Собака Кентервиллей

Гостиница «Медные буки». 1 апреля 18…. года.

Весенний дождь бил по свинцовой крыше, клокотал в узких водосточных медных трубах. По толстым, старинным стёклам текла вода, и они, мутные с самого своего рождения на свет, становились еще мутнее. Впрочем, смотреть сквозь них мне не было смысла — тьма скрыла сейчас Лондон. Знаменитый лондонский смог нынче опустился дождливым туманом к самой земле, заслонив собой дворцы, башни, мосты и церкви великого города, изгнал жителей столицы с мокрых, неуютных улиц в жилища. Все искали укрытие от дождя: блестящий джентльмен, одетый по последней моде, и нищий бродяга, обряженный в грязные лохмотья.

Ветер бился в кирпичные стены, заставлял содрогаться тяжёлые дубовые рамы. В промозглой темноте скрипели старые буки, давшие название ветхой гостинице, разменявшей к сему времени уже пару веков. Порывы ветра, час от часу становились все сильнее, и теперь дождливая непогода напоминала больше какую-то бурю. Громко кричали в низком небе грачи. Они давно уже основали в вершинах дерев свои колонии и сейчас ненастье рушило их гнезда вместе с сучьями на грешную землю.

Как и всегда, в такую погоду, от сырости, у меня опять разнылось левое колено. Былые раны давали регулярно о себе знать при падении барометра, либо стоило мне продрогнуть. Тут существовало одно лишь лекарство — тепло и покой. Вот поэтому, я и разорился, не пожалев шиллинга на дополнительную охапку дров. Зато сейчас, у горящего камина, в старинном, мягком кресле, укрытом пледом, мне стало так хорошо и уютно, что нога, практически, перестала дергать, дав наконец покой и умиротворение моему измученному телу.

Три толстых стеариновых свечи, горящие в подсвечнике, да огонь в камине, все вместе излучали достаточно света для чтения, заодно скрывая темнотой чёрные от плесени углы комнаты, побитую, протертую ткань, коей были задрапированы стены, скрипучий, обшарпанный паркет пола. Гостиница, стоявшая, словно на отшибе цивилизации, в крохотном уголке шумной столицы, не могла похвастаться большим количеством постояльцев. А без них — здание ветшало, старело, покрываясь пылью веков. Впрочем, все окрестности «Медных буков», казалось, отстали от нынешних бурных времен на десятилетия, оставшись в спокойных годах кончины «Корсиканца».

Зато, благодаря этому, я, простой сельский доктор – мог, несмотря на лондонскую дороговизну, спокойно снять этот номер: с окнами, камином, ванной (совершенно бесполезной) и удобной кроватью. А не ютиться с своими доходами в сырой, нетопленной каморке, либо, терпя известное неудобство, смущаясь, искать приюта у своих давних приятелей, самих, едва сводящих концы с концами.

Гипнос постепенно овладел моими членами, собираясь уже совсем унести меня в свое царство нереальности…. Разум мой находился уже на той зыбкой грани, когда явь и сон готовы сменить друг друга, а пальцы, держащие толстый ежегодник «Королевского общества хирургов» за 18…год, ослабли, и медицинский альманах начал медленно падать мне на колени. Именно в этот момент в дверь постучали.

Вначале, когда некоторая бодрость вернулась ко мне, заставив сонливость отступить, я даже решил, что стук мне привиделся — нынче я никого не ждал с визитами, а для здешней прислуги, слишком ленивой, тревожить постояльцев в такой час было нехаракткерно. Стук вновь повторился — более громкий и настойчивый. Мне, скрипя зубами, пришлось взяться за трость, нога конечно же сразу мне отомстила, разнывшись с новой силой.

За дверью, в тёмном, безмолвном, пыльном коридоре, был мальчишка-рассыльный, мокрый, взъерошенный и очень недовольный. Он, насупившись, шмыгая носом, сунул мне влажный, липкий кусок картона. Это была телеграмма — чудесное изобретение, наряду с пароходами и железной дорогой, сделавшее наш мир еще меньше. Криво наклеенные полоски бумажной ленты пачкали руки чернилами и невысохшим клеем, а чтобы прочитать послание, мне пришлось поднести его вплотную к огонькам свечей.

«Д-ру Уотсону. Отель «М- Б». Ченнинг-стрит 30. Лично в руки. М-р Голдблюм уведомляет вас, что прибудет за вами сегодня ровно в восемь вечера, по известному вам делу.»

Более ничего в телеграмме не было. Открыв крышку оставшихся от отца часов, я невольно чертыхнулся, помянув дьявола. До назначенного срока оставалось чуть больше часа. Мне следовало торопиться, если я не хотел прослыть человеком невежливым и невоспитанным — словом, не джентльменом. Сунув мальчишке пенни, я захлопнул дверь и поспешил в ванную комнату. Сорочка моя была еще свежа, и на ней стоило переменить лишь манжеты и воротничок, а вот лицо…. Ему была необходима бритва. Но где сейчас сыскать цирюльника? Хотя, то была беда небольшая — жизнь меня не баловала, а наоборот, быстро научила обходиться без помощи слуг и иных людей низкого звания, призванных служить высшим классам общества. А посему, достав из своего старого, верного саквояжа спиртовку, жестяную кружку объёмом в пинту, я быстро добыл кипятка. Мыло, помазок, и бритва хранились в дорожном несессере, всегда при мне — так уж я привык за время службы в армии.

Что мне отразилось в мутном зеркале, в едва освещённой свечкой крохотной комнатушке? Кого я узрел? Конечно, типичного представителя англосаксонской породы. Сухощавый, атлетично сложенный, среднего роста джентльмен, с лицом овальной формы, довольно красивым, с прямым носом и серыми глазами. Волосы – светлые, чуть рыжеватые, ну и усы, как и положено, аккуратные, ухоженные. Вот кожа, хоть и была гладкой, но все ж была чересчур смугловата для лица дворянского сословия, хоть и мелкого по своему положению. Объяснить сие было просто — практика сельского врача подразумевает долгие переезды к больным, да пешие прогулки к ним же, ну и хобби мое — рыбная ловля, не осталось в стороне. Как истинный джентльмен, как «правоверный» англичанин, я должен был вступить в какой-нибудь клуб или общество. Не удалось избежать этого поветрия и мне — и могу с гордостью сказать: целых два года я был председателем одного из отделений «Королевского общества любителей рыбной ловли» графства Девон. Немало часов прошли незаметно для меня на каменистых берегах рек в сладостном азарте этого занятия. А спиннинг и нахлыст, словно пагубная страсть…. Впрочем, сейчас не место и не время для сих воспоминаний, к ним я, возможно, вернусь после.

Род наш, Уотсонов, восходит из века шестнадцатого и поныне относится к мелким, нетитулованным безземельным аристократам, иначе зовущимся джентри. Были среди нас моряки, военные, торговцы, чиновники, лекари, священники, но не бранной славы, ни богатств, ни должностей, словом всего того, что дает вес в обществе, никто из предков добыть не смог. Вот и мы, наша семья, все время балансировала меж нищетой и каким-никаким достатком. Хорошо еще был капитал, дающий сотню-полтора фунта годового дохода, да старый дом, в котором нас с братом вырастил отец. Матушка умерла, когда я был еще младенцем, и отец так и прожил вдовцом до самой своей смерти. Наследство же было поделено меж мной и старшим братом в равных долях. Брат мой, практически сразу предавшись пагубным страстям, прогулял свою часть, окончательно рухнув в пучину бедности. Не мудрено, что и он вскоре тоже умер, оставив мне лишь долги и квитанцию из ломбарда, в котором он заложил отцовские серебряные часы.

Я же обратил свою долю в деньги, оплатил ими учебу в медицинском колледже. И закончил его, получив диплом. Потом была практика в госпитале Чаринг-Кросс, немало давшая мне знаний и умений, но не пополнившая мой кошелек лишним серебром. Безденежье угнетало меня; пора уже было задумываться о семье, но партия из бедного доктора, хоть и благородной крови, достойных людей не прельщала, а недостойным отказывала моя честь и честь нашего рода.

Выход был найден: я стал армейским хирургом, взяв под начало полевой госпиталь новосформированного Шестого полка Конфланских фузилеров. Мирная жизнь и простые болячки солдат кончились быстро. Тесная каюта парохода, седые волны бурной Атлантики, шторм, качка – и переломы, вывихи, порезы у солдатни, не привыкшей к такому. А еще драки, поножовщина и членовредительство – от скуки и безделья. В этом была и часть вины наших господ офицеров. Все они поголовно были с купленными патентами на должность и звание, поэтому в тонкостях военной службы смыслили мало. А сержанты, коих собрали с других полков, — были откровенно плохи, ведь кто отдаст отличного сержанта? Таких дураков будут показывать в кунсткамере, коли они найдутся!

Берега Нового Света встретили нас неприветливо: грозой и сильнейшим ливнем. Тем теплее выглядела встреча, устроенная нам славными подданными нашего короля, добрыми жителями Нью-Амстердама. Они бросали под ноги нашему марширующему строю цветы, пели гимны, славящие Господа, и высказывали иные знаки внимания и почтения. Вечер, правда, у всех «героев, прибывших из сердца нашего Отечества, чтоб своей грудью прикрыть сирых колонистов от дьявольских дикарей, которые по наущению Сатаны готовы день и ночь убивать богобоязненных христиан», был проведён различно: офицеры посетили бал, устроенный мэром и ривом графства, а солдат загнали в бараки у самой реки, накормив, правда, досыта вареными огромнейшими раками и устрицами. Из-за чего поход наш задержался на три дня, а полк понёс первые потери в Новом Свете от кровавого поноса. Так началась моя служба — служба королю и отечеству. Как юноша благородных кровей, по давнишним обычаям, я должен был выслужить ценз в одной из колоний, чтоб вернуться домой с почестями и принять должность, положенную мне законом, либо остаться в колонии, никчемным неудачником, которому придется до конца своих дней жить среди дикарей и варваров.

Как известно из газет моим читателям, в 18… году, за десять лет до того, как я попал в Северо-Американские колонии, благодаря умелой политике, ополчению и новым войскам, прибывшим из метрополии, границы королевских владений удалось сместить почти на триста миль западнее, вглубь континента. С индейскими вождями был заключён новый договор, разграничивающий землю по реке Рэйвен-крик. Надо отдать должное колонистам — за десять лет они преобразили дикий край, вырубили леса, проложили дороги, распахали поля, поставили фермы, построили мосты, мельницы и плотины, города с прекрасными домами, храмами, школами и прочим. Ну и заодно — истребили всех кровожадных хищников, рыскавших тут: четвероногих и двуногих.

Беда пришла внезапно: в небольшой городок, где жителей, дай бог наберётся с полтысячи, а с окрестностями — едва десять сотен, прибыл новый пастор, отец Григорий. Юноша пылкий, горячий, с горящими от любви к ближнему глазами. Душа его, светлая, святая, была наполнена добротой, верой и желанием служить господу. И каково было его удивление, когда от прихожан он узнал о мерзком капище, всего в двух часах пути вверх по реке. Два часа от дома господнего до идолов, до сатанинских обрядов и демонов-дикарей, их исполняющих. Естественно, сердце его переполнилось печалью, а воскресная проповедь была так горяча, была так пронизана страстью, любовью и иными добродетелями, что сразу после нее все прихожане, собравшись с оружием, сели в лодки и поплыли в земли дикарей-индейцев. Храбрые крестоносцы гребли, распевая псалмы, а вел их новый Моисей Двурогий, перстами указывая путь овцам господним, восставшим против волков.

