Сны Спящего Титана

Ветер в тот день дул с материка, принося запах хвои, влажной земли и приближающейся осени. Не в силах преодолеть величественно возвышающуюся стену, он разочарованно разбивался о базальтовые плиты. Торн Дал’Ренн знал этот ветер. Знал его голодный вой на рассвете и стылое, притихшее дыхание перед самой полночью. Вот уже семь лет он наблюдал, как ветер безуспешно пытается прорваться через стену, отделяющую густонаселённое побережье от безлюдных просторов остального материка.

Мужчина сидел в «Совином Гнезде» — узком карнизе скалы, что как коготь впивался в землю в двух сотнях ярдов от Стены. Отсюда было видно всё: и тёмно-серую линию укреплений, и пожухлую, бурую равнину перед ней, и тёмную полосу лесов на горизонте, откуда приходили лишь проблемы.

Торн снял перчатку и провёл ладонью по лезвию своего тесака. Сталь была холодной, матовой от частой заточки, с глубокой выщербиной у обуха — память о встрече с клыком Ломовика три года назад. Тесак был некрасив, тяжёл и смертельно прост. Как и его хозяин.

Внизу, у самого подножия Стены, копошилось нечто. Торн сузил глаза, привыкшие выхватывать движение в сером мареве сумерек. Инвокация. Её называли Скорботкач. Тварь без постоянной формы — сгусток влажных, чёрных лоскутов и жилистых псевдомышц, которая вытягивала из земли призрачные нити и сплетала их на ветру в дрожащие полотнища, способные повредить разум. Стоит задержать на таком взгляд — и в голову лезут обрывки чужих, горьких воспоминаний, чувство леденящей потери, удушающей вины.

Дозорные на стене метались. Раздалась грубая брань, потом сухой щелчок арбалета. Болт пролетел мимо, вонзился в землю. Скорботкач вздрогнул, будто от испуга, и его бесформенное тело сжалось. В этом движении Торн уловил что-то… жалкое.

Он не поднял лук. Просто наблюдал, пока тварь, пуская клубы чёрного пара, не уползла в сторону Чащоб. Затем достал из-за пазухи тетрадь, уложил её на колено и пером нацарапал: «Закат. Скорботкач у Восточного зубца. Плетёт печаль. Не атакует. Стража нервничает, стреляет наугад. Полагаю, чувствует не агрессию, а отчаяние твари. Будто она сама боится того, что творит. Дэн был прав — они не все одинаковы».

Торна считали чудаком. Зачем изучать то, что нужно просто уничтожать? Но старый Дэн, его наставник, давным-давно сказал: «Зверя можно убить и не глядя. Но чтобы выжить среди зверей, нужно знать, почему один рычит от голода, а другой — от боли. Второго можно иногда обойти». Дэн сгорел заживо в стычке с Пламенеющим Шипником пять лет назад. Его мудрость осталась жить в этих записях и в холодном, аналитическом уме Торна.

С запада, от Стены, донёсся низкий, сокрушающий гул, похожий на звук гигантской струны, сорванной с титанической арфы. Камень под ногами задрожал. С «Совиного Гнезда» посыпалась пыль.

Торн вскочил, одним плавным движением натянув тетиву. Его взгляд метнулся к заставе «Железный Порог» — самой укреплённой точке на западе.

Над ней, разрезая свинцовую пелену туч, падал дракон.

Он был словно соткан из субстанции грозовых фронтов, полярного сияния и лунного света, пропущенного сквозь ледяную призму. Серебристо-стальные пластины, образовывавшие его тело, переливались холодным, мертвенным блеском. Распахнутые крылья напоминали застывшие витражи из темного стекла, пронизанные прожилками сияния. Его появление было немым, как падение звезды.

Спикировав вниз, существо зависло над башней «Железного Порога». Из пасти, больше похожей на расщелину в скале, вырвался поток сгущённой, мерцающей пустоты, который обволок бойницу.

Камень раскрошился. Будто невидимый великан провёл ладонью по песчаной крепости. Базальтовые блоки распались на мелкую, однородную пыль, которая осела серым саваном. Следующий поток, лишённый цвета и тепла, ударил в частокол — и вековые брёвна обратились в труху, обнажив пустоту за собой.

На стенах заставы забегали крошечные, жалкие фигурки. Торн, с сердцем, замершим в груди, наблюдал, как один стражник, подняв щит, попал в поток драконьего дыхания. Человек просто рассыпался, словно пепел. Потом второй. Третий.

Ярость, слепая и горячая, заколотилась в сердце Торна, смешавшись с удушающим ужасом. Монстр. Но его разум, закалённый годами выслеживания и бессчётных охот, работал поверх эмоций, холодно и чётко.

Дракон развернулся для нового захода. И в тот момент с главных ворот цитадели грянул ответ.

Два приглушённых хлопка, больше похожих на кашель, и резкий, раздирающий воздух свист. Два осадных болта, толщиной в запястье ребёнка, выпущенные из крепостных баллист, пронеслись в вечернем небе. Первый пролетел мимо. Второй вонзился в основание длинной, изогнутой шеи.

Дракон издал звук. Первый за всё время атаки. Высокий, пронзительный рёв, похожий на скрежет рвущейся титановой пластины. Звук боли. Звук удивления.

Существо рванулось вверх, мощный взмах крыльев поднял вихрь пыли и пепла. Дракон устремился вглубь материка, оставляя за собой шлейф серебристой пыли, и растворился в сгущавшихся сумерках.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Потом завыл рог тревоги, такой знакомый и такой бесполезный.

