Сны, в которых я умираю за других

**Глава 1: Первая Смерть**

Холод. Он пробирал сквозь тонкую ткань школьного пиджака, казавшегося ему сейчас нелепо тесным саваном. Мелкий, назойливый дождь стучал по черным зонтам – целому лесу безликих грибов, выросшему на кладбищенской грязи. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом мокрой земли, ладана и чего-то невыразимо чуждого – смерти.

Кёя Курокава стоял чуть в стороне, руки глубоко засунуты в карманы брюк. Семнадцать лет, а чувствовал себя выжатой тряпкой, пустым сосудом. Черные волосы, слипшиеся от влаги, падали на лоб, почти закрывая синие глаза, в которых не было ни слез, ни даже отблеска неба – только ледяная пустота, глубокая, как колодец. Его лицо, от природы не лишенное черт юношеской мягкости, сейчас казалось резким, осунувшимся, с синяками под глазами, будто его неделю не выпускали из темницы. Он выглядел старше, гораздо старше.

Соболезнующие голоса сливались в монотонный гул. "Сильно держись...", "Она была замечательным человеком...", "Если что – обращайся..." Пустые слова. Шум в его голове был громче. *Она сгорела. Работала по восемнадцать часов в сутки. Ради меня. Чтобы я мог есть, учиться, существовать. Пока её сердце просто... остановилось. Из-за меня.* Вина. Она была единственным, что он чувствовал сейчас, тяжелым свинцовым шаром в груди, вместо сердца.

В толпе мелькнуло знакомое, ненавистное лицо. Отец. Или призрак отца? Человек, который исчез, когда Кёе было пять, оставив их с матерью в нищете и отчаянии. Сейчас он стоял с опущенной головой, играя роль скорбящего. В Кёе вспыхнула ярость, белая и жгучая, но тут же погасла, сменившись всепоглощающей усталостью. Какая разница? Мамы больше нет. И он остался один. Совсем один.

Церемония закончилась. Люди расходились, бросая на него последние сочувствующие или любопытные взгляды. Кто-то похлопал по плечу. Он даже не вздрогнул. Просто стоял, глядя на свежую земляную насыпь, на скромный камень с её именем. *Прости меня. Прости.*

**Сцена 2: Возвращение в Пустоту (Квартира)**

Квартира встретила его гробовой тишиной. Запах – вот что ударило в первую очередь. Слабый, но въедливый запах лекарств, больницы, смешанный с пылью и затхлостью заброшенного места. Он сбросил мокрый пиджак на пол, не глядя, прошел в свою комнату, вернее, в комнату, которая теперь была только его. Ничего лишнего. Кровать, стол, шкаф. Никаких следов подростковых увлечений – только учебники, сложенные аккуратной стопкой. Жизнь, сведенная к минимуму необходимости.

Он рухнул на кровать лицом в подушку, не снимая мокрых от дождя брюк и рубашки. Физическое истощение навалилось, как мешок цемента. Но сон не шел. За закрытыми веками плясали образы: бледное лицо матери в гробу, отвратительная сырая земля, лицо отца... И снова – *Виновен. Ты виновен.* Он ворочался, пытаясь заглушить внутренний голос. Темнота за окном сгущалась. В конце концов, измученный мозг и тело сдались, погрузив его в тяжёлый, беспросветный сон.

**Сцена 3: Сон – Завтра (Первая Смерть)**

Резкий переход. Яркий, почти болезненный дневной свет. Он стоял... на тротуаре. Знакомый перекресток возле школы. Шум города оглушал после кладбищенской тишины: гул моторов, гудки, смех студентов, идущих на занятия. Он *знал*, что это завтра. Четверг. У него должен был быть тест по математике.