С гимном на устах Сатана был повержен, идолы сожжены, а дикари, которых нападение застало врасплох, были истреблены от мала до велика. Лишь десяток – другой, молодых и смирных взяли с собой, обратив в рабов, а мертвых, в назидание другим, — развесили по деревьям, а кого, просто изрубили на куски.

Разумеется, Властитель Ада не мог стерпеть такого. Кровожадные дикари, по его наущению, презрев все клятвы и договора, вероломно перешли границу, устроив набег. Словно стая безумных демонов, они ворвались в Рейвенхолм и начали убивать. Убийцы не щадили никого: ни младенцев, ни седых старцев. Раскрашенные краской, так, словно с них содрали кожу, эти бестии забирались на крыши по восточным трубам, бегали по улицам, мяукая, как коты, ломали двери, врываясь в жилища новых мучеников. Пастор Григорий и остатки паствы собрались в храме у кладбища, дав бой орде Сатаны, но силы были не равны, и вскоре церковь запылала под вопли обезумевших краснокожих. И пока одни, исказив божий лик краской, скакали вокруг погребального костра, грабили дома, — другие смиренно молились, готовясь предстать перед Небесными вратами, мучениками войдя в Рай.

Безвинная жертва эта не утолила кровожадность дикарей, и они ринулись вглубь мирной страны, неся разорение и смерть невинным. На пути этой орды, пьяной от крови, и встал наш Шестой Конфланский. Тонкой красной линией мы протянулись меж дикостью и цивилизацией, меж пороком, сатанизмом — и смиренной молитвой и всепрощением. И местные колонисты вставали под стяги, выполняя свой долг перед богом и королем. И пусть они были плохо обучены, пусть плохо вооружены, а вместо красных мундиров носили старомодное гражданское платье, их храбрости и холоднокровию, терпеливости и стойкости, могли поучиться и опытные солдаты.

Полк встал нерушимой стеной; солдаты, с именем короля, повергали вспять дикарей раз за разом, высясь неприступным утесом посреди краснокожего моря, добывая себе славу и награды; а я с помощниками раскинул госпиталь на большой поляне за ними, всего в полумиле от жаркого сражения. Весь в крови, словно дикий туземец, я резал, резал, сшивал, извлекал пули и наконечники, ампутировал конечности и отправлял стонущие тела в палатки, а безмолвные — в мертвецкую.

Видно дьявол ворожил своим слугам, а может, остались среди индейцев те, кто помнил в этих краях каждый кустик. Я только что наложил шов на руку последнему бедняге, отрезал ему ухо, висящее на тонкой полоске кожи и, совсем было собрался отдохнуть, как в кустах раздались дикие вопли, и в нас полетели стрелы; а затем голые, раскрашенные под скелетов дикари выскочили из леса и, потрясая копьями и топориками, бросились на нас. Бедняга – пациент невольно спас меня от оперенной погибели, прикрыв собой и умер на моих руках спустя минуту. Смерть его вытолкнула меня из бездны отчаяния и растерянности, побудив к решительным действиям. Слава богу, за время службы капитан Сагнер, от скуки, а может и по другим мотивам, взялся обучать меня искусству стрельбы из револьвера. Сам он являлся лучшим стрелком полка и быстро вбил мне в голову долю своего таланта, приучив заодно всегда носить мой новенький Адамс МкIII с собой и даже спать с ним под подушкой. Я опустошил барабан, казалось, в секунду, и кажется, в никого не попал.

Охранявшие госпиталь легкораненые солдаты, да помощники из местных колонистов, тоже начали палить по индейцам, наполнив воздух пороховым дымом. Что-то где-то вспыхнуло, запылало пламенем, добавив еще чада. Орали раненые, ругались солдаты; санитары, бросив все, бежали в лес, спасая себя. Краснорожие демоны выли, как волки, собравшиеся вокруг стада овец.

За это время я дрожащими пальцами сумел вытряхнуть гильзы и распихать патроны по каморам барабана. Ура! Доктор Уотсон вновь был готов к битве. И она не заставила себя ждать — из клуба дыма выскочил дикарь, он даже не успел замахнуться, как получил пулю в грудь; второй, бросившийся на меня, получил свинец куда-то в печень и, заора́в, упал, корчась в страшных судорогах. На третьего я потратил остальные патроны, но эта бестия, живучая словно дикий зверь, успела ударить меня копьём в колено, заставив вскрикнуть от боли и упасть на спину; а сверху на меня рухнул мой несостоявшийся убийца. Рана причинила мне такие страдания, что я тут же лишился чувств. Труп индейца обильно залил мое лицо и одежду своей кровью, чем и подарил жизнь.

Победившие дикари убили всех раненых, содрав с них по своему обыкновению скальпы. Я же уцелел. Меня они посчитали мёртвым, к счастью, оставив на потом, занявшись глумлением над телами моих сотоварищей и грабежом; за этими кровавыми хлопотами их застал эскадрон колониальной иррегулярной кавалерии. Вопя от страха и, наверняка, призывая дьявола в помощь, индейцы кинулись бежать, забыв обо всем.

Рана моя воспалилась, сам я совершенно не помнил этих дней жара, бреда и балансирования меж жизнью и смертью. Но молодой организм, молитвы сиделок и помощь коллег сделали свое дело, вернув меня в царство живых. Правда, колено болело и плохо сгибалось — медицина оказалась бессильна, и я, едва вступив в пору расцвета, на всю жизнь остался хромым. Бывали дни, когда это практически не мешало мне полноценно жить, а бывало и так, что я валялся днями в постели, не в силах шагнуть. Понятно, с таким здоровьем мне пришлось оставить службу. Корона в честь моих заслуг наградила меня правом ношения медали «За выдающееся поведение» да назначила пенсион в пять фунтов ежемесячно. Офицеры полка, многие солдаты откликнулись на зов нашего полковника и собрали некоторую сумму, которую вручили мне при прощании; так же и отважные колонисты, узнав о моей беде, объявили благотворительный сбор для вспомоществования герою-доктору.

Вот так, через пять лет, день в день, я вновь вступил на родной берег острова. Тогда мы уплывали полные надежд, веселья и веры в удачу, молодые и здоровые. Ныне же я спустился по трапу в глубоком унынии, полный горести, хромой, истощенный после изнурительной болезни.

Спустя два дня, узнав через общих знакомых, что один доктор продает свою практику, я отправился в путь. Большой город пугал меня своими лестницами, кэбами, этажами и ценами. А тут — в сельской тиши я надеялся обрести покой. Славный доктор Ливси, хохочущий без повода и с поводом, уверил меня в этом. Сам он, одряхлев, собирался перебраться поближе к цивилизации, к железной дороге, газовому освещению и магазинам. За свое место он взял чисто символическую сумму, ибо в отличие от меня, в средствах не нуждался; его-то предок сумел разбогатеть в какой-то тайной, кровавой истории, случившейся больше века назад. А здесь он «прозябал» только в силу своей всепоглощающей любви к ловле рыбы. Ну и ради отдохновения от суеты в обществе хороших людей. Узнав мою историю, он ввел меня в круг местного света, дав самые лестные рекомендации, а еще, узнав, что мы с ним делим одну страсть на двоих, оставил мне свои старые снасти и карту самых уловистых мест.

Так прошло три года: моцион, свежий воздух, хорошее питание, физические и умственные нагрузки — совершили чудо. Я был практически исцелен и по праву считал место своего жительства Раем. Не замечая до поры отблески адского пламени вокруг сих мест.

Воспоминания захватили меня, заставив забыться, но руки сами проделали привычную свою работу без единого пореза. Освежив лицо кельнской водой, а именно «Семнадцатым номером», я споро переменил воротничок и манжеты сорочки на свежие. Костюм в мелкую серую клетку, хоть и был куплен готовым, был подшит умелым портным и сидел идеально. Ботинки, стоящие в коридоре, к счастью, успела начистить гостиничная прислуга. Пальто, котелок и трость — и вот я был готов к выходу. До назначенного срока осталось две минуты и внутренне содрогаясь, мне пришлось выйти из номера. Впереди меня ждала пытка, пытка лестницей. Тьма коридоров, тусклый свет одинокой свечи, скрип рассохшегося пола — я брел словно в заброшенном замке, полном привидений.

Сонный портье, рыжей шевелюрой и бакенбардами похожий на обезьяну, только сонно пробурчал из-за стойки да снова заснул. Линялый, побитый молью и жизнью швейцар, шатаясь, выбрался из-за угла. От канальи разило, словно от винной бочки, но дверь он открыть сумел и даже пытался раскрыть зонт, чтоб проводить меня до экипажа, но не преуспел в этом, не справившись с заевшим механизмом.

Мистер Голдблюм… Хорошо быть юристом одного из богатейших торговых домов. У крыльца стоял не наемный кэб, а настоящая карета, словно влетевшая в наш прагматичный, серый мир из романтичного восемнадцатого века. Верх экипажа был несомненно континентальной работы: благородное дерево, темный лак, бронза, позолота узоров, плавность линий; а вот низ явно появился в дышащих паром цехах фабрики мира, в благословенной Британии: пружинно-листовые рессоры, каучук шин, тонкие ободья колес из металла, спицы из него же. Ярко светили ацетиленовые фонарики, освещавшие путь при нужде в ночной поездке. Наверняка, путешествовать в такой карете — одно удовольствие.

Дверца распахнулась, приглашая меня внутрь. Неловко поставив больную ногу на подножку, я приготовился к вспышке боли, но в проем высунулась крепкая рука, предлагая помощь. Видно, ее хозяин обладал недюжинной силой: внутрь он вытащил меня словно пушинку.

Но все же, несмотря на подмогу, я с облегчением присел на мягкое сидение спиной к кучеру. В карете было двое: сам мистер Голдблюм, старый, высохший, крючконосый, с морщинистой шеей, похожий на грифа; сходство с птицей еще сильнее подчёркивала его одежда — тёмных тонов, с белым, старомодным кружевным воротником; второй же человек (именно он и помог мне) — и видом, и манерами, и физиогномикой — «кричал» о лондонском дне, трущобах Ист-Энда, портовых кабаках, ночлежках и злачных притонах.

Кепи, серый спортивный костюм с бриджами и высокими (до колен) шнурованными ботинками коричневой кожи. И если Голдблюм излучал своим платьем нарочитый достаток, я — скромность, то этот «апаш» или «кокни» не выглядел джентльменом и, казалось, не следил за своим внешним видом, позволяя себе садить на платье пятна, оставлять следы от табачного пепла. В общем, перед нами сидел типичный, случайно разбогатевший подонок общества, не сумевший к деньгам получить привычек и этикета. Зато взамен тонкому налету цивилизации вся фигура его дышала первобытной силой, а уж если сравнивать его с животным, я бы поставил на английского бульдога. Верилось, что этот незнакомец, подобно нашей породе собак, вцепится в свою добычу и будет держать ее, сколь потребуется.

Голдблюм зашевелился во мраке кареты, поерзал; его трость, стоявшая между тощих коленей, на которую он опер свои пальцы, показалась мне веткой. Кривые когти грифа нервно сжимали ее — падальщик чуял добычу…

— Доктор Уотсон, душеприказчик, — скрипуче представил меня Голдблюм. — А это…

— Детектив Стрейдлей, агентство Натана Кинкертона, — развязно сам представился детина, развалившийся напротив. — Лучший агент на Острове, а может, и на континенте.