Торн медленно опустил лук. Тактика. Точность. И отступление после контрудара, — пронеслось в его голове голосом Дэна. Это не зверь. Это стратег.

Он повернулся и начал спускаться с карниза, двигаясь автоматически, ноги сами находили выступы.

Большой Зал цитадели «Последнего Рубежа» был полон. Толпа гудела, как растревоженный улей.

Лорд-командующий Гарлан стоял на невысоком помосте, и его обычная напыщенность куда-то испарилась. Его усталое встревоженное лицо было бледным и влажным. Глаза суетливо бегали по толпе.

— Двадцать человек! Отличных бойцов! Сжёг словно сухую листву! Это объявление войны! Войны, слышите?!

Толпа ответила рокотом. Слова «месть», «ответ», «справедливость» носились в воздухе, будто осенние листья.

— Я объявляю высшую награду! — Гарлан выдохнул, собираясь с духом, и его голос набрал силу. — Тридцать тысяч золотых крон! Тем, кто принесёт голову этого… этого ублюдка!

Гул толпы стал оглушительным. Глаза у многих загорелись тем самым хищным, алым блеском, который Торн видел у волков в Чащобах, почуявших кровь. Золото. Это был зов, против которого не мог устоять никто, кто носил в груди хоть каплю амбиций.

Торн стоял у дальнего входа, прислонившись к холодному камню. Он скрестил руки на груди, и под потрёпанной кожей куртки мышцы были напряжены, как тетива. Его лицо оставалось каменной маской.

Это не твоя война, — прошептал в его голове голос Дэна, уже ставший его собственным, внутренним. Пойдёшь за ним — и ты станешь приманкой для всего, что живёт в тех лесах. Твоя смерть ничего не изменит.

Он отвернулся от помоста, от толпы, от алчного блеска в глазах людей. Торн направился к выходу. Его сапоги глухо застучали по каменным плитам, заглушаемые общим гулом. Нужно было хорошо отдохнуть, чтобы завтра продолжить патрулирование и охрану периметра стены.

Дверь в его каморку в казарме для вольных охотников скрипнула с привычной жалобной нотой. Комната была крошечной: койка с жёстким матрасом, сундук, столешница с глиняным кувшином для воды и пузырьками с мазями. И очаг, в котором он редко разводил огонь. Тепло стоило денег.

Торн скинул куртку, повесил лук на гвоздь, положил тесак на столешницу и сел на койку. В тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра в щелях, можно было всё обдумать. Откуда взялся дракон? А если он — ключ к чему-то большему? К пониманию самих Инвокаций, этой вечной, кровоточащей раны на теле материка?

Его размышления прервал стук в дверь. Глухой твёрдый. Торн узнал этот стук.

На пороге стояла Элира.

Капитан стражи Западного участка. Её чёрные, как смоль, волосы были туго стянуты на затылке, открывая строгое, скульптурное лицо с высокими скулами и пронзительными серыми глазами. На её кожаной кирасе оставались следы полировки, а у бедра висел длинный, узкий меч без лишних украшений. От неё пахло кожей, сталью и холодным воздухом с вершины Стены.

— Отсиживаешься, Дал’Ренн? — спросила она. В её голосе не было насмешки. Была усталость и что-то ещё. Что-то, что заставляло его держаться настороже.

— Наблюдаю, — отрывисто ответил он, не вставая. — С толпой гибнуть — не по мне.

Она вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, скрестив руки.

— Толпа умрёт первой, — согласилась она. — Но умрёт громко. И, может быть, успеет чем-то его отвлечь. Пока холодные головы будут искать слабое место. Дракон ранен.

Торн знал Элиру пять лет. Сначала как язвительного лейтенанта, презиравшего «вольных стрелков», потом как капитана, который научился ценить его результаты. А потом… потом между ними возникло что-то неуловимое. Не слова, не прикосновения. Взгляды, задержавшиеся на секунду дольше необходимого. Молчаливое понимание в минуты крайней усталости после отражения ночного наскока инвокаций. Обещание, которое никогда не будет произнесено вслух, потому что их мир был не для обещаний.

— Твоя голова, — сказала она тише, — всегда была холоднее, чем у большинства на этой Стене. Мне она сейчас нужнее, чем десяток горячих воинов.

— Для чего? — спросил он.

— Чтобы думать, — просто ответила Элира. — Пока все остальные только дерутся. Он вернётся. Я это чувствую. И когда вернётся… будет нужен не только меч. Будет нужен план. Ум, который видит не только мишень.

Она оттолкнулась от двери, сделала шаг вперёд и положила руку ему на плечо. Крепко, по-товарищески, но её пальцы на мгновение сжали его с силой, в которой была не просьба, а требование. Требование выжить. Остаться в строю. Быть тем холодным умом.

Потом она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова.

Она была права. Во всём. Но и он был прав. Идти сейчас — безумие.

Этот внутренний разлад длился пять дней. Пять дней, пока анклав лихорадочно готовился, а отряды охотников с гиканьем уходили за ворота. Пять дней, в течение которых Торн делал свою работу — патрулировал, латал дыры в заграждениях, убивал забредших слишком близко инвокаций. И каждый раз, натягивая тетиву, он видел перед собой серебристый силуэт в небе и серые, требовательные глаза Элиры.

А потом дракон вернулся.

Он ударил с юга, по самому тихому, самому плохо укреплённому участку — сторожевой вышке «Тихий Дозор». Там не было баллист. Там была скала, деревянный частокол и два десятка стражников. И там, в тот день, проводила плановую инспекцию капитан Элира.