Все было нереально четким. Он видел каждую трещинку на асфальте, чувствовал тепло весеннего солнца на щеке, слышал отдельные слова из разговора проходящих мимо одноклассников. Запах выхлопных газов и свежей выпечки из соседней булочной. Он стоял, ошеломленный, пытаясь понять, как он здесь оказался. Память услужливо подсказывала: *Похороны были вчера. Это сегодня. Завтра? Нет, это завтра... во сне?*

Внезапно его взгляд зацепился за мяч – ярко-желтый, резиновый – выкатившийся на проезжую часть с тротуара напротив. А потом он увидел её. Маленькая девочка, лет шести, в розовом платьице. Она беззаботно побежала за мячом, ее косички раскачивались в такт шагам. Кёя замер. Его сердце бешено заколотилось, но не от страха за себя. Он *увидел* то, чего еще не было, но должно было случиться: из-за поворота на большой скорости вылетал огромный синий грузовик. Водитель, видимо, отвлекся. Девочка была прямо на его пути. Через секунду...

Мысли не было. Только чистый, животный инстинкт. Его тело рвануло вперед раньше, чем сознание успело сформулировать хоть что-то. Он пересек дорогу в два прыжка, сбивая с ног прохожего. Руки вытянулись, схватили девочку за плечи и с силой отшвырнули её назад, на тротуар. Он услышал её испуганный вскрик.

И тут – УДАР.

Мир взорвался болью. Невыносимой, разрывающей все внутри. Он почувствовал, как кости трескаются, как внутренности сминаются в кровавый комок. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он приземлился на асфальт, холодный и шершавый. Звуки исказились – гул, звон, далекий, пронзительный крик девочки: "Мама!" Он лежал на боку, видя перекошенное от ужаса лицо водителя грузовика, выскочившего из кабины. По щеке что-то теплое и липкое – кровь. Боль накрывала волнами, темнело в глазах. Последнее, что он успел подумать, было странное, горькое облегчение: *"Хотя бы она... жива..."*

Тьма. Абсолютная, беззвучная. И ощущение бесконечного падения.

**Сцена 4: Пробуждение в Кошмаре (Утро Дня 2)**

Резкий вдох. Кёя вскочил на кровати, дикий, хриплый крик застрял у него в горле. Глаза широко раскрыты, бешено бьется сердце, готовое вырваться из груди. Весь трясется, как в лихорадке. Холодный пот заливал спину и лицо. Руки инстинктивно полезли к животу, к груди – искать дыру, раздробленные кости, кровь. Но под мятой рубашкой была только целая, хоть и влажная от пота, кожа. Никакой боли. Только адреналин, жгущий изнутри, и остаточное эхо той чудовищной агонии.

Он огляделся. Его комната. Серый рассвет пробивался сквозь шторы. Тишина. Только его собственное прерывистое, хриплое дыхание.

"Сон..." – прошептал он, голос сорванный, чуждый. – "Это был... сон?"

Но это был не сон. Никакой сон не может быть ТАКИМ реальным. Он помнил *всё*. Каждый камешек под ногами, запах выпечки, выражение лица водителя, ощущение удара, хруст костей, вкус крови во рту, холод асфальта... и то последнее чувство жертвенного облегчения. Это было не воспоминание о сне. Это было *воспоминание о смерти*. Его собственной смерти.

Ужас, чистый, первобытный ужас сковал его. Он *умер*. Он ощутил это всем своим существом. А теперь... он жив? Он сжал голову руками, пытаясь заглушить хаос в мыслях. *Как? Почему? Что это было?*

И тут его пронзило осознание: *Сегодня четверг.* Тот самый день из... видения? Предвидения? Он посмотрел на часы. Через час нужно идти в школу. Через час он мог бы... *должен* был оказаться на том перекрестке. И умереть.

Панический страх охватил его целиком. *Не пойду. Никуда не пойду.* Он не мог снова пережить это. Не мог позволить этому случиться наяву. Он просто останется здесь, в этой пустой, безопасной (казалось бы) клетке. Он забился в угол кровати, обхватив колени, дрожа всем телом. Сон был кошмаром, но пробуждение оказалось страшнее.

**Сцена 5: Цена Пробуждения (День 2 - Нарушенное Будущее)**

Инстинкт самосохранения и годами вбитый автоматизм ("надо учиться") все же выгнали его из дома. Но он выбрал другой путь. Самый длинный, в обход *того самого* перекрестка. Он шел, напряженный, как струна, плечи втянуты, голова опущена. Каждый звук тормозов заставлял его вздрагивать. Каждый синий автомобиль казался тем самым грузовиком. Он чувствовал себя идиотом, параноиком, но не мог остановить леденящий страх, который сжимал горло. *Это был просто сон. Стресс. Горе. Галлюцинация.* Он пытался убедить себя, но память о боли была слишком живой.