Теперь стал понятен его внешний вид… род занятий сыщиков требовал от них сливаться с толпой, выслеживая гнусных преступников. Я здесь мог только похвалить проницательность старого юриста, додумавшегося нанять парочку, а может, и десяток громил. А Кинкертон и его сотрудники давно заслужили репутацию в определенных кругах. Не каждый житель трущоб рискнет связаться с агентством. Ходили, правда, про «птенцов» Натана грязные слухи. Но… Лучше мы будем нанимателями, чем наши возможные недоброжелатели.

А меж тем карета давно ехала по узким улочкам, едва освещенным, полным дождливого мрака. Поворот, еще и еще — и вот уже сама столица империи во всем своем великолепии окружила нас. Яркие фонари рвали знаменитый смог, и он не мог ничего поделать с этим, трусливо прячась в закоулки. Кэбы, экипажи — десятками мчались по мостовой, окна прекрасных зданий излучали теплый, домашний свет.

Я молчал, смотря на это буйство человеческого гения; Стрейдлей, развалившись, насмешливо смотрел на меня, видимо, изучая. А мистер Голдблюм страдал — он, похоже, уже побаивался своего развязанного громилу и теперь, сжавшись, сидел, отдав во власть нахала большую часть сидения.

Чудеса науки мелькнули миражом, фата-морганой; экипаж наш свернул вновь во тьму, тускнеющую робкими, бледными фонарями. Один из них и позволил мне прочитать название улицы — Блюменштрассе-стрит. Маленькая Германия, вот куда заехали мы!

Здесь, моим читателям, пока наша карета шуршит колёсами по брусчатке, я хочу немного рассказать историю этого места.

Как знает каждый, Восьмая коалиция государей в 1816 году, ведя из последних сил победоносную войну, с треском проиграла битву при Ватерлоо, причем поражение было таково, что коалиция распалась. Все стороны не имели уже сил, желания и воли продолжать войну. Поэтому на Венском конгрессе державы-участники сообща решили судьбу Европы. Споры, скандалы, предательство, тайные сговоры и даже убийства: почти год шла борьба юристов и дипломатов. Ломались перья, чернила, словно кровь, текли по бумаге. Итог — вызвал возмущение у всех. Каждый считал себя обделенным и обманутым. Правда, сил протестовать никому уже недоставало.

Но я оставлю все это учебнику истории, а тут нас интересует лишь Германия. До вторжения Наполеона это была аморфная масса микроскопических государств: княжеств, герцогств, курфюршеств и вольных городов. Корсиканец, словно таксидермист, сшил эти лоскуты в одну шкуру и обтянул ей скелет будущего зверя.

Так, после примирения, появилась на свет Веймарская республика. Новый ганзейский союз. Не шатко, не валко, она протянула сорок лет. Раздираемая кризисами, бесчинством парламента и бунтами народа. Наконец, канцлером республики стал один депутат, австриец по происхождению. Постепенно, набирая популярность и влияние, он занял пост канцлера республики — а затем, совершив переворот, короновался императором Второго Рейха. И править новый властитель начал с проскрипционных списков и конфискации. Но в бушующих беспорядках первых дней большей части беглецов удалось спастись. Люди эти были далеко не нищие и сумели устроится на чужбине.

Вот и в Лондоне образовался целый район из таких беженцев. Деньги творят чудеса – через два года на никчёмных пустырях выросли особняки, а вокруг них появились сады, ограды, дороги, дорожки, мосты и мостики. Немцы закреплялись на новой родине крепко и основательно, на века.

А меж тем, император Вильгельм I, укрепив свою власть, начал крутые перемены в рейхе. Неожиданно он оказался даже больше немцем, чем сами немцы (злые языки говорили, дескать, по происхождению, по крови: славянин или даже еврей). Армия, флот, колонии – внезапно оказалось, что бедные Вертеры не такие уж бедные, а маршировать им нравится больше, чем страдать и лить слёзы.

В общем, через пять лет подданные готовы были носить государя на руках, и он, поняв, что встал за штурвалом твёрдо, объявил о прощении былых дел, призвав вернуться беглецов на родину. Случилось небывалое – бросив нажитое, немцы побежали обратно, словно блудные сыновья, стеная и плача, припав к трону доброго отца-императора.

Вот так Маленькая Германия в одночасье стала пустыней, безлюдной, никому не нужной. Дома в континентальном стиле англичан не прельщали, селиться тут никто не захотел. Лишь сторожа охраняли пустые особняки, а некоторые, полностью заброшенные, давали приют бродягам и ворью. Но всё ж кто-то тут жил – карета свернула сквозь распахнутые кованые ворота в глубину сада. В конце длинной аллеи мелькнул яркий от фонарей особняк. Мы прибыли к цели нашего визита. Пользуясь светом, льющимся от празднично иллюминированного дома, я открыл крышку часов. Без четверти девять, так показали стрелки.

Особо разглядеть ничего не удалось – дождевые капли текли по стеклу, искажая очертания. Я сумел только увидеть мраморные колонны, атлантов, держащих крыльцо, и уродливую тень, жуткое существо, мелькнувшее меж прекрасных статуй.

Карета остановилась и я, торопясь, открыл дверь, пытаясь понять, что это было: морок, игра уставшего разума или действительно, нечто материальное, живое.

Признаюсь, открывшееся зрелище заставило меня невольно вскрикнуть — омерзительный герой одного французского писателя предстал перед нашими глазами. Горбун, с перекошенным телом, с коротенькими, разной длины ногами, свисающими, казалось, до земли, обезьяньими руками. Нос его, кривой, сломанный, был усыпан бородавками, темная, почти чёрная кожа лица изрыта оспинами, распахана шрамами, стянута рубцами ожогов, тянущихся по изогнутой шее под одежду. Бельмастые глазки прятались под надбровными дугами низкого лба — череп уродца словно шагнул к нам из давних эпох и был под стать не просвещенному человеку девятнадцатого века, а какому-то троглодиту, прозябающему среди чудовищ в холодной пещере, не знающему огня и платья, питающемуся кореньями и сырым мясом.

Но к слову сказать, ливрея лакея, в которую был обряжен урод, сидела на нем великолепно, видно, по каким-то своим соображениям, хозяин слуги не пожалел денег на хорошего портного. Мне показалось неприятно прикасаться к бедному созданию, хоть он и тянул мне уродливую свою руку, с торчащими во все стороны кривыми пальцами. Пусть и было больно, но я сумел спуститься самостоятельно. Детектив Стрейдлей помянул Сатану, увидев, кто его встретил. Впрочем, от помощи он тоже решительно отказался. А вот мистер Голдблюм, видно, от рассеянности, а может и по иным причинам, воспользовался услугой. Эта небрезгливость, какое-то душевное участие, так глянулось уроду, что привело его в восторг, он захлюпал носом, зачмокал, захрюкал, пуская пузыри слюны из узкогубого рта, полного кривых, жёлтых зубов. Узрев, наконец, о кого он опирался, наш юрист, казалось, впал в прострацию. Голдблюм, конечно, попытался сделать слабую попытку освободиться, но этот «квазимодо», при всех своих изъянах, оказался весьма силен, хотя и преизрядно глуп, толстокоже не заметив произведённого впечатления. Квохча, словно курица, он вцепился в руку мистера Голдблюма и поволок опешившего от такого приёма гостя по ступеням вверх.

К счастью, эта пытка длилась недолго. У самых дверей наш провожатый отпустил бедного юриста и распахнул для нас створки, склонившись в куртуазном поклоне (по его мнению). Это представление так развеселило громилу Стрейдлея, что он сунул уродцу мелкую монетку, принятую воистину с королевским достоинством и довольным хрюканьем.

За дверями, в небольшом, полутемном зале, нас уже ждали.

Золото вышивки, богатство бордовой ткани и покроя — на лакеях в этом доме не экономили. Прислуга была вышколена изумительно: безмолвные, безликие, слуги словно тени, словно механические автоматроны, не делая лишних движений, приняли нашу верхнюю одежду, помогли привести платья в порядок. И только один раз, один из них невольно коснулся моего лица, заставив меня дёрнуться от неожиданности. Руки его были холодны, словно лёд; воистину, если бы этот разнаряженный лакей не двигался, не дышал, я решил бы, что эта конечность принадлежит мертвецу.

Немые слуги, окончив работу, бесшумно скрылись во мраке, а один из них, словно Вергилий, повёл нас в неизвестность. Я, вместе с остальными сотоварищами, шёл сквозь анфилады комнат. Насколько сильно особняк был освещён снаружи, настолько темен он оказался внутри. Мы брели по каменным плитам пола, словно древние грабители гробниц. Здесь не чувствовалось жизни, всё казалось огромным склепом, чудилось — тянуло откуда-то тленом и могильным холодом, сыростью кладбищенской земли. Отблесков пары свечей, что нёс наш молчаливый проводник, едва хватало, чтобы увидеть тусклую позолоту, старинную, прошлого века мебель, картины с мрачными мужами, обряженными в бархат, в меха, в сталь доспехов; были там и дамы, суровые, в огромных испанских воротниках-горгерах. Постные, каменные лица с нездоровой желтизной, надменные позы, лёд рыбьих безжизненных глаз — вызывали отвращение. Своды терялись во мраке, не дающем проникнуть сквозь его саван любопытному взгляду. Неверный, колеблющийся свет выхватывал много диковинок, статуй, картин, намекая о том, что большая часть скрыта от нас темнотой ночи. Иной искусствовед, человек тонкой натуры, чувственный, отдал бы немало за шанс испить из такого источника, но меня наше путешествие начало уже утомлять, радуя только колено отсутствием лестниц. Вот и очередная резная, раззолоченная дверь показалась бессмысленным входом в такой же безжизненный зал, но…

Я ошибся. Яркий свет сотен свечей изгнал отсюда тьму и мрак. Ароматы смерти и запустения бежали прочь от огня камина — огромного, монументального сооружения, высившегося в углу. Здоровенные поленья жарко горели, рассыпались красными угольями. В воздухе витали нотки чего-то восточного, сказочного. Наверняка, какие-то курительные палочки. Индийские или арабские.

Тут не было места мрачным картинам тёмных комнат — сплошь солнечные пейзажи, светлые улицы городов. И мебель — мягкая, удобная, созданная для человека, а не для статуса. Диваны, диванчики, кресла, стулья, скамьи и скамеечки. Столы, столики. В таких местах хорошо собираться тёплой компанией, где каждый каждому давнишний товарищ и друг, а значит, многие условности и нормы этикета можно опустить. Весёлые кутежи, попойки с танцами, музыка, карты и веселье до утра — мне это место напомнило офицерское собрание нашего полка. Таким оно стало перед самой моей отставкой.

Хозяева дали нам время привыкнуть к свету и осмотреться, выждав необходимое. Их было двое: мужчина и прекрасная девушка. Эта пара словно сошла с холста древней картины, словно вынырнула из прошлых веков, до всех этих войн и революций. Полтора века назад — в таких нарядах не стыдно было выйти в свет Парижа, Вены и иных столиц, гонявшихся за модой.

— Рихард фон Крашштайн, — первым, с твёрдым немецким акцентом, представился мужчина, — владелец сего дома.

Сэру Рихарду я бы дал, максимум, сорок — сорок пять лет. Чёрный парик оттенял его бледное лицо, довольно красивое, правильных форм и черт. Чёрными же были бархатные камзол и кюлоты, лишь чуть тронутые серебром вышивки и блеском пуговиц, усыпанных мелкими прозрачными самоцветами. Только чулки из шёлка сверкали белизной, а туфли с серебряными пряжками вновь напоминали своим цветом ворона. Ещё стоит упомянуть серебряный старинный перстень с голубым карбункулом на указательном пальце правой руки — для дополнения образа.