Торн примчался, когда всё было кончено.

От «Тихого Дозора» остались обломки. Дерево было обращено в чёрную, хрупкую золу, которая рассыпалась при малейшем дуновении. Камни основания лежали, будто разбитые молотом гиганта. И среди этого хаоса лежали тела.

Изуродованные, почерневшие. Но узнаваемые.

Торн шёл среди развалин, и каждый шаг отдавался в его висках глухим, тяжёлым ударом. Он шёл, и его глаза, холодные и профессиональные, сканировали местность, выхватывая детали.

А потом Торн увидел её.

Она лежала у подножия развороченной стены, на спине. Одна рука была неестественно вывернута, но другая всё ещё сжимала рукоять её меча. Её лицо… её лицо было удивительно спокойным. Лишь тонкая морщинка недоумения или сосредоточенности между бровей. И серебристый, кристаллический иней, тонкий, как паутина, покрывал её бледные ресницы, губы и открытые, смотревшие в свинцовое небо глаза.

Весь холод, вся прагматичная оболочка, что держала Торна все эти годы, рассыпалась в одно мгновение. С тихим, ледяным хрустом, будто ломается промёрзшая ветка. Внутри осталась только чёрная, бездонная пустота. А потом эту пустоту заполнила Ярость.

Холодная. Острая. Абсолютная. Она сгустилась у него в груди тяжёлым, металлическим шаром, вытеснив всё остальное: страх, сомнения, рассудок. Ярость была проще, чище и страшнее всего, что он когда-либо знал.

Торн опустился на колени рядом с ней, движением, лишённым всякой грации, будто у него перерезали сухожилия. Осторожно, будто боясь разбудить, провёл пальцами по её веку, закрывая глаза. Его пальцы дрожали.

Он поднялся. Тело двигалось само, будто кто-то другой управлял им изнутри. Торн повернулся и пошёл прочь от неё, прочь от этого места, не оглядываясь. Его шаги стали твёрдыми, ровными. Он прошёл мимо бледного, трясущегося лейтенанта, который пытался что-то крикнуть.

— Где, — голос Торна прозвучал хрипло, — записываются на охоту за наградой?

Лейтенант просто тыкнул пальцем в сторону цитадели.

Торн кивнул. Ярость в его груди пульсировала в такт его шагам. Теперь у него была цель. Единственная, ясная, простая цель.

Всё остальное перестало иметь значение.

Торн покинул анклав на рассвете третьего дня после гибели Элиры. Сразу после того, как собрал необходимое: тугой лук из тёмной ивы, два колчана стрел со стальными наконечниками, просмолённый плащ, мешочек с целебными порошками и сушёным мясом. И, самое главное — молчаливое разрешение уйти одному. Его репутация чудака, который всегда возвращался живым, сыграла ему на руку. Никто не стал удерживать того, кто, по общему мнению, шёл на верную смерть.

Первые мили за Стеной ещё хранили следы людей: вытоптанные тропы, сломанные копья, чёрные круги старых костров. Потом и это кончилось. Начались Угрюмые Чащобы.

Лес здесь был недружелюбным. Деревья — древние, скрюченные дубы и сосны-карлики — росли так плотно, что их ветви сплетались в непроглядный, колючий кров. Свет сюда почти не проникал, и царил вечный зелёный полумрак, пахнущий гнилью и влажным мхом. Земля была устлана хрустящим ковром опавших иголок и листьев, скрывающим корни-ловушки.

Чащоба шептала. Самим шелестом лишайников, скрипом сучьев. Она нашептывала Торну его собственные, самые тёмные мысли. «Ты опоздал. Она умерла в одиночестве. Ты мог быть там. Ты должен был быть там». Слова, которые он гнал прочь, здесь обретали плоть, вползали в уши, царапали изнутри череп.

Инвокации нападали небольшими группами — выскакивая из-за стволов, сползая с ветвей. Без тактики, без плана. Слепые, яростные выбросы боли.

Первая стычка случилась у высохшего русла ручья. Щелкунчики — низкие, приземистые твари с панцирем цвета запёкшейся грязи и пастью, усеянной костяными бритвами. Их было двое. Они атаковали с тихим, щёлкающим звуком, развивая невероятную скорость на короткой дистанции.

Присев на одно колено, Торн выпустил стрелу в глазную щель на морде ближайшего Щелкунчика. Стрела с глухим «чвяк» вошла по оперение. Тварь отлетела, дёргаясь в агонии.

Второй был уже в трёх шагах. Лук стал бесполезен. Торн бросил его в сторону, рука сама выхватила тесак. Он встретил прыжок твари ударом тесака, вложив в него всю тяжесть тела и всю свою холодную злобу. Сталь, заточенная до бритвенной остроты, прошла легко, вспоров мягкое брюхо. Вонь потрохов и кислой крови ударила в нос. Торн отшвырнул умирающее существо ногой.

Следующее испытание ждало на скалистом плато за Чащами. Здесь лес отступал, уступая место голым камням и жёсткой, колючей траве. Ветер гулял на просторе, принося с собой ледяное дыхание далёких гор.

Торн увидел его сначала как часть скалы — огромную, покрытую мхом и лишайником глыбу. Пока она не двинулась. Существо поднялось на четырёх столбообразных лапах, и Торн понял свою ошибку. Это была инвокация размером с небольшую хижину. Её «голова» была лишь утолщением на туловище, усеянным тёмными ямками. Оружием ей служили четыре щупальца, заканчивающиеся плоскими, как молоты, костными утолщениями.

