда. Да, у него был и дом с печью, дома иногда пахло выпечкой или картошкой. Были и мама с папой, да что с них толку, если два взрослых человека всё чаще предпочитали бутылку своему сыну и домашнему уюту?

Близился Новый Год, и, скорее всего, случится как в прошлый: родители напьются ещё до боя Курантов, переругаются и передерутся. В прошлом году худенькая сосёнка, которую Олежка наряжал весь вечер самодельными игрушками и серпантином из цветной бумаги, не достояла до двенадцати ночи: взбешённый пьяным скандалом отец выбросил её на улицу. Третьего числа, когда родители вдруг опомнились, они вернули сосёнку на место, просили у сына прощения, клялись, что такого не повторится, но Олежка уже ни во что не верил. Вместе с сосёнкой родители выбросили что-то важное из его детства.

Теперь, когда он перестал верить родителям, стало даже легче. Всё равно уже нечего от них ждать. Сварит мать картошки в мундире или кислых щей — и хватит. Да, стало легче. Самую малость. Но ведь в школе уже развешивали праздничную мишуру, возле Администрации наряжали растущую прямо на территории ель, и она будет красоваться до конца января, напоминая, что у всех праздник. У всех, кроме него.

Родители-то начали потихоньку «праздновать» ещё загодя.

Неохотно волочащий ноги в сторону дома Олежка вытер слёзы. Плакать нельзя! И даже не потому, что десятилетний пацан не должен плакать — просто на морозе слёзы возьмутся противной коркой на щеках и ресницах.

Когда он вырастет, пообещал себе Олежка, то ни за что не женится. А если даже женится, то не будет заводить детей. А если заведёт детей, то уж точно не станет пить спиртного. И вообще не станет пить никогда, даже если детей не заведёт и не женится.

Мальчик ещё не знал, что сегодня его жизнь круто поменяется. Уже издалека он увидел дедовский красный запорожец у своего забора и самого деда, трясущего за шиворот сына — Олежкиного отца, как нашкодившего кота. А возмущённые крики матери слышались с конца улицы.

Завидев внука, суровый дед отпихнул пьяного сына и приказал Олежке собирать вещи. Олежка не смел ослушаться деда. Никто не смел его ослушаться.

Глядя через стекло машины, как удаляется его нелюбимый дом, Олежка почему-то глотал слёзы и кусал губы.

Олег проснулся в премерзком состоянии. Во рту — смрадная пустыня, черепную коробку будто наполнили иголками, которые перекатывались и шуршали, вызывая дикую боль, в желудке словно замесили глиняный ком.

Жены рядом не оказалось. Смутно вспоминал Олег вчерашний вечер. Конечно, они опять с Раисой разругались. Раиса ушла вечером в детскую. Кажется, плакала? Во всём виновата проклятая водка.

Стало стыдно и мерзко.

Ещё эти сны, которые Олег так ненавидел, а после них особенно люто ненавидел себя.

Он ещё прокручивал в голове нынешний сон, который выхватил один из самых печальных эпизодов в его жизни. Вспомнились неласковые дед с бабкой. У них жилось сытно, тепло, но ни капли любви не знал Олег в том по-казарменному строгом жилище. Домой он вернулся уже в семнадцать лет. Родители потом бросили пьянство, но детство своего сына они безвозвратно пропили.

Олег попытался отогнать от себя сон, подумав о насущном, но на ум приходили лишь те невыполненные детские обещания. Женился, завёл детей и бухает…

Олег с трудом поднялся с кровати. Его повело набок, к горлу подступил ком.

Выйдя из уборной, он долго ждал, когда из крана наконец польётся холодная, а не едва прохладная вода. Умылся, прополоскал рот с зубной пастой — даже мысль о щётке вызывала тошноту, а потом долго пил из прямо из крана. И его опять стошнило. Глядя в зеркало на своё опухшее, заросшее лицо, красные глаза и свалявшиеся волосы, Олег всё не мог понять, чего ради надо пить эту проклятую водку? И в тот же миг надеялся, что на утро осталась хоть пара рюмок. Проглотить их и спать. И никому не открывать двери.

Погодки Анька и Сашка сопели в своей кровати. Раиса тоже спала на разложенном кресле — лежала лицом к стене и похрапывала. Обычно такая женственная и симпатичная, сейчас супруга вызывала у Олега физическое отвращение.

Чёрный пёс Бим, устроившийся в ногах у детей, поднял морду и глянул на хозяина.

«Вот на хрена ты мне в тот раз сдался?» — удивился сам себе Олег.

На кухне не нашлось ни капли спиртного. Даже пустых бутылок не наблюдалось. И вообще, оказалось, что последствия вечерних посиделок уже убраны. Где грязная посуда и объедки? Где полная пепельница окурков? Конечно, чистота радовала глаз, но…

Олег вдохнул запах и замер. Он снял крышку с чугунного казанка, стоящего на плите.

— Райка, — прошептал мужчина.

Он снова заглянул в детскую, опять посмотрел на спящую жену, вернулся на кухню, потрогал почти горячий казанок, наполнил тарелку золотистыми, с крупными лужицами жира на поверхности щами и щедро приправил красным перцем, чтобы от одного вида бросало в пот.

Олег знал, что после еды может стать плохо, может, даже вырвать, но всё равно ел и не мог остановиться. У них в деревне щи вообще были каким-то местным культом. Витаминов, наверное, там много и навара, вот и любили их в сибирских краях. Но такой вкусности Олег не ел давно.

После еды потянуло в сон. Олег не стал мыть тарелку, просто не было сил. Дойдя до постели, он наконец снял покрывало, разделся и залез под одеяло, чтобы поспать по-человечески. Через какое-то время, может, через час или два, он проснулся и почувствовал, как Раиса примостилась к нему под бок. Стало спокойнее. Олег погрузился в сон, наполненный мрачными образами и похмельным бредом.

В отличие от мужа, Раиса вообще почти не видела сны, а если и снилось что, только лишь блёклые картинки, которые не вспомнишь уже через минуту после пробуждения. Зато спала крепко.

Сегодня же ей привиделась на удивление яркая, притом полнейшая чепуха: их пёс Бимка, которого Олегу сбагрили недавно мальчишки, в сновидении бегал по крыше дома в белом фартуке и при этом… жутко матерился. Он крыл пьющих супругов почём зря, обещал забрать детей в берлогу и поджечь дом, если это безобразие не прекратится. А потом вообще уселся по-человечески на печную трубу и закурил, презрительно поглядывая на хозяев сверху.