Честно сказать, рассматривал я сэра Рихарда мельком, ибо всё моё внимание захватила его прекрасная спутница.

— Моя племянница, фройляйн Рина, урождённая фон Грюн, — не преминул познакомить нас с этим чудом её дядя.

От этих слов у меня отлегло от сердца… Не то что я питал какие-то надежды, но чем дьявол не шутит? А вдруг?

Юная мисс Рина, лет восемнадцати на вид, была обворожительна в образе дамы придворного света времён короля Георга — своим атласным светло-синим платьем, с этими широкими юбками, лифом, пышными кружевами и шёлками. Смешно, но я даже не запомнил её лица — все, что я сейчас могу вспомнить, лишь голубые, огромные глаза, глубокие, как бездонные озера.

Мистер Голдблюм представил в ответ нас — он, оказывается, уже был знаком с сэром Рихардом.

— Когда мы сможем увидеть мистера Хиллса? — задал наш спутник вопрос, интересующий, по крайней мере, нас двоих с ним.

— Я думаю, мессир примет вас в течение получаса, — ответ был сух и лаконичен.

Впрочем, уже спустя минуту, благодаря непосредственности и живости характера мисс Рины, чопорность и холодность первых мгновений знакомства были сломаны. Смех её звучал словно серебристый колокольчик, и к каждому она смогла подобрать свой ключик. Да и сэр Рихард оказался не таким хмурым и черствым, как показался вначале. Клянусь, уже скоро мы все почувствовали себя, в некотором роде, товарищами! Выяснилась и причина экстравагантных их нарядов — через два дня Британское Королевское Историческое Общество давало бал для своих членов, а мистер Крашштайн был там очень ценим и уважаем, в первую очередь, как знаток истории и владелец огромной коллекции всяческих вещей прошлых эпох. Темой бала избрали Галантный век — отсюда и старинное платье. Готовые наряды доставили перед самым нашим визитом, и мы, невольно, прервали последнюю, окончательную примерку.

Голос её звучал как ручей, как пение птиц, уносящий меня в небеса; и даже лёгкая неправильность произношения, выдававшая во фройляйн Грюн иностранку, казалась мне весьма….

— Rina! Negodnica... Hvatit! Shodi uzna'i, pora ili net? — сэр Рихард прервал мои грёзы своим скрипучим голосом, совершенно невежливо перейдя на иной язык, незнакомый нам, — немецкий, наверное.

— Да, дядя, сию же минуту, — Рина, не прекословя, покинула нас.

Чуть подобрав юбки, она прошествовала к дальней стене, распахнув доселе не видимую мной дверь. Там на секунду, заставив меня мысленно застонать, мелькнула крутая винтовая лестница….

Как я ненавидел этого Рихарда в этот момент! И не только я — важный мистер Голдблюм и грубиян Стрейдлей тоже попали под действие чар юной девы. Тень недовольства мелькнула на лицах моих спутников, но фон Крашштайн словно не заметил её и продолжил разговор, как ни в чем не бывало. Его речи, сухой голос — изгнали остатки «волшебства», настроив нас на деловой лад.

А спустя десяток минут, мисс Рина вернулась, переодетая в тёмное, глухое платье, без всяких украшений, кружев и вышивок. Лишь пёстрая лента на шее — была чужеродным пятном нового образа. Теперь она была похожа на строгую монахиню, и лишь белокурые, свернутые на голове в сложную причёску, волосы выдавали в ней прежнюю прелестницу.

— Мастер приглашает в гости! — звонко воскликнула она, — Мессир Хиллс клянется, что не словом, ни действием, ни мыслью, ничем иным — не посягнет на честь гостей и не причинит им вреда, пока они первые не предпримут такое. Также, пока гости пользуются его кровом, он даёт слово, что всеми силами будет защищать их от Сил плотных и бесплотных, сколь потребуется, а коли случится гибель гостя, дарует ему спокойное посмертие. Клятва сия дана хозяином этого дома пред богами, на крови, воде и хлебе!

Всю эту галиматью юная девушка проговорила торжественно, без тени улыбки, словно сама верила во все это.

Сэр Рихард поднялся первым, подавая пример, а мы последовали за ним. Я хромал, опираясь на трость, с тоской думая о неизбежной пытке. И колено, как на грех, начало ныть такой болью, что лицо мое побледнело, а на лбу появилась испарина.

— Не бойтесь, доктор, я помогу вам, — едва слышно прошептала мисс Рина, — Возьмите мою руку!

Видя мою нерешительность, она сделала голос громче:

— Смелее, доктор Уотсон, я не кусаюсь.

Хоть фон Крашштайн и выглядел недовольным, он всё же кивнул, дозволяя это. Рука его племянницы казалась наполнена адским огнём, обжигающим мои пальцы; от ароматов притираний, едва слышимых нот духов, голова моя закружилась, а в себя я пришёл лишь наверху, входя в кабинет мастера Хиллса. Не знаю, что было со мной, какая чертовщина случилась… Впрочем, чего ещё ожидать от профессора чёрной и белой магии, одного из самых сильных мистиков нашего времени, крупнейшего в Британии эзотерика, специалиста по кровавым культам древних богов, теософа, алхимика-герметиста и теолога. Я лишь краем разума коснулся этой сферы, входящей ныне в моду у людей просвещённых, ведь говорят, даже при дворе — ныне не брезгуют спиритическими сеансами. И везде, везде встречалось мне упоминание этого человека. Сам же он был незнаком праздной публике, мало интересующейся тайными знаниями; и если б не попавшее на страницы газет удачное избавление лорда Баскервиля от родового привидения, то уделом мистера Хиллса стало бы только признание в узком кругу эзотериков, искателей тайного, людей особого склада ума. А теперь — именно этот случай послужил началу моды на сверхъестественное среди британцев всех слоев общества. Сам же герой — сбежал в путешествие, скрывшись от толп любопытствующих и очень удачно вернулся в такой нужный нам момент.

Хочу признаться, по первым впечатлениям и кабинет, и сам профессор меня разочаровали. Мне мнилось, что я увижу убелённого сединой «мага», этакого Мерлина, в одеждах звездочёта, стоящего посреди мрачного логова, забитого чучелами чудовищ, гримуарами, фолиантами, ветхими свитками, идолами божков и демонов…

Тут было всё не так — большой, просторный кабинет, правда, без новомодного газового освещения; стены и потолок обшиты светлым дубом; пол выложен мрамором; огромные окна; примитивная мебель без изысков, можно сказать, утилитарная, сработанная плотником, а не столяром-краснодеревщиком. Стол, сбитый из крепких досок, нарочито простой, крестьянский, стоял буквой «Т» в центре. Абсолютно пустой, если не считать аскетичного прибора для письма и обычного бювара. Слева от стола и за ним — стеллажи, уставленные книгами, судя по обложкам, вполне современного издания. Я не специалист, но по беглому взгляду, ни один из томов не переступил столетний рубеж. В правой части кабинета расположилась лаборатория. И опять, там была скучная, обычная, привычная мне по учёбе и практике в госпитале обстановка. Вытяжной шкаф, посуда, столы, реактивы, горелки, штативы, перегонный куб… Где черепа, сушёные мыши, ногти висельников, порченая кровь и желчь? Честно сказать, я был немного разочарован.

Разочаровал вначале нашего знакомства меня и мистер Хиллс: рисунки в газетах изображали его разным, в зависимости от таланта рисовальщика. Где-то он был громадным, темнокожим, похожим на карикатурного испанца; а где-то — чуть ли не карликом, пигмеем, в странном наряде, в плаще с высоким воротником. Мне мнилось, что профессор и в реальности будет отличаться от простых людей.

Но нет, обычный человек: роста футов пяти с шестью-семью дюймами, несколько смуглый, черноволосый, круглолицый, с прищуренными глазами, похожий чем-то на кота. Немного полноват, широкоплеч, с квадратной фигурой. Мистер Хиллс не производил впечатления человека высшего общества; мне, как врачу, он, его тело, облик — казались более подходящими выходцу из простонародья, каменщику, плотнику, землекопу. В нём не чувствовалось англосаксонской породы. Быть может, предками Хиллса были легендарные пикты, населявшие вересковые пустоши, а может, и мифические драу или трау, жившие по преданьям в полых холмах, выходя из своих убежищ лишь при свете звезд. Слава богу, одежды профессора сгладили мои впечатления его обычностью: мистер Хиллс кутался сейчас в синий восточный халат, шёлковый, расшитый журавлями и змеями.

— Rina! A nu!! — вместо приветствия сказал он.

— Все-все... Ухожу, — пропела прелестная девица. — Пойду, распоряжусь насчет угощения.

Как оказалось, вместе с ней исчез и её дядя, сэр Рихард. Мы трое остались наедине с хозяином дома и, повинуясь его знаку, присели на жёсткие стулья.

— Что ж, господа, — едва покончив с приветствиями и приличествующими знакомству словами, начал нашу беседу профессор, — мне, признаться, очень любопытно, что привело к скромному учёному такую странную компанию: юриста торгового дома «Готлиб, Голдберг унд Кун», одного из лучших агентов Кинкертона и скромного, но героического сельского врача…

— Мы к вам, профессор, и вот по какому делу… — мистер Голдблюм встал, чтоб его было лучше видно.

— Ну что ж, я готов выслушать вас, дорогой друг, — ответил ему Хиллс и улыбнулся.

Юрист прочистил горло и продолжил:

— Вам наверняка известна трагедия, всколыхнувшая прошлой осенью всю Британию, а именно пропажа лорда Кентервилля?

— Помилуйте, господа! — мастер Хиллс удивлённо взглянул на нас. — Откуда? Я, знаете ли, был в это время в таких местах, где ни то что газет, бумаги простой иной раз не достать. Естественно, я ничего не знаю!!

Мистер Голдблюм вновь прочистил горло и начал свой рассказ. Сухо, кратко, без цветастых подробностей, но, на мой взгляд, излишне канцелярским, научным языком. Стрейдлей слышал это уже не раз, а я… я, можно сказать, видел эту историю изнутри и поэтому дам лишь выжимку из фактов.

Сей таинственный случай произошёл тридцать первого октября прошлого года. Как известно всей округе, лорд Кентервилль, единственный и последний хозяин Кентервилль-Холла, каждый вечер совершал перед сном прогулку в своём парке. Ровно в восемь часов, невзирая ни на какую погоду, он выходил на улицу и возвращался ровно полдевятого. Но в воскресенье его моцион завершался на пятнадцать минут позднее. Вот и в этот раз, в осенний, ненастный вечер, старый лорд, как обычно, отправился на прогулку по буковой аллее, ведущей на берег торфяных болот. Но сейчас всё пошло не так — ни без четверти девять, ни ровно в девять сэр Кентервилль обратно не пришёл. Встревоженные слуги, взяв фонари, бросились на поиски хозяина. На дорожке, по их уверениям, был чёткий след, ведущий туда, а вот обратного не было. Стоит сказать, что старый парк полностью окружён высокой оградой, перелезть которую без лестницы и верёвки может только мальчишка либо молодой, сильный мужчина. Понятно, что старый лорд, доживший до восьмидесяти лет, на такое был не способен. Да и следы никуда не сворачивали, вели прямо, показывая, что хозяин Кентервилль-Холла твёрдо стоит на ногах, а трость ему практически не нужна. В конце аллеи, в изгороди, находилась калитка, выходившая на усыпанный гладкими гранитными плитами пологий склон; дальше эти плиты переходили в совершеннейшее нагромождение камней, пересечь которое может лишь хорошо уверенный в себе человек. За камнями тянулся сырой луг, по осенним временам топкий. Корни засохшей травы плохо держали дёрн, и рискнувший вступить на жухлый травяной ковёр рисковал провалиться в торф ногой или сразу двумя. Да ещё и граница с собственно болотом оказывалась так зыбка и коварна, что гуляющий человек или животное не сразу подозревали о грозившей им опасности. И лишь колыхание непрочной поверхности могло сказать: там, под тонкой коркой, под сплетением стеблей и корней болотных трав, ждёт своих жертв всегда голодная трясина.