Торн выпустил одну стрелу, потом другую. Наконечники со звоном отскакивали от каменного панциря, не оставляя и царапины. Он попробовал целиться в ямки-глаза — стрела срикошетила от костяного нароста. Тварь, испуская низкий, похожий на скрежет камней гул, поползла к нему.

Отступить было единственным разумным решением. Торн побежал, петляя между валунами, чувствуя, как земля дрожит под тяжёлым топотом позади. Он искал слабость. Её не было.

Или была?

Он вспомнил местность. К западу от плато был обрыв. Глубокий, с осыпающимися краями.

План родился мгновенно, грязный и опасный. Торн изменил направление, больше не уклоняясь, а целенаправленно заманивая тварь к краю плато. Топотун, разъярённый, гнался за ним, сокрушая всё на пути.

В двадцати шагах от края обрыва Торн резко развернулся, вскинул лук. Он прицелился в основание высокого, уже надтреснутого пирамидального камня, что стоял как столп у самого обрыва. Стрела со стальным наконечником ударила точно в трещину. Камень дрогнул. Топотун, не видя угрозы, сделал ещё один тяжёлый шаг вперёд, подняв молот для удара.

Торн выпустил вторую стрелу. В ту же трещину. Раздался сухой, громкий хруст. Столб наклонился и рухнул прямо под ноги чудовищу. Каменный край плато, и без того неустойчивый, не выдержал. С оглушительным рёвом, больше похожим на звук землетрясения, несколько тонн камня и земли вместе с орущей инвокацией обрушились в пропасть. Грохот длился несколько секунд, потом стих, сменившись тишиной и облаком пыли.

Торн подошёл к краю, заглянул вниз. В глубине, среди обломков, лежала бесформенная груда камня и плоти. Она ещё шевелилась, но уже не представляла угрозы.

Так он и шёл дальше — убивая, обходя, выживая. Каждая смерть твари была шагом к цели. Каждая потраченная стрела, каждый удар тесака приближали его к мести. Его мир сузился до простых понятий: опасность, укрытие, цель.

Пока он не наткнулся на раненую инвокацию.

Это было в районе причудливых выветренных скал. Торн искал воду и наткнулся на тупик. И там, в тени, лежала она.

Существо было похоже на оленя, если бы его слепили из теней, лунного света и тончайших прожилок самоцветов. Её тело было полупрозрачным, внутри переливались мягкие, перламутровые отсветы. Она была прекрасна в своей неестественности и чужеродности. И она была ранена.

В её боку, прямо за ребром, торчал обломок копья. Древко было сломано, но на его обломке ясно читался герб анклава — башня и сжатый кулак. Вокруг раны сочилось что-то вроде светящегося, серебристого инея, который медленно испарялся, унося с собой её жизнь.

Она просто лежала, тяжело дыша, и смотрела на него огромными, тёмными, как бездонные озёра, глазами. В них не было безумия. Не было слепой ярости. Была боль. Чистая, немудрёная, животная боль. И тихий, безмолвный вопрос: «Почему?»

Инстинкты Торна, вся его выучка, вся ярость в груди кричали одно: «Добей! Ещё одна тварь, отравляющая этот мир!»

Его рука потянулась к луку. Пальцы нащупали тетиву.

И остановились.

Он смотрел в эти глаза и видел в них отражение чего-то знакомого. Отражение той же боли, что сожгла его изнутри, когда он закрыл глаза Элире. Той же беспомощности.

«Не все они одинаковы», — вспомнились слова Дэна.

С матерной руганью, обращённой к самому себе, Торн опустил лук. Он медленно, показывая пустые ладони, опустился на корточки в нескольких шагах от существа.

Он подполз ближе. Зверь вздрогнул, но не отпрянул. Его глаза следили за каждым движением. Торн осторожно обхватил древко. Оно сидело глубоко, зацепившись за что-то внутри.

— Будет больно.

Он рванул на себя, быстро и резко. Обломок вышел с тихим, сочным звуком. Существо дёрнулось всем телом, издав тихий, похожий на звон хрусталя стон, но устояло. Торн быстро достал из походной сумки тюбик с заживляющей мазью — той самой, что использовал для себя. Не зная, подействует ли она, он обработал ею рану. Серебристый иней вокруг неё перестал сочиться.

Он отполз назад, ожидая.

Ничего из этого не произошло. Зверь полежал ещё немного, тяжело дыша, потом медленно, с видимым усилием поднялся на дрожащие ноги. Посмотрев на Торна своими глубокими глазами, и, хромая, скрылся в лабиринте скал.

Ярость в груди Торна дала первую, едва заметную трещину. В неё просочилось сомнение. Холодное, неуютное, как вода, затекающая в сапог.

Если не все они злобны… то, может, и дракон…

Он тут же отогнал эту мысль. Воспоминание о серебристом инее на ресницах Элиры было сильнее. Месть была священна. Она была единственным, что у него осталось.

На следующее утро, когда он сворачивал лагерь, раненый зверь ждал его невдалеке. Он просто стоял, и когда Торн двинулся дальше, зверь пошёл впереди, ведя его по узким, скрытым тропкам, минуя опасные участки, и овраги, где воздух был густым от невидимой угрозы. Он стал его проводником. Живым, дышащим доказательством того, что мир за Стеной был сложнее, чем казалось Торну.

Этот странный, безмолвный союз длился два дня. А потом пришли они.

Шум пришёл сзади — грубый смех, лязг железа, треск ломаемых веток. Зверь мгновенно замер, его полупрозрачные уши насторожились.