Выглядело это столь забавно, что Раиса проснулась от собственного хохота, но спохватилась и уткнулась в подушку, чтобы не разбудить детей. Только потом стало горько и стыдно, будто всё случилось на самом деле. Она даже украдкой поглядела на пса, спокойно дрыхнущего в ногах у ребятишек.

Часы показывали восемь утра. Раиса оценила своё состояние как премерзкое. Голова кружилась, тошнило, болели почему-то зубы, причём все сразу, а ещё суставы. Хотелось пить. И в уборную. И избавиться от этого жуткого запаха изо рта. И застрелиться, и даже не от похмелья, а от стыда. После трёх-четырёх дневных загулов с мужем Раису ещё долго мучил потом этот жгучий стыд и перед собой, и перед соседями с их осуждающими взглядами. Перед детьми почему-то стыдно было меньше. Наверное, потому, что дети принимают родителей любыми и любят безусловно, не осуждая. До определённого возраста.

«Докатились, — с горьким раздражением подумала Раиса, глядя на своё отёчное лицо в зеркало. — Как шалава привокзальная».

Хорошо Олегу, он хотя бы мог в своём пьянстве винить родителей и деда с бабкой. А ей, сироте детдомовской, и винить некого. Если только Наташку, с которой они уже в четырнадцать лет бегали пить пиво.

Спали дети, спал пёс, спал Олег, с головой укрывшись одеялом. И пусть спят. Надо навести порядок, хватит «веселья». Превозмогая головную боль и тошноту, Раиса вошла на кухню и её брови удивлённо поползли вверх. Мало того, что здесь царила чистота, не считая грязной тарелки в раковине, так ещё и пахло едой. Настоящей едой, мясным супом, а не варевом из дешёвой так называемой тушёнки.

— Олег? — изумлённо прошептала Раиса.

Наверное, вчерашний скандал всё же принёс пользу. О чём, кстати, ругались? Что-то на счёт быта или… Нет, в памяти — пустота.

Неслышно, с какой-то кошачьей грацией, с дивана спрыгнул пёс и ткнулся в руку застывшей в проходе хозяйки. Раиса потрепала питомца по уху, заглянула в чугунок и выловила из щей мясо на кости, без сожаления отдав такое сокровище Бимке. Бимка осторожно взял угощение и пошёл на улицу.

Сама Раиса на не выйдет из дома дня два, пока не угаснет послезапойное чувство стыда и тревоги.

Щи были тёплыми, почти горячими. Зная, что от жирного может стать плохо, Раиса всё равно налила себе половину тарелки пожиже и съела одним махом. Таких вкусных щей она не пробовала ни разу, а уж у них в деревне толк в щах знает каждый.

Отдышавшись от лучшего в жизни завтрака, Раиса почувствовала дикую сонливость и тепло. Организм просил отдыха. Ну, конечно, что за отдых в пьяном виде? Через силу женщина помыла тарелки, завела будильник, чтобы он сработал через полтора часа и хотела уже вернуться в детскую, но передумала. Забравшись к мужу под бок, она ощутила какое-то спокойствие. Как будто всё обязательно станет хорошо. А оно и станет, если водку не пить.

* * *

Время перевалило сильно за обед, когда супруги проснулись. Самочувствие всё ещё оставляло желать лучшего, но долгий сон сделал полезное дело.

Первой вскочила Раиса и поглядела на часы. Ахнув, она побежала в детскую: постель аккуратно заправлена, детей в комнате нет. Раиса выглянула в окно: пятилетняя Аня на правах старшей сестры учила брата Сашку лепить фигуры из песка. Уж этого добра хватало — Олег натаскал кучу года три назад, потому что каждое лето собирался строить то сарай, то баню, то гараж. И каждая «стройка века» заканчивалась ничем, вернее — бутылкой.

Когда Олег, хмурый и болезненный, вышел из спальни, он застал супругу за тем, что та в полном недоумении разглядывает что-то на плите. А разглядывала она кастрюльку с рисовой кашей. Но ведь Олег сроду не варил каш. Да и щей, если подумать, тоже.

— Чего ты там? — угрюмо спросил муж. — Это… Я поел утром, спасибо.

— Кому спасибо? — удивлённо спросила Рая. — Не ты кашу и щи сварил?

— Я? Да ты с ума сошла, я на здоровую голову-то испорчу. Не ты, что ли?

— Я? Да когда бы я успела, я…

Супруги какое-то время молча смотрели друг на друга, пытаясь понять, кто из них кого разыгрывает. Раиса позвала в окно:

— Аня, Саша, вы покушали кашу?

— Ага! — хором отозвались дети.

— А супчик?

— Тоже!

— А кто вас кормил?

— Дядька, — спокойно сказала Аня.

— Дядька? — Олег и Раиса переглянулись. Ни о каких дядьках и речи быть не могло: единственная их близкая родня жила в городе — пожилые родители Олега.

— Что ещё за дядька? — спросил Олег строго.

— Обычный дядька, — пожала Аня плечами.

— Высокий такой, бородатый, — добавил Саша.

— И вы его не знаете? — наседал отец.

— Не-а, — замотали головами дети.

— И на хрена вы его пустили?! — крикнул отец.

— Мы не пустили, он сам образовался, — испуганно вздрогнула Аня.

Раиса сильно дёрнула мужа за майку.

— Не срывайся на детей! Идите, играйте в песочек, у папы просто настроение плохое.

Олег уселся за стол, закуривая. Раиса сварила кофе покрепче, налила себе и мужу. Она взялась было за пачку сигарет, но одёрнула себя. Она, конечно, покуривает, когда выпьет, но и только, а сейчас это лишнее.

— Допились, что соседи ходят к нам детей кормить, — вздохнула после долгого молчания Раиса.

Олег раздражённо поглядел на жену, затушил окурок и прикурил новую сигарету.

— Какие ещё соседи? — даже не спросил, а констатировал мужчина.

— А кто, барабашка? — съехидничала Раиса.

Но семья Гнатовых действительно с соседями жила не мирно и не конфликтно, скорее — никак, и потому едва ли кто-то стал бы для них делать что-то подобное. Если только…

— Может, Женька? — предположила Раиса.

— Женьку они знают, да и чего ради бы он попёрся у нас убираться да кашеварить? И бороды у него нет.

— Ну, тут мои полномочия всё, — ответила супруга известной фразой и пошла проверять, не наделал ли неизвестный благодетель чего-то ещё.

Олег долго дымил сигаретами и размышлял. Нет, размышлял — это неверно. Скорее, мысли сами лезли в голову, только смысла в них никакого не было.