Калитка была распахнута настежь, в замке торчал ключ. Слуги (муж и жена Мериборы) осмотрели площадку, насколько это было возможно, а также камни за ней, по крайней мере, те места, докуда доставал свет фонарей. Все было тщетно — лорда Кентервилля нигде не было видно.

Практически сразу начался сильный ливень, и им пришлось вернуться в дом. Несмотря на это, Мерибор запряг двуколку и отправился за помощью в соседнее селение, лежащее в милях трёх от Кентервилль-Холла, а именно Пойнт-Лукаут. А его жена осталась — в надежде, что лорд вернется и будет нуждаться в помощи.

Поиски из-за разных проволочек смогли начать только после рассвета. Добровольцы собрались у замка, разделившись там на две партии: одна, под предводительством местного констебля, обыскивала берег болота, а другая, возглавляемая мной и моим другом Стемплтоном, прочесывала огромный, запущенный парк поместья. Если б не дождь, уничтоживший все следы… возможно, мы бы смогли найти хоть что-то, пролившее свет на исчезновение одного из пэров Британии. Наши поиски оказались тщетны; констебль Смит же нашёл лишь пустую бутылку из-под дешёвого бренди да обломанный остаток трости, застрявший в треснувшей гранитной плите. Лорд Кентервилль, живой либо мёртвый, так и не был найден по сю пору.

— История занимательная… Но, я пока не могу понять, чем скромный «колдун», «чернокнижник», «слуга Сатаны», как величает меня клерикальная пресса, может помочь в этой ситуации? Лорд был стар… а люди в таком возрасте могут внезапно потерять рассудок, ну или же память, ударившись головой, например, о камень. А в таком состоянии за ночь он мог уйти далеко, утонуть в трясине… да мало ли… природа быстро расправляется с трупами, лежащими под открытым небом. У нас не морозная Тартария, где восемь месяцев метёт снег, а от стужи лопаются деревья. Так ведь, доктор Ватсон? Вы же врач, должны это понимать, — Хиллс говорил с этаким акцентом, выговаривая твёрдую «В», вместо «Уо» в моей фамилии.

— Вы правы, мистер Хиллс, совершенно правы, но я могу сказать точно — целую неделю мы, жители окрестных земель близ Кентервилль-Холла, взявши собак, искали и искали пропавшего, а мой приятель Стемплтон облазил болота, осмотрев даже знаменитую Хримпенскую трясину. И ничего, совершенно ничего не нашлось.

— Ну хорошо. Но опять же, достопочтимые господа, чем я могу вам помочь? Как я понимаю, прошло полгода… уверенно могу сказать — ваш лорд мёртв. И сколь бы про меня ни болтали досужие сплетники, вызывать души с того света на этот я не умею. Ваши эти спиритические сеансы — шарлатанство и профанация.

Меня, признаюсь, покоробило такое отношение к общению с мертвыми — всё же при помощи сильного медиума моим знакомым удавалось поговорить с духами; и пусть знаки зачастую были туманны, а слова маловразумительны, что-то полезное и занятное можно было узнать таким способом.

— Видите ли, мистер Хиллс, — подавив лёгкое раздражение, я обратился к профессору, — в этом случае есть одно «но», одна деталь, которая привела нас к вам — род Кентервиллей был проклят!!

— Ох уж эти мне проклятья… — рассмеялся Хиллс. — У каждого древнего рода есть очень сссстттррраааашная легенда о проклятии, которое преследует всех их из глубины веков. А начинаешь копать — причины простейшие: кровосмешение, различные излишества и пагубные страсти. Что было у лорда? Родовая гниль? Коровье бешенство? Сап?

— Зверь… — мрачно сказал Голдблюм. — Я, право, не верю во всё это, но… и среди простых жителей в тех местах ходят легенды; а некоторые утверждают, что слышали Его и видели как раз в то самое злосчастное время.

— Адский Пёс, посланный самим Сатаной убить защитника веры и благочестивого христианина Хьюго Кентервилля, — заметив скепсис на лице Хиллса, поспешил я добавить к словам юриста свои. — Он, этот рыцарь, даже стал местночтимым святым, праведником, покровителем всей нашей округи. Не убоявшись смертной тени, вступил он в бой с исчадием зла и погиб, мученической смертью искупив грехи… А Пёс… на страницах летописей иногда встречаются строчки, описывающие его явление.

— Вампиры, драконы, оборотни, колдуны… — кого только не придумают люди, живущие суевериями! Поверьте мне, дорогой Ватсон, в этом нашем мире… нет ничего подобного. Я уж знаю…

— Значит, вы не верите моим словам?

— Скорее, отношусь к ним с изрядной долей скепсиса. Хотя один мой друг и говорит, что нет ничего невозможного, я склонен считать вашу историю просто трагическим стечением обстоятельств… Не более.

– Я бы хотел прочитать письмо одного из Кентервиллей, а именно, Чарльза, умершего в 1726 году и самолично видевшего их родовое проклятие, – честно сказать, говоря это, мне с трудом удалось спрятать свое недовольство внутри, не дав даже тени его проявиться на лице.

И вновь, чтоб не утомлять читателей архаическим слогом, да давно позабытыми словами, я опишу содержание письма, переложив его на нынешний манер.

Род Кентервиллей появился в Англии вместе с Вильгельмом, и предок-основатель по праву заслужил звание пэра, не раз проливая в битвах кровь за своего сюзерена. И в последующие времена лорды всегда стояли рядом с троном короля, выводя в поле своих воинов по его призыву.

Те, дикие нам, времена не отличались благочестием, и искренняя вера в Бога нередко сочеталась в одном человеке с распутством и безудержностью во всем остальном.

Замок Кентервилль, родовое гнездо, был построен в диком, неприступном месте, на гранитном холме, глубоко выдававшемся в болото. Стены его выдержали немало осад, чинимых соседями в ответ на разбои и грабёж. Вот и лорд Хьюго не упускал возможности совершить набег либо выйти на дорогу, пощипать купцов; но все ж, к его чести, он делал это не так часто, как иные аристократы. И о набожности его прекрасно знала вся округа, именно он построил первую часовню в деревушке Пойнт-Лукаут. А арендаторы радовались такому господину – строгому, но справедливому. Пусть в гневе он был буен, но потом иногда даже возмещал убытки или заказывал годовые службы по покойному, поравшему под горячую руку.

В этот вечер, когда багровое светило опускалось к бесплодным холмам, сэр Хьюго только что вернулся с охоты. Солнце скрылось за стенами замка, во дворе ржали лошади, рычали уставшие псы, кричали слуги, а рыцарь с друзьями уже поднимали полные кубки да ели жареную дичь. Можно представить себе эту картину – горящий камин, факелы, дорогие, редкие свечи едва разгоняют сумрак. В этой полутьме рекой льётся вино, гости орут песни, пересыпая их бранью и богохульствами. И именно в этот момент, в самый разгар этого буйства, лорду Кентервиллю принесли весть, что какое-то животное, дикий зверь, напал на ферму «Два пальца» и режет сейчас скот. И бедные крестьяне просят защиты и помощи. Известия эти принесла простолюдинка, молодая девка, дочь арендатора.

Будь Хьюго трезвее, он просто бы послал с ней своих вооружённых людей, но сейчас его разгоряченное сердце требовало крови, а разгоревшийся от таких новостей гнев – выхода. Он схватил свое охотничье копье, взял первого попавшегося коня и любимую свору собак. Девку лорд посадил перед собой. Вот так, один, без факелов, без слуг – отважный рыцарь бросился на неведомого врага. Друзья его, одурманенные вином, не сразу сообразили, почему Хьюго покинул стол, но потом последовали за ним, взяв уже огонь и воинов.

Искомая ферма лежала в двух милях от замка, практически у самой топи. Туман уже наполз с гнилых болот, над трясинами вставали чьи-то тени, с дубов осыпалась листва прямо под копыта скачущих лошадей. Крики, лай собак, яркое пламя факелов и тусклый блеск металла придавали храбрости гостям и слугам лорда, но она испарилась, когда навстречу им выскочили воющие от ужаса псы, а на поляне, у двух гранитных столбов, люди узрели чудовище, стоящее над растерзанным конём и двумя человеческими телами. Огромный зверь поднял окровавленную голову и зарычал так, что лошади начали беситься, сбрасывая седоков, а иные умчались прочь, в темноту и бездорожье, не слушаясь шпор и поводьев. Достигнув такой победы, Зверь вернулся к своей трапезе. Доподлинно неизвестно, продолжил ли он потом охоту под покровом тьмы или нет, но в тот злосчастный день семь благородных родов лишились своих членов. Хьюго был первым.

Описания Зверя грешат неточностью, но одно объединяет их: горящие красным огнем глаза и молнии, проскакивающие по шкуре. В последних строчках сэр Чарльз предостерегает своих потомков бродить в ночное время рядом с болотами, когда силы зла царствуют в темноте, да рассказывает, как однажды вечером, будучи юным наследником, сбежал от нянек и забрался на высокое дерево, растущее за оградой. С него он и узрел уродливого пса, огромного, размером с лошадь. Мальчишке повезло – в то время болота разлились от сильных дождей и меж ним и Зверем пролегла полоса воды и топкой грязи. Адское создание не рискнуло зайти в них и убралось в вечерний туман, завывая, словно сотня демонов. От такого зрелища Чарльз заболел, а большинство сородичей посчитали его слова горячечным бредом, да и он сам впоследствии так же решил. Однако, под самый конец своих дней, престарелый лорд навестил родовой замок. В этот раз он не видел Зверя, скрытого мраком, но слышал его знакомый вой и рычание. После этого он и написал эти строчки, а затем, через месяц, умер от удара.

– История забавная, но таких легенд я могу сходу рассказать десяток, а то и больше, – улыбнулся мистер Хиллс.

– На месте пропажи лорда видели след. След огромной собаки или похожего зверя, – мрачно сказал я. Похоже, мой кумир обманул мои ожидания, совершенно не заинтересовавшись нашим рассказом.

– Его, конечно же, смыл дождь?

Действительно, гранитная площадка, где пропал лорд Кентервилль, совершенно лишена почвы; лишь кое-где из трещин растут чахлые растения, да грубый камень пятнают лоскутья мха и лишайника. А вот там, где края гладких плит, скругленные «бараньими лбами», утыкаются в нагромождения глыб, есть участки земли, бесплодной смеси из глины с песком. Там-то, в тот трагический вечер, несчастный Мерибор, разыскивающий своего хозяина, и узрел след. Зверь наступил одной лапой на землю. Естественно, утром там уже ничего не было, да и сам слуга уже думал, что от расстройства ему всё это привиделось.

– След... след... Собака и проклятие... – профессор задумчиво барабанил пальцами по столу. – Хорошо... Я сейчас взгляну на это место и приму решение.