На тропу, которую они только что покинули, вывалился отряд. Шесть человек. Наёмники в плохо подогнанных латах, с потрёпанными щитами и оружием, бывшим в бою. Во главе шёл здоровенный детина с лицом, изуродованным шрамом от левого уха до уголка рта — Борг. Торн знал его по слухам: головорез, берущийся за самую грязную работу в анклаве. За ним — такие же отребья: тощий арбалетчик с хищным лицом (Крош), двое крепких рубак и пара молодых, испуганно озирающихся парней.

Они шли шумно. Ломали ветки, громко переговаривались, один даже распевал похабную песню. Они несли с собой хаос — слепой и тупой.

— Ого! — гаркнул один из рубак, тыча пальцем. — Глянь, Борг! Ещё одна тварь!

— Стреляй, пока не сбежала! — рявкнул Борг.

Арбалетчик прицелился. Щелчок тетивы. Свист болта. Раздался тихий, печальный звук, похожий на звон разбиваемого хрусталя. Потом — шорох и тишина.

Ярость в груди Торна, притихшая за последние дни, вспыхнула с новой, леденящей силой. Это была не та ярость, что гнала его вперёд. Это было нечто иное. Грязное. Личное. Он видел, как эти ублюдки глумливо переглядываются, как они наслаждаются предвкушением убийства чего-то беззащитного и прекрасного. Для них зверь была не живым существом, а трофеем. Так же, как для толпы в анклаве дракон был лишь возможностью обогатиться.

В них Торн увидел олицетворение всей системы, которую начинал ненавидеть: слепую, жадную, жестокую, уничтожающую всё непонятное ради наживы или забавы.

Торн поймал себя на мысли, что он ничем не лучше этих охотников. Он шёл убивать дракона, движимый личной местью.

Он двинулся дальше, вглубь материка. Ландшафт менялся. Беспорядочный хаос отступал, сменяясь странным, печальным порядком. Камни здесь лежали не как брошенные в ярости, а были сложены — аккуратно, почти ритуально. Одни образовывали идеальные спирали. Другие — низкие, правильные пирамидки. Даже редкие деревья росли симметричными рядами. Их тёмные, глянцевые стволы были похожи на колонны заброшенного храма.

Здесь царила тишина. Это была глубокая, насыщенная тишина собора или библиотеки. Воздух был кристально чист, холоден и напоён запахом влажного камня и чего-то древнего, почти забытого — запахом самой земли, не искажённой кошмаром. Здесь не было страха. Была скорбь. Бесконечная, вселенская скорбь, вмороженная в самый ландшафт.

Торн шёл медленно, его шаги почти не звучали на уплотнённой земле. Его ярость окончательно остыла, превратившись в ледяную, настороженную сосредоточенность. Это не было логово монстра. Это было место памяти. Место великой потери.

Озеро лежало в чаше гор, огромное, круглое и абсолютно чёрное. Его вода не отражала небо — она поглощала свет, как провал в реальности. В самом центре озера зияла дыра. Совершенно круглая, диаметром с крепостную башню, и такая же чёрная.

А перед ней, на самом краю зеркального льда, стоял Дракон.

Вблизи он выглядел впечатляюще. Размером с крепостную башню. Его тело было вытянутым, изящным, словно выточенным из единого куска старого серебра, лунного камня и ночных теней. Чешуя поглощала свет, отливая тусклым металлом, пеплом и холодным сиянием забытых звёзд. Крылья, сложенные за спиной, походили на переливы полярного сияния, застывшего в ткани. Длинная шея была изогнута, огромная голова склонилась к самому льду, будто дракон пил не воду, а тишину.

Он дышал. Пар от его ноздрей был ледяным, и он стелился по чёрному льду, как туман. В позе гиганта читалась усталость существа, видевшего рождение и смерть миров и заточённого в одном из них.

Торн шёл к дракону, и каждый шаг отдавался в его сознании громче, чем падение дерева в Чащобах.

Дракон медленно повернул голову.

Глаза. Они были огромными, круглыми, и цвет их был подобен самому чёрному льду озера — тёмный, но полный глубины. В них плавали отсветы далёких созвездий, туманности забытых воспоминаний. И в них Торн увидел отражение всего мира. Боль. Страдание. Бесконечную, всепоглощающую печаль. И красоту. Дикую, невыразимую, раздавленную кошмаром, но всё ещё живую красоту.

В его голове возникла мысль, ясная и тихая, как его собственные размышления у ночного костра. Мысль-вопрос, мысль-признание.

Ты пришёл не за головой.

Торн замер. Присутствие в его разуме не было вторжением. Оно было… признанием равного страдания. Он кивнул, почти неосознанно. Его собственный голос прозвучал хрипло, нарушая торжественную тишину.

— Зачем? — спросил он, и в этом одном слове было всё: гибель заставы, серебристый иней на ресницах. — Зачем ты убил их?

В этот момент Торна накрыло видениями.

В его голове возникла чёткая картинка, как будто о видел её собственными глазами. Корабли с изодранными парусами, как когти, впиваются в зелёный, девственный берег. Люди, с пустыми глазами и детьми на руках. Они падают на колени, целуют землю. А на горизонте, величественный и спокойный, дремлет гигантский Титан, прилёгший отдохнуть.

Первые ночи. Земля вздыхает. Деревья склоняются без ветра. Звери замирают. Тишина, полная присутствия чего-то необъятного. Не злого. Просто живого. Паника в лагере. «Оно проснётся! Оно раздавит нас, как муравьёв!» Архимаг в багровой робе, его лицо искажено страхом за свой народ. Он принимает решение провести ритуал Разделения. Чтобы усыпить разум. Чтобы отсечь душу гиганта от его плоти.