Он благополучно добрался до школы, просидел как в тумане первые два урока. Математика прошла мимо него. Он не слышал вопросов учителя, не видел доски. В голове крутился только перекресток, мяч, розовое платьице, рев мотора...

На большой перемене он сидел в углу столовой, бесцельно ковыряя ложкой в холодной похлебке, когда до него донеслись обрывки взволнованных разговоров за соседним столом.

"...видел? Ужас просто!"

"Где? На Асахигаве?"

"Да! Говорят, грузовик... светофор сломался, что ли?"

"Не, вроде девчонка какая-то выбежала... или мяч... хз. Но народу пострадало..."

"Кто-то погиб?"

Кёя замер. Ложка выпала из ослабевших пальцев с глухим стуком. Холод расползся по всему телу, сменив страх на ледяное оцепенение. *Асахигава.* Это был не *его* перекресток. Это был другой, дальше по дороге, которую он обычно не ходил, но которую сегодня выбрал в обход.

Он лихорадочно достал телефон. Дрожащими пальцами набрал запрос в новостной ленте. И нашел. Сухая, лаконичная сводка: "Утром на перекрестке улиц Асахигава и 3-й Кленовой произошло ДТП с участием грузового автомобиля. По предварительным данным, водитель грузовика, отвлекшись от дороги, не справился с управлением на скользком после дождя покрытии. Автомобиль выехал на тротуар... Погибла 8-летняя Аяна Танака. Трое прохожих получили травмы различной степени тяжести..."

Фотография. Маленькая девочка. Улыбчивая. В розовом платье. *Та самая девочка.*

Мир вокруг Кёи поплыл. Звуки столовой превратились в оглушительный гул. Его бросило в жар, потом в холод. Он вскочил, едва не опрокинув стол, и побежал. Не знал куда. Просто бежал, пока хватало дыхания. Забился в дальний угол школьного двора, за спортивными снарядами, и его вырвало. Пусто, мучительно. Потом он просто сидел на холодной земле, обхватив голову руками, трясясь.

*Она погибла.* Девочка, которую он *спас* во сне. Погибла. Потому что он не пришел туда. Потому что он не бросился под грузовик. Его попытка избежать смерти... привела к её смерти. И ещё к травмам других людей.

Чувство вины, и без того огромное, как гора, обрушилось на него с новой, чудовищной силой. Оно давило, душило, выворачивало наизнанку. *"Я виноват... Я виноват и в маме... и теперь в ней... Что я наделал?!"* – шептал он, срываясь на истеричный всхлип. Слезы, которых не было на похоронах, хлынули потоком – горькие, обжигающие. Он не плакал о матери или о девочке. Он плакал от ужаса перед тем, что с ним происходит. Перед этой нечеловеческой ловушкой. *"Это не сон... Это проклятие..."*

**Финал Главы 1: Ночь Перед Бездной**

Он не помнил, как добрался домой. Шел дождь. Он промок насквозь, но не чувствовал холода. Внутри было только онемение и всепоглощающий ужас.

Квартира снова встретила его тишиной. Но теперь эта тишина была зловещей. Он включил свет – желтый, тусклый, подчеркивающий убогость и запустение. Запах лекарств теперь казался запахом тления.

Он сел на пол в центре комнаты, спиной к стене. Глаза были сухими и горящими. Перед ним лежала кровать. Обычная кровать. Но сейчас она казалась ему эшафотом, входом в ад. Потому что он знал. Он *знал*, что когда он уснет, его ждет новый сон. Новая смерть. Новые невыносимые муки. И новое утро, где ему придется делать выбор – умереть самому или стать невольным убийцей.

"Страшнее смерти..." – прошептал Кёя Курокава в кромешную тишину пустой квартиры, глядя на ненавистное ложе, – "...оказалось лишь одно. Проснуться."