На секунду меня посетила нелепая, детская мысль: сейчас Хиллс достанет откуда-то хрустальный шар и под речитатив заклинания начнет прозревать время и пространство. Это так захватило мое воображение, что я даже не обратил внимания на реакцию Голдблюма и Стрейдлейда. Впрочем, последний, по-моему, насмешливо хмыкнул.

Прозаичная реальность разбила мои надежды на чудо – мистер Хиллс позвонил в колокольчик и крикнул:

– Сэлден, мне нужна твоя помощь!

Двери немедленно распахнулись, пропуская внутрь кабинета неведомого нам помощника. Хотя... как неведомого... вошедший был прекрасно нам знаком: Рихард фон Крашштайн, собственной персоной. Только сейчас, сменив старинное платье, он выглядел обычно, ничем не отличаясь от обычного, преуспевающего лондонца. Разве что костюм его был несколько темноват, но кто я такой, чтоб осуждать чужие вкусы.

– Мой друг, ассистент и первый помощник, начал было представлять сэра Рихарда Хиллс, но прервался, хлопнув себя по лбу, – Ах да, вы уже знакомы... прошу прощения... Это все моя рассеянность.

И пока мы перекидывались пустыми, ничего не значащими фразами, маг и чародей что-то прошептал фон Крашштайну, а тот молча кивнул, удаляясь. Не прошло и пяти минут бессмысленной светской беседы, как сэр Рихард вернулся, положив на стол новейший атлас Британии, издательства 18… года. Видимо, он уже нашел нужный лист, поэтому раскрыл толстый том в необходимом месте. Сама карта была сложена несколько раз, чтоб уместиться в переплете, и мы дружно разложили ее по столу. Хиллс впился горящими глазами в эти линии, штрихи, значки. Мучительные мгновения текли, текли; признаюсь, я даже немного вспотел от волнения, неподобающего истинному джентльмену. Наконец хозяин дома поднял свой взгляд на нас, откинулся назад и сел вольно.

– Господа, я в деле, – эти слова мистера Хиллса пролились на мою душу словно дождь на иссохшую пустыню, да и остальных привели в непозволительный восторг.

– Вы, несомненно, желаете, чтоб я разыскал и уничтожил проклятье Кентервиллей? – выждав, когда мы успокоимся, продолжил профессор.

– Нет… Вы, мистер Хиллс, нужны нам для другого.. Вы должны будете защитить нового лорда Кентервилля – ровно на то время, которое ему понадобится прожить в родовом замке, для вступления в наследство. Временной ценз – три месяца, – поднявшись черным силуэтом хищного грифа, проскрипел Голдблюм.

– Однако… Неожиданно.. – Хиллс забарабанил пальцами по столу, задумавшись, – Хорошо, я согласен. Три месяца срок небольшой. Итак, кто наш наследник?

– Сэр Хенри Кентервилль, представитель младшей ветви рода, – юрист откашлялся и предложил, – Я могу дать краткую справку о нем..

– Отлично, но мы поступим немного иначе, – маг и чародей вновь прошептал что-то сэру Рихарду и следом обратился к нам, – Мне не нравится кашель мистера Голдблюма, да и вы, друзья мои, наверное, тоже нуждаетесь в подкреплении сил. Погода опять же.. сегодня отвратна. Думаю, бокал – другой горячительного нам не помешает.

Честно сказать, ваш покорный слуга если и не умирал от голода, то был близок к этому; ночная поездка, все эти впечатления будоражили мое тело и дух, разбудив заодно и аппетит. Старый юрист скорчил едва заметную гримасу, видимо означающую – «как угодно хозяину», а вот Стрейдлей грубо и развязно заявил, что дескать, давно пора. Да… низким от рождения людям не дано чувство такта и этикета.

И тут же двери распахнулись; под приглядом очаровательной мисс Рины две служанки зашли с подносами. На одном стояли тарелки с сандвичами, а другой оказался уставлен бутылками и… кубками!! Не успело все это богатство опуститься на стол, как весь женский пол безжалостно был изгнан из мужской компании.

Должность кравчего взял на себя фон Крашштайн, налив каждому что-то свое. В моем плескалась тёмная жидкость, почти чёрная, пахнущая… черт побери, я даже не мог и сказать чем. До боли знакомый аромат, ускользающий от меня. Не став ломать голову, я просто пригубил: губы приятно обожгло, язык защипало. Могу сказать лишь одно – сей напиток мне попался впервые в жизни.

Меж тем, отведав угощений хозяина, Голдблюм продолжил свой рассказ. Честно признаюсь, мне было интересно слушать его – все ж таки большая часть истории дома Кентервиллей являлась тайной для широкой публики. И даже близкому, как я надеялся, другу – последний лорд рассказывал довольно мало о великом и не очень прошлом.

И вновь я перескажу речь нашего славного юриста своими словами, ибо иной читатель рискует заснуть на этом месте повествования.

Итак: история сия началась в бурную осеннюю ночь 1776 года. В тёмную, беспросветную, именно в такую, я уверен, отродье дьявола и рыщет по нашим болотам в поисках жертв. Видно, в этот раз Пес был занят, и самому Сатане пришлось посетить Кентервилль-холл. Тело старого лорда буквально несколько часов назад нашло упокоение в склепе, а его сыновья начали делить наследство.

Самое смешное, что наследства, как такового, практически и не было. Отец их окончательно разорил фамилию; от богатых угодий, мануфактур, пастбищ, пашен, долей в торговых компаниях – ничегошеньки не осталось. Даже родовое гнездо оказалось заложено и перезаложено. Окрестная земля, в виду ее бесплодности, ростовщиков не прельщала; арендаторы забросили фермы. Все пришло в запустение, и труды череды славных предков, казалось, пошли прахом.

Яблоком раздора стали драгоценности матушки братьев. Наш мир она покинула давно, умерев сразу после родов. Лорд так и прожил до своей кончины вдовцом, чураясь дамского общества. Дети, хоть и получили первоклассное воспитание и образование, без материнской ласки ожесточились сердцами, да и старший считал младшего виновником трагедии. Отец же их, при жизни холодный, словно лед, никак не вмешивался в это противостояние. Ни словом, ни делом.

В темном кабинете на дубовом столе стоял ларец. Как ни был стеснен в средствах лорд, он даже и мысли не имел о их закладе или, тем паче, продаже. Теперь же младший брат требовал половину, обещая исчезнуть из жизни старшего навсегда. А новый лорд даже слышать об этом не хотел, не желая терять память о матушке. Двое молодых мужчин, забыв о воспитании, этикете, кружили вокруг сокровищ, словно два тигра вокруг ягненка. Постепенно вежливая, полная тонких колкостей беседа превратилась в площадную брань, пересыпанную такими богохульствами, что сам Князь Тьмы, наверняка, хлопал в ладоши. Кто сделал первый шаг к кровопролитию? Эту тайну хранят сейчас лишь камни стен. Известно одно: схватив со стен шпаги, принадлежащие когда-то их предкам, братья, начав в кабинете, продолжили смертельный поединок прямо на лестнице. Итог был таков: сэр Шерлок, с рассечённой щекой, забрав половину драгоценностей, не дожидаясь рассвета, верхом отправился в ночь, стараясь оставить как можно больше миль за спиной. Лорд Майкрофт, с проткнутым плечом, остался в своем замке, надеясь лишь на молодость и здоровый организм, могущие залечить рану. Не стоит и говорить, какие проклятия адресовал он своему брату; не последними из них оказались призывы к чудовищу для свершения справедливого наказания. Но, к счастью, Провидение хранит даже таких непутевых людей. Сэр Шерлок без происшествий добрался до Лондона. Там он обратил камни и золото в звонкую монету. А деньги потратил на покупку патента полковника и привилегию набора солдат в свой полк, названный Королевским Норфолкским линейным.

Я, несомненно, горячий патриот своей страны, верный подданный нашей короны, но, невзирая на это, могу сказать честно: каждый второй солдат в этом полку являлся висельником, а каждый первый – беглым каторжником. Полковник навербовал подонков общества, грабителей, убийц, насильников и воров. В какой клоаке он их нашел? В каких гнусных притонах разыскал это отребье? Чем разжёг огонь патриотизма в чёрных душах? Впрочем, на последний вопрос ответ очевиден: сэр Шерлок обещал им возможность творить то, чем они занимались до этого, но уже не боясь закона. Мало того, он говорил, что закон будет на их стороне.

Через месяц полк, к слову, едва достигший численности в восемь сотен, был загнан в трюмы кораблей и посажен под замок. Единственным людям, которым мог доверять новоиспечённый полковник, была полусотня драгун, настоящих, правильных солдат. Именно они стали гвардией, охраной «полководца». Путь каравана судов лежал через Атлантику, к берегам Заморских колоний. Там бесчестные бунтовщики, подзуживаемые Сатаной, восстали против королевской власти. Сумев задурить голову несчастным колонистам, вступив в союз с проклятыми французами, эти презренные преступники смогли захватить большую часть территории колоний. Ну, по край мере, прибрежных земель. Лишь несколько портов верным сынам Британии удалось удержать в своих руках. В глубине континента же политическая ситуация напоминала собой лоскутное одеяло из лоялистов, бунтовщиков и откровенных бандитов, грабящих всех без разбору.

Норфолкский полк прибыл на другой континент сильно сократившись: почти две сотни солдат, по тем или иным причинам, под шёпот молитв отправились за борт. Зато остальные сбились в крепкие шайки. Полковнику только и осталось назначить самочинных атаманов сержантами и капралами. А офицеров он нашел на берегу – тут полно было бездарных, тупых и жестоких вояк, слишком никчемных, чтоб вернуться в метрополию в чинах или с капиталом.

Не стоит и говорить, что этот сброд не проявлял чудес храбрости на полях сражений, зато навыки из прошлой жизни «солдат» отлично пригодились им во время пацификации колонистов и в поиске бунтовщиков. Полковник Кентервилль показал себя прекрасным охотником на эту дичь. Он находил их даже во вполне лоялистских городах, там, где казалось, даже последний нищий был верным роялистом. Злые языки замечали, что, дескать, по странному стечению, бунтовщиками оказывались самые богатые люди местного общества… Но признания, признания – каждая жертва в итоге давала их. Другие злые языки шептали: стоит заплатить – и самый закоренелый преступник вдруг оказывался верным сыном короны, праведником, облыжно обвиненным в страшном грехе. Что творилось в местах, где жители поголовно отринули власть монарха, как вели себя там солдаты Норфолкского полка, думаю, знать читателю не стоит. А страшные слухи… всего лишь слухи.

Как бы там ни было, Бостонское чаепитие 1775 года окончилось Бостонской пляской 1789, когда вожди мятежников, под улюлюканье и проклятия толпы, станцевали свой последний танец в объятиях «пеньковой Мэри». И вышло так, что к сему времени Шерлок Кентервилль оказался владельцем обширных земель, мануфактур, особняков, кузниц, ферм, плантаций, лесов и лугов. За время войны, за счет притока добровольцев, полк его разросся до бригады, поэтому в отставку он вышел бригадным генералом, естественно, колониальных войск, без патента. Верный костяк банды бывших каторжников не оставил своего «атамана», широко расселившись на землях близ Нью-Кентервилля, новопостроенного замка отставного полковника. Сколь зла и горя они принесли своей грубостью и жестокостью кротким, смиренным колонистам – знали лишь судьи, ривы да пасторы несчастной округи. Впрочем, забегая вперед, потомки младшей ветви Кентервиллей не унаследовали буйный нрав предка и со временем стали славиться богобоязненностью, человеколюбием и иными добродетелями.