Отряд карабкается к «голове» Титана. Ритуал. Яркая, мучительная вспышка. Вопль, который нельзя услышать ушами, но который чувствует каждая клетка тела, — вопль разрываемой души. Свет, вырывающийся из гор, и втягивающийся в шар. Горы замирают. А из «рта» спящего титана, того самого озера, где в данный момент находится Торн, начинают сочиться первые, ещё слабые инвокации — проекции снов, кошмары тела, лишённого разума.

Сменяются поколения. Анклав растёт. Сфера в сердце цитадели становится святыней и тайной. Правящий Совет, преемники архимага, понимают: чтобы удерживать разум титана, нужна энергия. Не магическая, а эмоциональная. Энергия страха. Они начинают культивировать миф об ужасных инвокациях. Они усиливают выбросы у границ, чтобы оправдывать свою власть, сбор налогов, всеобщую службу. Они тюремщики и паразиты, сидящие на спинах своего народа и на разуме целого континента. «Железный Порог» был не просто заставой. Там стоял один из фокусов-усилителей этой системы. Дракон стёр его, чтобы ослабить петлю.

Всё это время разум Титана пребывает в темноте и боли вечного плена. И однажды вся тоска, вся воля, вся память заточённого сознания, сжимается и концентрируется в одну точку. Рождение мысли. Первой и единственной за эпохи мысли: СВОБОДА. И её проекция в мир — серебристый дракон. Вопль о помощи, обретший форму когтей и крыльев. Его цель — прорваться к Сфере. Разбить тюрьму. Пробудить Титана от искусственного многовекового сна.

Видения отступили, оставив после себя ледяную, бездонную пустоту. Вся ярость Торна, вся его месть рассыпалась в прах, оказавшись жалкой, слепой ошибкой. Торн служил тюремщикам. Он защищал ложь, которая убила Элиру не меньше, чем дыхание дракона.

Существо медленно, плавно расправило одно крыло и протянуло его кончик к Торну, как руку. Торн, движимый любопытством — взялся за холодный, как космос, шип на его конце. Используя его как упор, он по крылу забрался на спину дракона, уселся поудобнее, крепко обхватив его шею двумя руками.

Дракон взмыл в небо.

Земля уходила из-под ног с головокружительной скоростью. Леса превращались в бархатный, тёмно-зелёный покров. Реки — в серебряные нити, прошивающие материк. И чем выше они поднимались, тем отчётливее становилось.

Это были не просто горы, долины и хребты.

Это было тело.

Гигантское, немыслимых размеров, вросшее в материк. Там, вдали, — согнутая в локте «рука», покрытая лесами. Там — «грудь», поднимающаяся могучим плато, рассечённым ущельем-шрамом. А прямо под ними, застывшее в чёрной воде озера — «лицо». Две глубокие, тёмные впадины — закрытые глаза. Ровный, могучий хребет — нос. Расколотая ущельем долина, из которой вытекала река, — безмолвно кричащий рот.

Спящий Титан. Древний, могучий, безмятежный. И они, люди, спасаясь от собственного страха, украли его душу и приковали к земле. А его тело, мучаясь в вегетативном сне, рожало кошмары, на которых они же строили свою власть.

Слеза, солёная и жгучая, скатилась по щеке Торна и затерялась в разреженном, ледяном ветре. Он понял всё. Всю глубину предательства. Всю тяжесть вины, которая ложилась не только на Гарлана и его воинов, но и на него самого, слепо служившего их лжи.

Дракон начал плавный спуск. Потом его ноги коснулись земли у края леса. Гигант отпустил Торна, отплыл назад на озеро и снова замер, уставившись в чёрную воду, будто в зеркало, в котором не было отражения.

Охотник стоял, дрожа от холода и пережитого потрясения. Он стал другим. Человек, полный ярости и жажды мести, умер там, на высоте, увидев истинный лик мира. Теперь у него была новая цель. Освобождение.

Торн повернулся и поспешил обратно, к Стене. Он должен был добраться до цитадели. До Сферы. Он должен был освободить титана.

Обратный путь был маршем мстителя, движимого одержимостью. Торн не спал, ел на ходу, двигался по кратчайшими, самыми опасным тропам, которые знал лишь он да, возможно, мёртвый Дэн. Леса и скалы сливались в серо-зелёный поток. Он почти не замечал инвокаций — они словно чувствовали в нём носителя иной, чуждой цели, и сторонились. Лишь раз стая Щелкунчиков преградила путь в узком ущелье. Торн не стал уклоняться. Слишком много времени уходило бы на обход. Он встретил их с тесаком в одной руке и охотничьим ножом в другой, и вышел победителем через три минуты, оставив за собой кровавую кашу из хитина и лоскутов. Его движения были экономичны, жестоки и лишены всякой ярости — лишь холодная механика уничтожения препятствий.

Каждый шаг к Стене был шагом к искуплению. Искуплению долга перед землёй, на которой вырос, перед Элирой, погибшей за чужую ложь, перед самим собой. Он слишком долго был слепым орудием.

На третий день пути Торн увидел на горизонте дым. Грязно-серое облако, растянувшееся над равниной у подножия Стены. Ноги сами прибавили ходу. Он взобрался на последний гребень, за которым уже должна была быть видна линия укреплений, и замер.

Внизу, на пожухлой траве, раскинулось поле битвы.