Когда Раиса, которой надоел табачный дым, стала брызгать освежителем воздуха, Олег потушил очередной окурок, поднялся, натянул шорты, накинул рубаху и сказал:

— Пойду, спрошу, если он дома.

— Олег, — предостерегающе сказала Раиса.

Супруг прекрасно понял. Он серьёзно поглядел Раисе в глаза, кивнул и сказал:

— Знаю я, знаю, ни капли, хватит, не хочу.

* * *

Евгений Иванович сам удивлялся тому, как события недавних дней теряли яркость и уже не вызывали нервный зуд в затылке. Всё же человек — удивительно приспособленческое создание, способное смириться с любой небывальщиной.

Но ещё удивительнее, что у них с Зинаидой наконец стали налаживаться отношения. Она уже почти не возмущалась на счёт мотоцикла, а могла просто вежливо попросить, например, вести себя сегодня потише, поскольку у неё болит голова. И пусть не без внутреннего протеста, но Мичурин соглашался.

А случай с огородами они вообще старались не вспоминать.

Евгений Иванович приготовил ужин и растянулся на диване, чтобы перед едой часок-другой вздремнуть. Раньше он не имел такой привычки, но в последнее время не очень хорошо спал ночью — заимел привычку подолгу смотреть в окно на свой участок.

Потому стук в окно вызвал у Мичурина крайнее неудовольствие. Если припёрлась Зинаида, они точно снова начнут ругаться. И вообще, не хватало, чтобы соседи начали думать про них всякое.

Но за стеклом маячило лицо его единственного близкого товарища в деревне — Олега Гнатова. Несмотря на приличную разницу в возрасте, мужчины общались запанибрата и неплохо друг друга понимали, а дядя Женя на правах старшего товарища раздавал жизненные, порой непрошеные, порой неловкие советы, но никогда не строил из себя наставника. Олег в свою очередь неплохо разбирался в авто и мото технике. И вообще был интересным человеком, пока не пил…

Вздохнув, Мичурин нажал кнопку на деревянном щите и электрический магнит на калитке оттянул язычок замка. Эту систему с электромагнитом Мичурин соорудил не так давно и назвал её лентяйкой. Он хотел ещё установить камеру и прикупить компьютер, чтобы смотреть и записывать видео. И, наверное, попросить Сашку, чтобы похлопотал там у себя на счёт интернета. Сашка давно предлагал по-свойски. Да и Зинка просит…

— Денег не дам, Олежка, не проси, — вместо приветствия сказал дядя Женя, пожимая товарищу руку. — Могу «писярик» налить, но не больше.

Собрав в кулак всю силу воли, Олег помотал головой. Неплохо бы, но ведь обещал Раисе. Надо же хоть какие-то обещания выполнять?

— Я не за этим, — сказал рассеянно Олег, усаживаясь на край дивана.

Было понятно, что Гнатов собирается с мыслями. Евгений Иванович не торопил. Он поглядел на часы, на кастрюлю с тушёной картошкой, погладил себя по барабанному животу и с несколько виноватым видом стал накладывать себе еду. Олег от картошки отказался, попросил только очень крепкого чаю.

— Жека, слушай, а «белочка» как приходит? — спросил Гнатов наконец. — Ну, типа… Может сразу к двоим прийти?

Дядя Женя поперхнулся и крупный кусок картошки вылетел у него изо рта. Мужчина склонился к столу и стал давиться от смеха. Что-то такое они на днях обсуждали с Зиной, мол: действительно ли сходят с ума по одиночке и только гриппом вместе болеют?

— Не смешно, — мрачно сказал Олег.

— А я с тобой даже согласен, — кивнул Евгений Иванович и заработал челюстями. — Но не похоже, что у тебя «белочка», так что выкладывай, — потребовал он с набитым ртом.

Выслушав рассказ Гнатова, Мичурин отставил тарелку. Нет, всё же случаются вещи, которые ты до конца никогда не сможешь понять и принять. Думаешь порой — ну и рень люди рассказывают…

— Не веришь? — разозлился Олег. — У Райки спроси, хотя…

Дядя Женя остановил собравшегося уходить товарища.

— В том и фокус, Олежка, что верю. Ещё с неделю назад не поверил бы… Я, брат, и сам уже не знаю, чему верить. Обождёшь немного?

Мичурин взял мобильник и выбрал номер из телефонной книги.

— Зина? А, ты уже с работы, да? На обед? Вот и хорошо. Ты ко мне зайди, ладно? Надо… Нет, твою мать, огород на месте! Тут другая хреновина образовалась… Не у нас, не бойся. Короче, жду.

Мичурин обратил внимания на удивлённый взгляд приятеля, усмехнулся и сказал:

— Так бывает. А тут недавно детишки на улице про какой-то вирус глупости кричали, а я тогда и ни к чему. Мало ли, какую чепуху могут дети несут? Не, в вирус глупости я не верю, но какая-то дрянь в воздухе, видимо, летает. Пестициды, что ли, или пыльца пошла?

Вскоре явилась Зинаида Зиновьевна с бидоном свежего молока, и они с Мичуриным очень складно и дружно рассказали Олегу историю с ползучими участками. Гнатов даже не знал, чему больше удивляться — их истории или тому, что сама Зизитоп стала вхожа в дом Мичурина, и что они вроде даже сдружись. Если не больше.

* * *

Неладное творилось с погодой этим летом. Многодневные ливни сменялись многодневной жарой, а на ветер уже просто хотелось ругаться из окна, требуя, чтобы он наконец унялся. У местных только и разговоров было, что в огородах и на полях всё сгниёт, а что не сгниёт — засохнет. И их можно было понять, ведь огороды — значительная часть пропитания, не говоря уже о полевых культурах. Нина и сама подумывала на следующий год заняться огородом, травы кое-какие посадить в теплице.

Сегодня продолжался третий день засухи. А ведь скоро будет луна удачная, надо отправляться за травами на луга.

Вечерело. Положив на лоб мокрое полотенце, пропитанное целебным отваром, Нина лежала на кровати и довязывала крючком из конопляной нити какую-то причудливую упряжь. Её запястье украшал браслет точно такой же вязки, с вплетённой серебристой лентой. Домовой за печью тягостно вздыхал от того, что хозяйка наотрез отказалась топить печь.

— Перебьёшься, — ворчливо сказала она духу. — Смерти моей хочешь?

Нина и без печного жара чувствовала себя плохо. День и ночь она гадала и листала сайты, недоступные простым людям, а домовой совершенно справедливо отчитывал её: в своём желании помочь деревне и в неуёмной жажде знаний девушка совершенно не думала о себе.