А в Британии Майкрофт, оправившись от раны, заложил оставшиеся драгоценности, а вырученные деньги истратил на покупку акций Компании Южных Морей. И, видно, провидение на сей раз оказалось на его стороне: каждая бумага, стоившая шиллинг, через год легко уходила за тысячу фунтов. И дальше молодому лорду везло: биржа, акции, рискованные финансовые предприятия, ровным счётом все его начинания умножали капитал. Через пятнадцать лет все то, что когда-то принадлежало роду Кентервиллей, вновь вернулось к прежним хозяевам.

Обе ветви с тех самых пор никогда не встречались. Точнее, дряхлые Шерлок и Майкрофт виделись один раз на короткие пять минут: каждый из них вложил в пустой ларец то, что взял оттуда в далёкой молодости.

Небольшой перекус, интересная история внезапно сблизили нас, да так, что мы, словно дети, разглядывающие гурьбой картинки в книге, нависли над картой, соприкасаясь плечами и приятельски пихаясь локтями.

– Итак… Вот искомое место, – Хиллс бестрепетно ткнул острым карандашом в бумагу, а затем, словно точки оказалось недостаточно, обвел поместье неровным овалом.

Такое варварство заставило верного ассистента профессора поморщиться и вздохнуть, но, видно, сие дело являлось привычным – иных знаков неудовольствия не воспоследовало.

Несмотря на то, что перед нами лежала обычная карта: значки, линии, пункты и прочие топографические премудрости, я словно парящий орёл видел все как бы наяву. Вот Кентервилль-Холл… серая свинцовая кровля, кое-где на ней растет мох и тощие, больные деревца. Сам особняк сверху похож на литеру «Т», только вертикальная «палочка» была короче горизонтальной.

– Вот это, как я понимаю, буковая аллея... – грифель черкнул линию, – А здесь пропал лорд… и прислуга, якобы, видела след...

Хиллс задумался и продолжил:

– Почему старый Кентервилль прогуливался именно тут? Судя по карте, есть ещё две аллеи. Почему в этот день он выбрал именно буковую? Из-за калитки? Может у него было назначено рандеву?

– Никакой тайны здесь нет, – поспешил объяснить я, – Это известно всем в округе: тисовая, которая идет в глубину сада, заброшена уже почти век, успев изрядно зарасти за эти годы, да так, что плиты ее затянуло дерном. А дубовая... лет пять назад ураган уронил на нее два десятка трухлявых деревьев, перегородив путь непролазным завалом. Вот поэтому лорд совершал свои ежедневные прогулки исключительно к болоту.

– И что, при немалом состоянии, владелец поместья не мог истратить некую толику и привести его в порядок? – удивился профессор. – Впрочем, люди преклонного возраста частенько становятся скупы до неприличия..

Меня, признаюсь, покоробили эти слова, и я, хоть и мог признать частичную их правоту, но посчитал делом чести вступиться за моего друга и покровителя. К своему стыду, как мне помнится, мой тон оказался довольно ледяным:

– Мистер Хиллс, пусть лорд Кентервилль, действительно достигнув своего возраста, действительно страдал от излишней бережливости, но его, как вы выразились, «скупость», была иного рода. На сколь он экономил на себе, на столь же он осыпал нашу бедную округу всевозможными благами. Да что говорить, каждая воскресная служба в приходе церкви Пойнт-Лукаут уже много лет оканчивается общей молитвой к Богу, в которой звучит благодарность к высшей силе за ниспослание такого доброго и щедрого господина.

Впрочем, как я вскоре узнал, познакомившись с Хиллсом поближе, он, скорее всего, даже не заметил моей грубости.

– Кстати... Велико ли наследство? – профессор внезапно перескочил с географии на финансы.

Тут мне пришлось уступить место мистеру Голдблюму – настал час его стихии.

– В нынешнее время, только на счетах нашего банка, а я могу вам заявить, что это основная часть всей денежной массы, находится восемьсот сорок пять тысяч фунтов. Еще около двухсот тысяч хранятся в виде золотых слитков и триста тысяч в ценных бумагах. Как вы понимаете сами... последние два числа зависят от колебания биржи. Словом, все наследство оценивается в два миллиона. – сухо и безразлично проскрипели слова банкира.

Даже меня, обычно равнодушного к богатству, проняло от такой цифры, а Стрейдлей громко присвистнул, выражая удивление. Только Хиллс остался спокоен, словно в ящиках его стола находились равноценные суммы.

– А может родственничек.. За такие деньги можно рискнуть многим…

– Эта версия могла бы стать основной у сыщиков Скотланд-Ярда, но есть одно «но» – у младшей ветви Кентервиллей состояние никак не меньше, а возможно, с учётом земли, приисков и прочей собственности, возможно и больше.

– Ну.. денег много не бывает. Многие кладут всю жизнь на то, чтоб увеличить их количество. – не сдавался Хиллс.

– Я встречался с наследником и могу вам заявить с полной уверенностью – сэр Хенри Кентервилль глубоко верующий, богобоязненный человек, человек исключительного воспитания и самых тонких манер. – возразил Голдблюм.

Мне показалось, но его слова пропали втуне, особенно та часть, где расписывалась религиозность будущего лорда. Профессор едва слышно скептически хмыкнул на это.

– Есть ли еще наследники? – лениво спросил Хиллс, но судя по его лицу, движениям мышц, бровей, я решил, что этот вопрос он задал просто так, а сам обдумывал что-то иное.

– Да. Их немного, – продолжил рассказ Голдблюм, – Между прочим, один из них – наш славный доктор.

– Вот как? А может это он… – начал было профессор, но увидев мое лицо, поднял руки вверх, как бы сдаваясь. – Дорогой Ватсон, я не хочу вас обидеть… Вы сами врач и я уверен, перед тем, как поставить верный диагноз, вы перебираете кучу версий, какая же хворь у вашего пациента. Так и я – должен проверить все.

В этих словах имелось зерно истины, поэтому загнав уязвленную гордость поглубже, я ответил:

– Мастер Хиллс, исчезновение лорда – именно для меня, наименее выгодная ситуация. Мой друг оплачивал мне работу в сельской больнице, бесплатной из христианского человеколюбия для любого страждущего. А также, отказывался от арендных платежей за ферму, служащую мне пристанищем. Да и вообще, по завещанию, мне положена некая сумма в банке… пока лорд Кентервилль был жив, на нее исправно начислялись проценты. А сейчас, когда я ее получу, зная свою натуру, боюсь, я растрачу эти средства на свои увлечения….

– Я и не сомневался, дорогой Ватсон, но чистота мысленного эксперимента требует рассмотрения любых версий.. Кто следующий?

– Мой друг и верный товарищ старого Кентервилля – Стемплтон. Но, смею вас заверить, он находится в точно такой ситуации, как и я.. только деньги он спустит на науку: химию, палеонтологию и свою коллекцию всяческих гадов. – промочив чудесным напитком горло, я продолжил, – Остались лишь замковые слуги, чета Мериборов.. им отошла одна из ферм и три сотни фунтов.. Но подозревать их последнее дело. Они уже часть рода, часть дома.

Хиллс, прикрыв глаза, покивал мне, словно соглашаясь. Возможно, тогда я был несколько горячен, защищая знакомых мне людей даже от тени подозрений.

– Впрочем, я не сыщик, а скромный маг и чародей.. отродье Сатаны, как недавно сказал про меня один из ваших епископов.. А посему, моя сфера интересов – мистика и все, что с ней связано. Что решила полиция? Скотланд-Ярд? Какие версии?

– Ну, «фараоны» оказались не оригинальны… – наш детектив достал из кармана сигару, – Версий две: по первой – лорду стало плохо и он, помутившись рассудком, забрёл в болото и утонул, по второй – его утащили туда беглые каторжники, ограбили, убили и спрятали тело…

Действительно, рядом с поместьем, на другой стороне болот, за знаменитой Хримпенской трясиной, находилась Пилдаунская каторга. Там, под надзором стражи, подонки общества исправлялись тяжким трудом на добыче камня и торфа. Тоскливая и полная лишений жизнь, иногда толкала их на побег. И если на суше – любая попытка оказывалась обречена на неудачу, болото стерегли не так неусыпно. Хотя, сама природа стерегла этот путь холодом трясин, некоторым каторжникам, по слухам, удавалось сбегать. Но это были досужие сплетни…. Про невезучих же, все знали доподлинно: ужасающие вопли о помощи, мольбы о спасении, идущие из жадной жижи, медленно поглощающей беднягу – заставляли бледнеть самых закоренелых преступников. И лишь, если дальность позволяла, стражники дарили метким выстрелом лёгкую смерть беглецу. Однако, Стемплтон, этот фанатик науки, облазил все болото, проникая подчас в самые страшные его уголки. По его словам, он даже умудрялся добраться до островов, находящихся в самом центре трясины. И там он находил следы присутствия современных нам людей.

Наш разговор длился еще час, может чуть больше, и вот, наконец, пришла тягостная минута прощания…

– Дорогой Ватсон, – почесав кончик носа, сделал мне предложение радушный хозяин, – Зачем вам возвращаться обратно в гостиницу? Буря разыгралась всерьёз, дождь, ветер – все это не пойдет на пользу вашим ранам. А в этом доме полно прекрасных комнат, совершенно зря пустующих сейчас. Я не прощу себе, если вы, милый друг, сляжете накануне всех этих событий.

Честно говоря, мне самому не хотелось возвращаться в свой номер. Камин там давно прогорел, а значит сырость и холод вступили опять в свои владения. Да и личность Хиллса меня заинтересовала еще больше, а рядом с ним – я мог узнать… получить некие сакральные знания, тайны древних.. А еще профессор пообещал посмотреть мою ногу и сотворить снадобье, могущее унять мои страдания.

Мои товарищи ушли, а я остался в кабинете. Хиллс же начал «колдовать» в той его части, что являлась лабораторией. Впрочем, занятие это продлилось недолго – от силы минут двадцать. А результатом трудов стала ярко-жёлтая мазь в стеклянной баночке. Запах ее оказался мне совершенно незнакомым, да и долго изучать его мой невольный «аптекарь» не дал. По его словам – на открытом воздухе лекарство теряло свои свойства. Хиллс посоветовал мне использовать мазь перед сном – покой больной конечности способствовал излечению. Как врач я понимал – выздоровления никогда не случится, но, как человек, надеялся на чудо. Тут, некстати, вернулся сэр Рихард, сообщивший, что мои покои готовы, а он будет счастлив сопроводить меня в них.

Не став перечить, я отправился спать. Не знаю, что нашло на меня, но перед тем, как попрощаться с моим провожатым, я спросил у фон Крашштайна про странную клятву профессора.

Тот только рассмеялся:

– Не берите в голову, доктор Уотсон, это наша некая игра… мессир постоянно раскапывает всяческие позабытые ритуалы и тому подобные штуки, а затем пробует их в этой серой, обычной реальности, лишённой всяческой магии. Да и что вам бояться? Клятву же дали вам… а не вы...