Десятки тел усеивали землю, как опавшие листья. В самом центре этого побоища, подобно кораблю, севшему на мель, лежал дракон.

Его серебристое сияние померкло. Одно крыло было оторвано и валялось в стороне, медленно рассыпаясь на мерцающую пыль. Второе было пробито в нескольких местах. На шее, боку и груди зияли страшные раны, из которых сочился светящийся песок, уносимый ветром. Но он ещё дышал. Каждый тяжёлый, хриплый вздох поднимал облачко пыли с земли.

Поодаль находились две тяжёлые повозки с огромными, похожими на скорпионов, аркбаллистами. Одна лежала на боку, её механизм был раскурочен. Возле второй суетились арбалетчики, заряжая последний болт. Рядом, на коне, сидел сам лорд Гарлан в позолоченных доспехах, что сияли грязным желтым светом сквозь дым. Он что-то кричал, размахивая рукой.

Потом с громким щелчком выстрелила аркбаллиста. Болт, длиной в рост человека, вонзился дракону в основание черепа с глухим, костяным хрустом. Тело гиганта дёрнулось в последней судороге, выгнулось, и затем медленно, неотвратимо обмякло. Свет в его глазах погас окончательно. Последний выдох вырвался густым облаком серебристого инея, который на мгновение окутал поле, а потом рассеялся.

Рёв победы, дикий, первобытный, поднялся от людей Гарлана.

Дракон был мёртв. Теперь только он, Торн Дал’Ренн, нёс в себе знание о тюрьме, в которой покоился разум Титана.

Проникнуть в цитадель оказалось проще, чем он думал. Триумф после гибели дракона оглушил анклав. Вино лилось рекой, стража на постах была пьяна или разбрелась праздновать. Стены, веками державшие внешнего врага, оказались дырявыми изнутри.

Торн двигался, как охотник на своей территории. Останавливался у каждого поворота, прислушиваясь не только к звукам, но и к самому воздуху — не пахнет ли потом, маслом для ламп, вином. Он избегал света. Его тёмная, потрёпанная одежда сливалась с тенями. Единственным его оружием был тесак, но он надеялся им не воспользоваться.

Один раз он едва не столкнулся нос к носу с парой стражников, тащивших бочонок эля. Торн отпрыгнул в нишу со статуей какого-то забытого героя и замер, замерев дыхание. Стражи прошли в двух шагах, даже не повернув голов. Они были слепы от выпивки и триумфа.

Сердце цитадели находилось под тронным залом. Спуск в нижние ярусы находился под круглосуточной охраной. Но сегодня у тяжёлой дубовой двери, ведущей вниз, сидели лишь два стражника. Один дремал, прислонившись к стене. Второй, молодой парень с пустыми глазами, устало глядел в пространство, попивая из кожаного бурдюка.

Торн наблюдал из тени арки пять долгих минут. Рисковать было нельзя. Любой крик мог поднять на ноги весь этаж. Он отошёл назад, в кладовую. Нашёл пустой глиняный кувшин. Вернулся к арке, прицелился и швырнул кувшин в дальний конец коридора. Тот разбился с оглушительным, эхом разносящимся звоном.

Дремавший стражник вздрогнул и открыл глаза. Молодой вскочил, хватаясь за алебарду.

— Кто там?!

— Крысы, болван, — проворчал первый, потирая глаза. — Или пьяные. Пойди, посмотри.

Молодой неохотно поплёлся в темноту, туда, где раздался звук. Как только он зашёл за поворот, Торн выдвинулся. Он скользнул из тени, как змея. Дремавший стражник лишь успел расширить глаза, прежде чем тяжёлая рукоять тесака со всей силой обрушилась ему на висок. Удар был рассчитан точно — не убить, но вырубить. Человек осел беззвучно.

Торн подхватил его, оттащил в ту же кладовую и быстро связал ему руки и ноги кожаным ремнём с его же доспехов, заткнув рот кляпом из обрывка гобелена. Он вернулся к двери как раз в тот момент, когда молодой стражник, ничего не найдя, возвращался обратно. Увидев пустой пост, он замер на мгновение, сбитый с толку. Этого мгновения хватило. Торн налетел на него сбоку, прижал к стене, зажав рот ладонью, и повторил манёвр с рукоятью.

Теперь у него были минуты, может, полчаса, прежде чем кого-то заинтересует отсутствие караула у важной двери. Он отодвинул тяжёлый засов — он не был заперт изнутри, — и толкнул дверь. За ней открывался узкий, уходящий в темноту спуск по грубо отёсанным каменным ступеням. Влажный, спёртый воздух пахнул древней пылью.

Торн взял факел стражника и вошёл, закрыв дверь за собой. Внизу была круглая крипта. И в её центре, над алтарём, стояла Сфера.

Чёрный, матовый шар, внутри которого булькало и билось серебристое сияние — сознание Титана, пойманное в ловушку.

Торн замер на последней ступени, оценивая обстановку. Охраны внутри не было. Ощущалось странное давление. Давление тысячелетнего страха, концентрированного в этом помещении.

Торн подошёл к алтарю. Сфера была холодной на ощупь. Его разум атаковали обрывки ощущений. Вспышки паники новобранца на стене. Рыдание женщины, потерявшей сына. Тупая, ежедневная тревога всех жителей анклава. Этот страх собирали, как урожай, и закачивали сюда, чтобы держать гиганта в цепях.

Как? — билось в его висках. Ударить? Разрушить? Он был воином, а не магом. Удар обухом тесака по сфере не возымел никакого эффекта. Его оружие было против плоти и камня, не против заклинаний.