— Я ведьма, уж себя-то вылечу, — отмахивалась Нина после очередной бессонной ночи, проведённой за гаданиями на камушках и над колдовской картой деревни, да в сетевых изысканиях.

То, что выяснила Нина, совсем не радовало: по местности расползались злобные сущности, одна из которых давно и прочно присосалась к Пете Пятаку. Знающие люди звали их вредными суседками и упырями, Нина дала им имя «мерзопакости» — лучше не придумать. И вот эти вредоносные мерзопакости мучили людей. Сущности присасывались к тем, кто послабее, множили их пороки, питались их чувством вины, злобой, ненавистью, страхом. Такое для мерзопакостей слаще мёда. Паразитируя, мерзопакости разрастались на благодатной пище и заставляли человека всё больше и больше потакать своим слабостям, тем получали больше корма. А человек страдал.

Говорили, и знала сама Нина, что все духи делятся на природных и загробных. Среди природных тоже встречались те ещё экземпляры, но загробные почти всегда — редкая дрянь за редким исключением.

— Ну да, вот оно, кладбище, рядышком — черпай хоть ведром, — вздыхала Нина, читая очередную статью какой-то авторитетной ведьмы.

Наставница, пожалуй, рассказала бы не хуже, но Нине хотелось найти как можно больше самой. Знания, добытые собственным трудом, чрезвычайно увлекали её.

А кладбище без должного ухода (состояние местного захоронения без слёз и не вспомнить) обычно и плевалось такими вот злобными душами, как матрос жевательным табаком. Ну и злонамеренные, а то и просто недальновидные ведьмы и колдуны брали себе в помощники эти мерзопакости. Чаще для плохих или малоприятных дел. И мерзопакости до поры помогали.

Нина считала это крайней низостью: покинувшая тело душа должна упокоиться в загробном мире, а не служить интересом какой-то сволочи или дурака. Здорово засела в сознании печальная судьба кладбищенских огоньков. А если неупокоенные души уж настолько «потемнели», лучше избавиться от них совсем.

Мысль о том, что Валентина Петровна могла такое устроить, приводила Нину в бешенство и вызывала лютую ненависть к родственнице. Умерла Валентина Петровна — вот и стали мерзопакости хозяйничать без хозяйки. Вряд ли пожилая ведьма собиралась погубить деревню, скорее просто не думала о том, что духи статут вредить людям после её смерти. Да и умирать, наверное, не планировала, собиралась порядок навести.

Наверное, наверное, наверное…

И всё же Нина старалась не делать преждевременных выводов о родственнице и перелопачивала новые и новые материалы. Удивительно ли, что при такой усердной работе и метеозависимости она чувствовала себя преотвратительно? Но с мерзопакостями нужно было разбираться, вот и не жалела себя деревенская ведьма то сидя за колдовством, то обшаривая интернет в поисках решения проблемы. Ведь, в конце концов, даже Пятак заслуживал долю сочувствия. Не сам же по себе он стал таким подонком.

— А может, Валентина Петровна твоя тоже хотела потом избавиться от своих питомцев, да так и померла, как загнанная лошадь, — ворчал домовой. — Вот и ты помрёшь, а разбираться с этим безобразием кто станет?

— Вот, сперва разберусь, а потом с удовольствием помру, — говорила Нина.

Последние петли сошли с крючка, завязалась конопляная с серебристым вкраплением ниточка в узелок. Недовольно мяукнув, кот спрыгнул со стола, но был схвачен хозяйской рукой за шкирку. Нина удержала питомца и стала надевать на него только что законченную сбруйку. Под возмущённое шипение продела она кошачьи лапы в петли, затянула ошейник, завязала бантик. Получилось даже стильно.

— …как будто я тебе лошадь, ты, ведьма! — услышала Нина вместо шипения и кошачьего ора продолжение негодующей фразы.

— Ты же хотел, чтобы я тебя конём сделала, — припомнила девушка, потирая оцарапанную руку.

— Слышишь меня теперь, ведьма?

— Наконец-то усвоил, что я не шаманка? — ехидно заметила Нина и тут же заботливо справилась: — Не жмёт? Не натирает?

— Переживу, — буркнул Ялат. — Хоть зелья твои лакать не надо будет, чтобы с тобой поговорить.

— Ну, вот, давай, рассказывай теперь, друг мой, что нового в селе?

— Гостья тебе расскажет, — фыркнул фамильяр и запрыгнул обратно на стол.

— Ниночка, вы дома? — раздалось с улицы робкое.

Нина очень удивилась. На её памяти впервые к ней пришёл кто-то из взрослого населения деревни. Всегда только дети бегали с компьютером поиграться или кино посмотреть без этой бесконечной рекламы по ТВ.

У калитки топталась женщина — соседка дяди Жени, «завидующего узлом». Как звать женщину, Нина забыла, помнила только её забавное прозвище — Зизитоп. Нине стало даже неловко, ведь Зизитоп оказалась одной из тех немногих, кто общался с ней по-человечески и не отворачивал при встрече лицо. Чутьё безошибочно подсказало Нине, что пришёл конец её конспирации, и сплетни сделали своё дело. Неужели новый дворовой дух опять что-то наделал? Если так, то ему не поздоровится, а заодно и его папаше-лесовику.

Врать Нина не любила и делала это исключительно редко, если иначе попросту не получалось. Наставница всегда повторяла, что слово ведьмы — мощная сила, и к нему нужно относиться с должной осторожностью.

Можно, конечно, притвориться, что никого нет дома, но сколько придётся скрываться? Да и несолидно как-то — прятаться от соседей.

— Здравствуйте, — сказала Нина в форточку, — входите, пожалуйста.

Зинаида Зиновьевна (гостья на всякий случай представилась и просила звать её просто Зиной), несмотря на приглашение к чаю, стояла на пороге и переминалась с ноги на ногу. Было видно, как женщине неловко и… страшно?

— Уютно у вас, — сказала Зина. — Я-то у Валентины ни разу не была, к ней вообще редко заходили… Вот, Евдокия Филипповна, та да, та вроде даже как дружила. Она и сказала, мол, Зина, зайди ка-ты к ней. К вам, то бишь.

Зизитоп наконец робко присела у стола. Она всё зыркала по сторонам, словно боялась увидеть что-то этакое, вроде чучела совы или самого козломордого чёрта, свесившего ножки с печи и весело крутящего хвост. Но приветливый тон хозяйки придал Зинаиде уверенности и та заговорила:

— Ой, я уже и не знаю, надо ли мне вас беспокоить с такой ерундой. Ведь наверняка же ерунда. Вернее, вовсе не ерунда и не выдумки даже, но…

Женщина всё лепетала, лепетала, ходила вокруг да около, а Нина слушала, не перебивая и не меняла благожелательного выражения лица. Хотя всё больше хотелось поторопить Зинаиду, причём довольно грубо. Ещё немного, и она сама предложит услуги ведьмы нерешительной тётке.

— И слухами земля полнится, да я в сплетни не верю! — теперь уже оправдывалась Зинаида. — Ещё бы недавно я бы ни за что…

— От людей на деревне не спрятаться, верно? — сказала Нина мягко, но рука Зинаиды Зиновьевны дрогнула и она со страхом поглядела в синие ведьмины глаза, сверкнувшие лукавым огоньком.

— Нина Станиславовна…

— Лучше просто Нина.

А Зизитоп неожиданно опустила голову на руки, сложенные на столе, и тихонько заплакала. Нина спокойно достала из шкафа рюмочку, плеснула пахучей жидкости и разбавила горячей водой.

— Пейте, — приказала она Зинаиде и практически силой влила ей в рот снадобье.

Снадобье подействовало скоро. Зинаида поуспокоилась, но на Нину даже не смотрела. Чёрный кот, лежащий на столе, спрыгнул на пол и юркнул за печку.

— Котик-то ваш гуляет часто… всюду, — тихо заметила Зизитоп.

— Да, он у меня такой. Зина, вы успокойтесь. Давайте будем говорить, как взрослые люди. Вы ведь не просто так пришли, мы обе понимаем.

Только Нина услышала, как за печкой захихикали на пару домовой и кот. Наверное, забавно им было наблюдать, как две и правда взрослые женщины всё никак не начнут говорить открыто, боясь пройти точку невозврата.

И Зинаиду прорвало:

— Каждый день боюсь! Ночей не сплю! Икону обниму и так лежу! Псалтырь до дыр зачитала! Виду не подаю, а страшно, Ниночка, страшно… Прости ты дуру старую, — от волнения Зизитоп перешла на «ты», — да чем же я такое заслужила? Виду не подаю, а самой страшно… Вот до чего дошла, старая дура — наслушалась сплетен и пошла к тебе!

Дальше началась история про огороды. Нина слушала и качала головой, делая вид, что ничего не знает об этом происшествии и мысленно ругала своих крылатых помощниц и себя. Подвели её птички или не сработал амулет забвения на Зинаиду. И на дядю Женю, видимо, тоже. И вряд ли уже сработает — воспоминания врезались в память, тут мощное средство нужно.

— Иду каждое утро в огород, а сама боюсь глянуть — всё ли на месте, — закончила Зинаида историю. — Ниночка, а ты разве ничего не знаешь об этом? Ну, я думала…

— Не знаю, — не моргнув глазом соврала Нина. — Разве за всем уследишь? Сколько нечисти в деревне…

И поняла, что последнее ляпнула зря. Зинаида побледнела, стала креститься и шептать обрывки каких-то молитв.

— Да вы не пугайтесь, — наливая очередную порцию снадобья, уговаривала Нина и снова врала. — Вот уж бояться нечего. Большей части из них до людей никакого дела нет, а другие вполне добрые. А злые кроме мелких пакостей ни на что не способны, пока я здесь.

— Это как с огородами? — с надеждой спросила Зинаида.

— С огородами… — Нина сделала задумчивый вид. — С огородами, я поняла, кто-то из добрых постарался. Хотел вас так с Мичуриным примирить. И вы ведь с дядей Женей помирились, я верно понимаю? Значит, всё так и есть. Вы потусторонних существ с людьми не равняйте, у них своя логика. Для того ведьмы и нужны, чтобы, ну, посредничать между ними и людьми. Всегда так было.

— Сразу видно, знающая ты девочка, — нервно вздохнула Зинаида. — Так ладно говоришь, что и мне спокойнее стало. Только я не за этим пришла.

— Не за этим? — удивилась Нина. — Думала, вам какая-то защита нужна, обереги. Вы, кстати, не пользовались ими?

— Не пользовалась, — как-то виновато ответила Зизитоп. — Только вот иконка у мне хорошая от мамы досталась, а эту иконку моя бабка в революцию сохранила. Да святой водой окропила участки, мало ли что.

«Видать, сильно верила в святую воду, раз даже колдовство ослабело, — догадалась Нина. — Ну а админ-то вообще, оказывается, на дереве сидел, вот его и не зацепило».

— Ну так с чем же вы пришли, Зина?

— Ах, и правда, разболталась я! Ты Гнатовых знаешь? Райку с Олегом?

— Не лично, но знаю, — кивнула Нина.

— Так вот…

Рассказ Зинаиды не оставлял сомнений: второй дух начал наводить свои порядки и не догадался спросить разрешения у ведьмы. Вот, дурак! Может, лет сто — сто пятьдесят назад, когда люди были суевернее, такие номера и стоило откалывать, но нельзя же пугать чудесами современного, образованного человека!

— А Олег не верит, пальцем крутит, психует, — будто в подтверждение Нининых мыслей сказала Зинаида. — Ни про огороды не поверил, ни про то, что чистая чертовщина у него дома случилась.

— Вы ему про меня рассказали? — нахмурилась Нина.

— Нет, нет, — воздела руки Зизитоп, — я даже Женьке не говорила! Ничего никому не говорила, даже старухе Дуське. Так, спросила осторожненько, мол, что делать, если дома полтер… гейтсы завелись? Вот она к тебе и отправила, мол, девка, в смысле — ты, родственница Валентины, что-то да знает. Да и все же говорят… Не все, конечно, но многие. Ведь правду говорят?

— Если бы всё, что говорят, было правдой, вы бы ко мне не пошли, — засмеялась Нина.

Зинаида виновато улыбнулась и закивала головой, мол, ох уж эти сплетники, чего только не болтают за спиной у доброго человека.

— Так ты знаешь, Ниночка, что там у Гнатовых?

— Кажется, знаю.

Уже в дверях Зинаида снова замешкалась, прощаясь, и спросила ещё об одном, волновавшем её многие годы:

— Ниночка, ты слышала, поди, как меня кличут? Это от имени-отчества: Зинаида Зиновьевна Топчая я. Такое слово вышло складное да нехорошее. Вроде, чушь, а нутром чую, что-то матерное означает. Так, да?

Сдерживая смех, Нина ответила:

— Просто из ваших имени, отчества и фамилии удачно сложилось название одной зарубежной музыкальной группы. Ничего ругательного в этом слове нет, хотя, нехорошо, конечно, людям клички давать.