И тогда Торн вспомнил проводника. Раненый взгляд. И вспомнил дракона. Его тихий вопль, обретший форму. Они оба были частью Титана. Частью его боли. И оба, в конечном счёте, не были злы. В них была… чистота намерения. Боль, но не злоба.

Сфера питалась страхом. Злобой. Низменными, простыми эмоциями. Что, если дать ей что-то сложное? Что-то, на что она не была рассчитана?

Он не стал думать дальше. Думать было некогда. Он положил тесак на алтарь. Закрыл глаза, пытаясь найти внутри себя то, что не было страхом или яростью.

Это было тяжело. Всё в нём кричало о мести, о потере, о гневе на себя и на этот мир. Но глубже, под всеми этими слоями, было кое-что ещё. Чувство, с которым Торн закрыл глаза Элире. Скорбь. Чистая, без примеси гнева. И чувство, с которым он смотрел на дракона в последний миг. Ответственность. И ещё… странное, едва уловимое принятие. Принятие правды, какой бы ужасной она ни была.

Он собрал эту тихую, тяжёлую смесь. Вложил в неё последний образ летящего дракона. И последнее чувство от прикосновения руки Элиры к его плечу — доверие. Доверие, которое он не оправдал тогда, но может оправдать сейчас.

И, не касаясь Сферы, Торн направил это всё на неё. Всем своим существом. Всем, что в нём осталось человеческого и чему дракон научил его за те короткие минуты понимания.

Сначала ничего не произошло. Потом серебристое сияние внутри Сферы вздрогнуло. Сфера завибрировала. Чёрная оболочка затрещала, и из трещин рванулся наружу свет. Мягкий, рассеянный, холодный свет, как свет полной луны в ясную ночь. Он заполнил крипту и коснулся Торна, и тому показалось, будто его окунули в чистую, ледяную воду горного ручья.

Раздался звук. Глухой, далёкий, как камень, упавший на дно бездонного колодца. Или как… вздох облегчения.

Свет погас. Резко, будто его выключили.

Тишина.

Сфера лежала на алтаре, теперь это был просто потускневший, матовый шар, покрытый паутиной серебристых трещин.

Торн пошатнулся. Он чувствовал себя так, будто кто-то вынул из него позвоночник и всё содержимое грудной клетки. Осталась лишь пустая, холодная оболочка и чудовищная усталость, проникающая в каждую клетку. Торн опёрся о алтарь, чтобы не упасть. Рука наткнулась на тесак. Он взял его. Оружие казалось невероятно тяжёлым.

Торн повернулся и побрёл к лестнице, шатаясь, как пьяный. Его ноги едва слушались. Он поднялся, вышел за дверь, миновав связанных стражников.

Он спустился по стене, почти падая, и очутился в тёмном переулке у её подножия. Отсюда он видел главную площадь, где жители анклава продолжали праздновать победу.

Торн пробрался к восточным воротам. Они, по иронии судьбы, оказались бех охраны — вся стража разбрелась кто куда. Он отодвинул тяжёлый засов и выскользнул в щель. И оказался по ту сторону Стены.

Ветер встретил его тем же холодным дыханием, что и всегда. Но в нём не было шепота кошмаров. Была лишь тишина. Глубокая, немыслимая тишина, которую он слышал только в «упорядоченных» землях у дракона. Инвокаций не было видно. Они исчезли, растворились, как туман на утреннем солнце.

Торн сделал несколько шагов от Стены и опустился на колени. Силы окончательно покинули его. Он сидел, уставившись в темноту, и не чувствовал ничего. Ни победы, ни горя, ни облегчения. Только пустоту и титаническую усталость.

Он не знал, сколько прошло времени. Небо на востоке начало светлеть. Первая полоска зари тронула край далёких гор — тех самых, что были телом Титана.

И тогда он это увидел.

Огромный, тёмный силуэт горного хребта на горизонте… пошевелился. Медленно, с геологической неспешностью. Не обвал, не землетрясение. Как спящий, переворачивающийся на другой бок во сне. Каменные «плечи» чуть приподнялись. «Голова» чуть склонилась. И замерла.

Может, это была галлюцинация от истощения. Может, игра света. Но в тот же миг земля под ним едва заметно дрогнула — не толчок, а глубокий, протяжный вздох. Как будто вся огромная тяжесть, давившая на мир, снялась разом.

Тишина сменилась звуком. Сначала одним. Чистым, высоким, как звон хрусталя. Потом другим. Трелью, похожей на птичью, но странной, неземной. Потом ещё. Звонкие, переливчатые звуки стали рождаться в лесах, в камнях, в самом воздухе. Это не была музыка. Это было… пробуждение. Звук жизни, которая больше не задыхалась во сне.

Торн поднял голову. По его щеке скатилась слеза. Он даже не понял, откуда она взялась. Внутри всё ещё была пустота, но в эту пустоту теперь проникал этот странный, новый звук.

Он встал. Колени дрожали, но держали. Он повернулся спиной к анклаву, к Стене, ко всему, что было его прошлой жизнью. И шагнул навстречу рассвету, навстречу этим новым, непонятным звукам пробуждающегося мира.

Он был человеком, который, наконец, сбросил тяжёлый груз и шёл вперёд, потому что идти назад было уже некуда. Его война кончилась. Что начиналось теперь — он не знал. Но впервые за много лет ветер в его лицо нёс не предвестие бури, а запах свободы. Чужой. И, возможно, его собственной.