— И как, хорошая у них музыка?

— Своеобразная, — уклончиво ответила Нина. — Но мне нравится.

— Ой, я подумала грешным делом — не показала бы ты их мне в этом самом интернете, да думаю, что не стоит, — поразмышляв, сказала Зинаида.

— И правда, не стоит, — улыбнулась Нина, представляя реакцию Зинаиды на старых бородачей с гитарами.

Спровадив наконец причитающую и извиняющуюся в который раз Зинаиду, Нина погасила свет, развернула на столе колдовскую карту и открыла окно. На подоконник сели две чёрные вороны.

* * *

Это была совсем жалкая, морщинистая, неприметная старушка: согбенная, с тросточкой, вся какая-то серенькая от лица и до одежды, как сама дорожная пыль. Несмотря на жару, плечи её укутывал серый же платок. В руке — потёртая клетчатая сумка. Старушка шла по дороге прихрамывая, но для своих лет достаточно бодро.

В обеденный час мало кого встретишь деревне, только носились стайками детишки да ребята постарше вразвалочку проходили мимо, смеряя старушку любопытствующе-презрительными взглядами. Дети просто глазели с интересом и презрения не выказывали.

Старушка поглядела в небо, отдышалась и продолжила путь. Устав от долгой, как видится, дороги, она присела на ветхую скамейку возле дома с синими воротами. Ворота давно требовали починки — тут и там залатанные фанерой, покосившиеся, да и сама скамейка опасно шаталась.

Путница достала из сумки мешочек с хлебом и зеленью и стала есть. Вода в её зелёной армейской фляжке закончилась. Она опрокинула в себя последние капли и погрустнела, оглядываясь на окно — не постучаться ли?

Молодые мужчина с женщиной, вынырнувшие из проулка, шли торопливо, будто хотели избежать какой-то ненужной встречи. Они тихо переговаривались. Говорил больше мужчина. Увидев незнакомую женщину, они на секунду остановились и замолчали. А потом, словно не заметив старушку, быстро прошагали, скрывшись за калиткой. Звякнул засов.

Старушка так и замерла с поднятой рукой, не успев сказать и слова.

Через время снова лязгнуло скрипучее железо и на улицу вышел хозяин — высокий молодой мужчина с лицом, заросшим щетиной и с тяжёлым взглядом. Этим взглядом, не открывая рта, он задал молчаливый, понятный вопрос.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась старушка, показывая фляжку. Голос её дребезжал и звучал как-то карикатурно. — Можно у вас попросить водички? Мне ещё топать и топать.

Недовольный мужчина едва удержался от того, чтобы сказать старушке, куда ей топать. На него при виде этой с виду безобидной женщины напал какой-то необъяснимый страх. Мужчина про себя выругал своё похмелье с его вечными спутниками — чувством вины и тревоги, и нехотя ответил:

— Нельзя, нет воды. И на лавке не сидите, а то завалится.

Старушка удивлённо поглядела на мужчину.

— Водички нет? Да как же так? Что же делать? Ни до кого не достучалась.

Мужчина стиснул зубы, посмотрел на попрошайку зло, но, пересилив совершенно необъяснимую робость перед этой непрошеной гостьей, взял фляжку.

— Ждите, из колодца наберу.

Когда он развернулся, старушка приложила к глазу закопченное стёклышко и быстро поглядела ему в спину. Мужчина ничего не заметил.

Вода в колодце имелась и вполне питьевая, но не очень чистая и не очень вкусная. Олег сперва хотел набрать из крана, но раз уж сказал про колодец, то пусть старуха и пьёт из колодца, а то глупо как-то получится. Он и сам, например, часто пил колодезную.

Олег не торопился. Войдя в дом, он бросил Раисе: «Воды попросит» и стал наблюдать в окно. Старушка сидела, не шевелясь и смотрела в небо. Он сам не знал, чего выжидал. Не уйдёт ведь старуха без своей фляжки. Вздохнув, пошёл в город.

В это время через щель под воротами высунулся сморщенный чёрный нос и раздалось предупредительное ворчание.

— Тише, тише, — успокаивающе сказала старушка.

Чёрного пса это не успокоило. Ухватив зубами хлипкую фанерку, он без труда отодрал её и через прореху выскочил на улицу. Припадая к земле в готовности броситься на пришелицу, пёс скалил зубы и гулко рычал.

Старушка медленно поднялась с лавочки, попятилась и перехватила худыми руками трость, словно палочка могла защитить её от крепкого молодого пса. Если бы пёс залаял, то хозяева хотя бы услышали и, наверное, загнали бы сторожа домой. Старушка могла и сама позвать на помощь, но только бормотала что-то, видимо, от страха. А пёс уже изготовился к броску.

— Бим! — раздался грозный окрик хозяина.

Вернувшийся мужчина схватил пса за ошейник и потащил в ограду, пёс извернулся и прихватил хозяйскую руку зубами, но, осознав содеянное, разжал челюсти. На его морде отразилось настоящее, почти человеческое выражение ужаса.

Олег швырнул фляжку на землю и втянул пса во двор. Со двора донеслась ругань, жалобный скулёж и гулкие звуки ударов.

— Сукин сын! — кричал хозяин, отвешивая псу пинок за пинком.

На шум выскочила его жена и принялась останавливать мужа, но сама отлетела к стене.

Старушка дёрнула калитку — закрыто, огляделась по сторонам и так ловко взобралась на ворота, цепляясь за неровности столба, что увидь это кто — разговоров хватило бы на год.

— Прекрати! — властно приказала старушка, легко спрыгнув на землю.

Хозяйка, раскрыв рот, уставилась на сигающую через ворота бабку, а хозяин, опьянённый гневом, даже не придал этому значения.

— Пошла вон, кожа старая! — заорал он, брызжа слюной.

Пёс, не понимая, что старушка его защищает, в попытке выслужиться бросился на вторгшуюся на двор наглячку, норовя вцепиться зубами во что придётся. В руке старушки сверкнуло что-то янтарным блеском, и кобель, крутанувшись в воздухе, покатился в угол, сметая составленную там дворовую утварь: вилы, лопаты, метёлки, грабли. Он тряс мордой и скулил похлеще, чем под тумаками хозяина.

— Что вы творите! — завизжала женщина.

Теперь уже сам хозяин бросился к старушке, собираясь силой вышвырнуть её прочь, но его ноги запнулись одна о другую и он рухнул мешком на траву, не в силах подняться. А следом с нежным стоном по стенке сползла его жена, теряя сознание.

Скинув с плеч серый платок, перед ними стояла Нина.

— Знай, на кого пасть разинул, — сурово сказала Нина псу.

— Ведьма! — проскулил встающий на дрожащие лапы пёс.

— Она самая, — ответила ведьма, приводя в чувства Раису ваткой, пропитанной на редкость вонючим составом.

— А где старушка? — слабо спросила Раиса, мутно глядя на Нину.

— Я за неё, — засмеялась ведьма.

Олег так и лежал в пыли, бессмысленно взирая на происходящее.

— Ну, тебе ещё добавить, или хватит? — спросила ведьма пса.

— Злыдня! — жалобно огрызнулся он.

— Дурак, — спокойно ответила ведьма. — На старуху кинулся, а упыря проглядел?

Нина снова посмотрела через закопчённое стёклышко на женщину — чисто, зато у её мужа подобно трутовику на березе прямо на шее сидело нечто мелкое, чёрное и гадкое.

Что отвечает Нине пёс, хозяева, конечно, не понимали, но точно понимали, что происходит осмысленный разговор.

— Вы, трое, дом, — приказала ведьма. — Супруге помоги, бестолочь. Печь есть? Варежка или верхонка есть?

Олег, вмиг обретший возможность стоять на ногах, не узнавая себя беспрекословно выполнял всё, что говорит Нина и только отвечал:

— Есть. Есть.

На стене у газовой плиты висела засаленная кухонная рукавица-прихватка. И не думая спрашивать хозяев, ведьма сняла прихватку с гвоздика, открыла поддувало печи и как следует вываляла её в саже. Надев рукавицу, она вздохнула и решительно, со всей силы шарахнула хозяина по спине, сгребла что-то и рванула. Мужчина побелел, позеленел, рухнул на четвереньки и затрясся, и завыл от дикой, пронзающей тело боли. Ведьма застонала и повалилась рядом.

— Рви его! — глотая слёзы, приказала ведьма псу, протягивая изгвазданную сажей прихватку.

Повторять не было нужды — новоявленный домовой увидел наконец врага. Увидели все: существо, чёрное, как сама сажа, трепыхалось и удлиняющимся телом, как удав кольцами, опутывало ведьмину руку, причиняя ей боль. Потянулся запах гнили и серы. Пёс налету сорвал с руки ведьмы рукавицу и за порог выкатился сплошной чёрный грызущийся клубок.

Мужчина мертвенно-бледный лежал на полу, еле дыша и почему-то думал лишь об одном: как бы с ним не приключилась сейчас та неприятность, которой не приключалось с очень раннего детства.

Нина выглядела не краше. Она привалилась к печи, баюкала левую руку и повторяла, всхлипывая:

— Идиотка, идиотка…

Пёс вернулся в дом. Его пасть была окровавлена, он поджимал переднюю лапу. На удивление, он подошёл не к хозяину и не к хозяйке, а к сидящей на полу Нине и стал лизать больную руку. Нина потрепала его по загривку и сказала:

— Ты уж прости меня, сам виноват. Но ты молодец.

— Дети! — только теперь вспомнила про детишек хозяйка.

— Спят они, не трогай, — остановила её Нина и поднялась на ноги. — О муже позаботься.

Раиса машинально послушалась и присела возле мужа на корточки.

— Ведь совсем мелкая мерзопакость была, и то мы с тобой оба чуть не померли, — говорила Нина, приводя Олега в чувство вонючей ваткой.

Услышав это, Раиса всё-таки ломанулась в комнату и убедилась, что дети действительно мирно спали и ничего из произошедшего не слышали.

— Я просто стараюсь быть предусмотрительной, — не очень понятно сказала Нина. — Ещё не была бы такой дурой. Да, наверное, я должна вам кое-что объяснить.

* * *

— Полчаса, — сказала Нина строго, с волнением глядя на часы.

На улице сделалось совсем темно от набежавших туч. Вдалеке за рекой пока ещё беззвучно сверкала молния. В печке гудел-бесновался прожорливый огонь, уплетающий берёзовые поленья. Нина сидела на кровати. На столе восседал в напряжённой позе чёрный кот. В ногах на кровати сгорбилась пыльная фигура, напоминающая маленького человечка ростом не выше табуретки.

— Полчаса, — повторила Нина, — не дольше. Делайте, что хотите: бейте, кусайте, царапайте, прижигайте пятки, но чтобы я проснулась. Вам всё ясно?

Понятливое молчание стало ответом.

Нина откинула одеяло, поправила подушку и взяла со стола стакан бурой жидкости.

Часы показали ровно двенадцать. Нина опрокинула в себя неприятного вида напиток, сморщилась и уже через несколько секунд со стоном повалилась на подушку.

Лицо ведьмы теперь выражало страдание, с губ срывались тихие стоны, слышалось хриплое, неровное дыхание.

Самым страшным в переходе к колдовскому сну Нина считала даже не то, что она может не проснуться, а врачи потом сообщат родным, что «такая-то и такая-то впала в длительную кому и умерла, не приходя в сознание». Наихудшим был именно сам переход, когда тело отказывалось слушаться, становилось трудно дышать, но сознание работало во всю. Это чем-то напоминало сонный паралич, только хуже. Те несколько минут, в течение которых приходилось лежать полумёртвым бревном, по ощущениям растягивались на часы.

Но вот тело стало терять чувствительность, сознание — ощущение реальности. Мир закружился, сжимаясь в бесконечно малую точку, окружённую густой темнотой…

Ведьма с жадностью вдохнула прохладный воздух, пахнущий луговым разнотравьем и свободой. Настоящий глоток благодати, пусть она и осознавала, что это лишь видения одурманенного разума.

Открыв глаза, ведьма обнаружила себя лежащей посреди высокой травы. Солнце над головой палило беспощадно, совсем как настоящее. В необозримой лазури неба кружили чёрные силуэты птиц.

Было жарко. Ещё бы, ведь там, за пределами сна, в настоящей комнате топилась печь, придававшая сил домовому. Он раньше и так справлялся, но ведьма, верно оценив своё самочувствие, перестраховалась.

— Поглядим, куда меня занесло, — сказала она.

Преодолевая негу, ведьма поднялась и утёрла мокрый лоб.

Почему-то во сне, даже столь похожем на явь, никогда не приходилось искать дорогу хоть и в непролазной чащобе. Ноги откуда-то сами знали, куда им шагать. Впрочем, ведьме надо ещё постараться заблудиться в собственной голове. Вот и теперь она доверилась инстинкту и пошла напрямик через луг к виднеющемуся у дальнего края лесочку.

Чем дальше, тем отчётливее ощущался запах стоялой болотной воды. Ведьма шла по зелёной, короткой, почти газонной траве вдоль вершины высокого яра. Внизу плескалась медленная глинистая речушка, уходящая по крутой дуге на запад за лесок, где впадала в лесное заболоченное озерцо.

Спустившись с яра по тропинке, ведьма вышла к озеру. На пристани на перевернутом торцом ящике сидела старая женщина в васильковом платье с бамбуковой удочкой в руках. На обрывке этикетки, приклеенной к ящику, красовалась надпись: «Сыпучее».

Восседавшая на импровизированном стуле, женщина лицом напоминала наставницу, которую ведьма видела по несколько раз на неделе через видеосвязь, но угадывались также и черты со старой фотографии Валентины Петровны, где та ещё была совсем молодой, наверное, моложе самой ведьмы.

— Конечно, я же тебя ни разу не видела в живую, — вздохнула ведьма.

Трудно было сразу признать в этой старухе лишь свою дальнюю родственницу, от которой ведьма получила в наследство и дом, и деревню, и целый выводок тёмных сущностней в придачу. Сущностей, с которыми непременно нужно разобраться — чего не сделала предшественница. Ведь долги, как известно, тоже переходят по наследству.

Ведьма молча стояла и смотрела на то, как непохожая на себя Валентина Петровна следит за поплавком, торчащим из затянутой ряской воды. Валентина Петровна сидела, а черты её лица менялись, морщины разглаживались и молодели, только фигура оставалась старческой.

— Здороваться не учили? — прохрипела пожилая женщина.

— Вот ещё, сама с собой здороваться буду, — фыркнула ведьма, и присела на траву. — Клюёт? Нет? А теперь?

Поплавок резко ушёл под воду.

— Окунь, — верно угадала Валентина Петровна поклёвку и ловко подсекла. — Подачек не надо, — проворчала она и отпустила рыбу тигровой расцветки обратно в прудик, после чего закурила длинную сигарету.

— И голос совсем как у наставницы, — вздохнула ведьма. — У той тоже хриплый, прокуренный, только добрый. А ты у меня какая-то злая получилась. Видимо оттого, что я сама на тебя злюсь. Но тут у меня, как говорится, референсов нет, чтобы сделать тебя правдоподобной. Зато бородавку тебе на нас могу посадить. Хочешь?

Воображаемая Валентина Петровна засмеялась, и голос чуть смягчился.

— Ты говори, зачем явилась, время-то идёт.

— И верно. А хорошо в колдовском сне… Я и сама не знаю, зачем пришла. Всё думаю — сколько в тебе моей выдумки, сколько настоящего? Сон-то непростой, да и дом этот твой.

— Дом твой, — снова засмеялась старуха. — Ты теперь думай, что с чертями делать — черти-то тоже твои. Изгонять их надо из деревни.

— Обрядов множество, да все такие, что я сама… изгонюсь, — невесело усмехнулась ведьма. — А ты что сделала бы в первую очередь?

— Кладбище надо привести в порядок. Забор поставить, ворота.

— Это я и без тебя понимаю. Но в деревне даже интернет без плясок с бубном не подключишь, кого волнует старое кладбище? Мне его за свой счёт содержать? У меня таких денег нет, да и кто мне позволит? У нас, знаешь ли, инициатива наказуема.

Валентина Петровна вынула из-за пазухи песочные часы, перевернула их и поставила рядом. Коричневые песчинки посыпались из верхнего отделения в нижний.

— А ты околдуй кого из районного начальства, — посоветовала она. — А то и соблазни. Ты девка ничего себе так. Захомутаешь — он тебе кладбище восстановит, а ты чертей всех туда изгонишь.

— Фу, какие мерзкие порой мысли прячутся в собственной голове, — брезгливо поморщилась ведьма.

Восстанавливать кладбище своими силами — безумие, очаровывать кого-то там — гадость. Но с «чертями» что-то делать надо.

— Ну так загони их в тихий омут всех. Подними всю черноту с кладбища, да скопом загони, пока не очухались.

— Как у тебя всё просто. Лучше бы раньше думала, когда всякую мерзость призывала… Хотя, о чём я? Ты-то тут не виновата.

Ведьма задумалась. Пугало то, что всё равно однажды придётся столкнуться со стаей неприкаянных и очень злых душ, давно утративших искру человечности. Рано или поздно с разорённого кладбища полезут новые и новые мерзопакости. Сперва бы разделаться с теми, кто уже вылез, а потом прогнать остальных, и если спрячутся в селе недобитки, то переловить по одному.

Попросить у лесных и водяных хозяев выделить местечко? Удалённый заросший прудик. Пустить дурную молву… Нет, наоборот, такой пруд, чтобы никто не знал, а то потянутся доморощенные любители мистики «гадать на проклятом болоте». И поставить там такую защиту, чтобы сотни лет никто…

Песчаная струйка в часовой колбе иссякла. Старая ведьма грохнула часы о камень, и стекло разлетелось сверкающими осколками, а потом вдруг от всей души влепила ведьме пощёчину, и другую, и третью — только ведьмина голова замоталась из стороны в сторону. Ведьма замахнулась, чтобы дать сдачи, но остановилась. А старуха бросилась ей в ноги, стала кусать и прижигать пятки окурком.

Ведьма закричала и стала отбрыкиваться, но Валентина Петровна держала её с невероятной силой.

И вдруг кто-то сжал… ведьмины груди!

— Грабли убрал, извращенец! — гаркнула ведьма и схватила руками воздух…

Комната. Кровать. В ногах на кровати домовой с тлеющей головешкой, в руках у Нины орущий по-человечески кот.

— Брысь! — рявкнула она так, что фамильяр невольно послушался, вывернулся и спрятался под стол, хотя обычно из принципа не реагировал ни на какие «кошачьи» команды.

Внутренности до боли скрутило узлом, в голове перекатился от уха до уха чугунный шар, смешивая мозг с раздробленными костями. Рот наполнился кислой слюной. Нина, не разгибаясь, соскочила с кровати, наступив на что-то острое — осколки разбитой кружки — и бросилась в уборную. Минут через двадцать, яростно умываясь из тазика водой с наколотым льдом, она поминала свою родню до девятого колена и цедила сквозь зубы отнюдь не заклинания.

Когда Нина вернулась в комнату и рухнула на кровать, сказав лишь коротко: «Спать», домовой и фамильяр, не проронив ни звука удалились за печку.

Комнату через окно освещал нарастающий лунный серп.

Тикали настенные часы.

Начиналась гроза.