А когда я закрыл дверь, из-за нее, едва слышно раздался его голос, давший совет задвинуть засов и не открывать никому дверь до восхода солнца…

Тусклая свеча не давала возможности осмотреть мои апартаменты, но беглого взгляда хватало понять – они роскошны. Кровать.. этому предмету больше подходило название королевского ложа… сплошная резьба, балдахин, подушки, перины. Не хватало лишь горошины. Похоже, от всех сегодняшних впечатлений на меня накинулась сильнейшая усталость, да и нога, внезапно вспомнив лестницу, запульсировала огнем. Поэтому, из последних сил раздевшись, я намазал колено волшебным лекарством, натянул на себя ночную рубаху, на голову колпак и рухнул в кровать, безмятежно проспав до поздних петухов.

Утро принесло мне немного новых загадок – дверь была заперта, но в комнате находились все мои вещи, оставленные в гостинице. Вчерашнее мое платье было тщательно вычищено, выглажено и аккуратно висело на вешалке оригинальной конструкции… а еще, на столе лежала записка, писаная на английском, но готическим стилем. Фон Крашштайн приглашал меня на завтрак, в любое удобное мне время. Быстро приведя себя в порядок, ополоснув лицо в ванной комнате, пройдясь бритвой по щекам, ну и сменив сорочку, манжеты и воротничок, я попал в затруднительное положение.... Особняк громаден, а мне, к моему стыду, не удалось даже запомнить дорогу к кабинету Хиллса. Блуждать без дозволения хозяина по пустынным коридорам – могло вызвать неодобрение последнего, да и моя честь, честь Уотсонов тоже бы пострадала.

Неприветливо-холодный ветер трепал зевак, репортеров, полицейских да всяческое припоротовое отребье. Нищие, воры, агенты Скотланд-Ярда – шныряли в толпе, ведя незримую для зевак битву. Лондонский порт, а именно док Рояль-Виктория, нынче стал настоящим Вавилоном, такое тут приключилось библейское столпотворение. «Королева Мэри» из-за сильного встречного ветра задержалась на двое суток – истомив меня тяжкими раздумьями: хоть век деревянных парусников шел к закату, но и стальные пароходы в лапах стихии оставались утлыми челнами.

Мы, доктор Уотсон, агент Стрейдлей, мастер Хиллс и его ассистент Селден, прибыли нынче встречать сэра Хенри, нового лорда Кентервиля. Хвала Провидению, снадобье профессора излечило мою ногу, иначе в такую погоду я слег бы на неделю-другую, совершенно выпав из жизни общества. И моя миссия – помощь молодому наследнику – оказалась под угрозой. А так – колено, смазанное чудодейственной мазью, прекрасно сгибалось и разгибалось. Экипаж Хиллса, не такой роскошный внешне, как у господина Голдблюма, изнутри же поражал удобством. А самое главное – здесь было тепло. Я даже несколько жалел бедняг, собравшихся поглазеть на прибытие в метрополию одного из богатейших ныне людей нашей славной державы.

Не буду утомлять своих читателей описаниями швартовки парового гиганта – стального колосса, символа величия девятнадцатого века. Итак, сходни были опущены, ручейки пассажиров стали стекать на берег. Честно сказать, я немного волновался, кажется, даже больше, чем следовало. Хиллс застыл статуей, Сэлден в точности копировал своего мессира. Все разговоры были сейчас не к месту. Томительные секунды ожидания, и вот кульминация: сэр Хенри впервые вдохнул сладкий воздух родины своих предков, явив себя почтенной и не очень публике.

Здесь я сделаю небольшое отступление. Как известно каждому англичанину – наша нация крепка своим консерватизмом, верностью традициям и правилам. Легкомысленные жители континента, эти рабы ветреной и непостоянной моды, частенько призывают нас чопорными и старомодными. И это отчасти правда: сколь ни впереди Британия в деле технического прогресса, столь же она отстаёт от своих соседей в пестроте одежд и смелости фасонов, танцев и новизне музыкальных произведений. Однако благородный британец, истинный джентльмен, воспитанный выше всяких похвал, верный христианин и слуга короны, стоит его поставить рядом с аристократом наших Заокеанских колоний – на фоне последнего превращается в разнузданного апаша, богохульника и бунтовщика, обряженного в невообразимый наряд, подошедший больше туземному царьку, нежели белому господину.

Публика ахнула, и честно сказать, было от чего. Новый лорд Кентервиль шагнул к ней словно с гравюр древних мастеров, из давних лет свершений, открытий и чудес. Черное платье отца-пилигрима: широкополая шляпа с пряжкой на высокой тулье, камзол без вышивки, кружевной белый воротник, панталоны до колен, белые чулки, кожаные туфли. Вместо трости – пастушечий посох.

Воздев его, он торжественно возвестил нечто... но шум толпы, гудки пароходов, гул порта – все это заглушило первые слова «блудного сына».

Естественно, когда сэр Хенри спустился на твёрдую землю, несносные репортеры, зеваки кинулись к нему. И тут сработала задумка Хиллса: в давке, среди восторженной публики, гипотетический убийца мог попробовать подобраться поближе и пустить в ход кинжал либо револьвер. Наш дорогой профессор нафантазировал еще укол отравленной тростью, зонтиком, бросок адской машины, то есть бомбы, а затем посоветовал расставить людей на высоких строениях в радиусе трехсот ярдов от места встречи лорда. По словам мастера Хиллса, меткий стрелок оттуда сможет выстрелить с достаточной точностью. Главное – примотать к винтовке подзорную трубу. Но эта часть его прожектов была со смехом отброшена агентом Кинкертона. Грубый и развязный Стрейдлей посоветовал магу и чародею трясти своими склянками, полировать черепа и не лезть в те области, в которых он «ни черта не смыслит». А вот организацию «зеленого коридора» сыщик взял на вооружение. Едва каблуки лорда Кентервиля вступили на мокрый камень причала, скрытые в толпе агенты и помогающие им полицейские раздвинули толпу, образовав узкий проход. Сам Стрейдлей, совершенно невежливо подхватив под локоть сэра Хенри, буквально протащил его до кареты Голдблюма, скомкав этим торжество встречи.

Новоиспеченный лорд Кентервиль поразил меня своей молодостью. Одно дело знать, что ему едва исполнилось двадцать четыре года, совсем другое – видеть этого юношу с горящими глазами подле себя. Сэр Хенри выглядел классическим образчиком лучших представителей англосаксонской расы, и капелька испанской крови лишь придавала ему дополнительный шарм. Роста шести футов, может с парой дюймов, черноволосый, с длинными локонами, с аккуратной эспаньолкой на бледном, правильно-аристократическом лице. Фигура лорда, атлетическая, но без гипертрофированных изменений, бывающих у низших сословий, занимающихся тяжелым трудом, сразу говорила: новый хозяин Кентервиль-Холла не чурается занятий спортом. Теннис, крикет, стрельба из лука, верховая езда – мало ли придумано развлечений, приличествующих людям его положения и круга.

В остальном же... Сэр Хенри оказался начитанным, умным собеседником, могущим поддержать разговор и даже больше – самому найти любопытную тему для оного. А вот несколько чрезмерная набожность и серьезность в делах Веры... Не то что бы это отталкивало, но заставляло относиться с настороженностью. Слишком уж горели глаза юноши, слишком пылко он бросался в «бой», защищая Провидение. Все ж в наш девятнадцатый век, век цинизма, неверия, нигилизма, даже верные сыны короны, живущие в Метрополии, не проявляют этакого рвения в деле спасения души. Сам я, к своему стыду, совершенно позабыл о такой религиозной особенности славных колонистов.

Впрочем, что Хиллс, что Сэлден – маг и ассистент – совершенно не дали повода для гнева ярого «проповедника». Они лишь сдержанно поприветствовали гостя, а дальше молча слушали и слушали, ни словом, ни жестом не мешая ему. Стрейдлей же, грубое дитя конца столетия, нашу компанию не разделил, решив следовать за нами в открытом экипаже, чтоб «ни одна портовая сволочь или еще какая уголовная тварь даже не посмела попробовать помешать клиенту заполучить свое золотишко».

– Пусть сэр Генри отдохнет сегодня, а завтра, Ватсон, я попрошу вас помочь ему с гардеробом, более приличествующим нынешним месту и времени, – Хиллс протянул мне карточку, – Адрес одного портного. Мастер Кингсман – скажете ему, что от меня, он сделает все быстро и качественно.

– Еврей? Злокозненное племя, продавшее Спасителя!!! – глаза нового лорда сверкнули неподдельной яростью.

– В штаны я ему не заглядывал, – лениво ответил наш профессор, – Да и что с того, если и да? К нему не брезгуют обращаться и особы королевских кровей... А значит, и обычному лорду сие незазорно.

Экипаж наполнился ледяным молчанием: похоже, сэр Хенри не вызвал у Хиллса симпатии, как и маг у молодого Кентервиля. В такой гнетущей атмосфере мы проследовали в отель, где и расстались под сухие слова прощания. Я остался при наследнике, вместе с сыщиком. Его агенты затаились снаружи, слоняясь вокруг гостиницы, оберегая жизнь клиента днем и ночью. Мистер Голдблюм раскланялся и обещал заехать завтра, во второй половине дня, чтоб начать подготовку: к вступлению в права наследства, знакомству с высшей знатью ну и к представлению новоиспечённого пэра Его Величеству.

Спустя несколько дней...

За окном вагона мелькали родные пейзажи: холмы, рощи, поля, мрачные в это время каменные дома многочисленных деревень. Быть другом мастера Хиллса оказалось приятно: одна телеграмма в дирекцию Британского Королевского Общества железных дорог – и вот результат: отдельный, шикарный вагон-салон с мягкими креслами, диванами, ширмами и занавесями. Вышколенные стюарды по первому знаку доставляли требуемое: будь то плед, свежая пресса или крепкий кофе с сандвичами.

Предыдущая неделя вымотала и истощила нас. Особенно досталось молодому Кентервилю. Приемы, балы, бюрократические процедуры, наглые журналисты и просто праздный люд, желающий рассмотреть и потрогать диковинку. Я даже начал испытывать некоторое чувство стыда от своих соотечественников. Ладно, низшие классы, несдержанность и грубость которых проистекает от невежества и врождённой лени. Но и джентльмены оказались столь же несдержанными. Грех любопытства подточил устои воспитания у многих. Я возблагодарил Провидение, подсказавшее почтенному Голдблюму обратиться к Кинкертону и нанять славного Стрейдлейда. Он и его агенты не смыкали глаз, не ели, не спали, оберегая сэра Хенри от всевозможных напастей. И пусть грубый сыщик, уже приняв меня за своего, не стесняясь ругался и богохульничал, давал клятвы, что больше никогда и ни за какие деньги он не возьмётся за еще одно такое «чертовское дельце», – я видел, как ему приятно «работать», находчиво справляясь со всеми напастями. Однако и его железные нервы имели предел. Мрачное, осунувшееся лицо, черные круги под глазами, кривая улыбка, дымящая сигара, зажатая в зубах: сейчас Стрейдлейд, приходя в себя, играл в карты с сэром Крашштайном. Игра была мне совершенно незнакома; оба они, увлекшись, совершенно выпали из бренного мира, позабыв о нас. Я читал «Хирургический вестник», но и сам то и дело улетал куда-то мыслями. Профессор черкал что-то в своём блокноте таинственными буквами, похожими на пляшущих человечков. Что за странный алфавит? Кто писал на нём? Спрашивать Хиллса бесполезно – некоторые свои секреты он хранил крепко. За наше недолгое знакомство я смог убедиться в этом крепко.

Сэр Хенри уединился от нас, заняв угловой диванчик. Оттуда слышался шелест страниц, тихое бормотание. Весть о том, что смерть его родственника, возможно, лежит на совести родового проклятия, молодого лорда не испугала, но вызвала некое смятение чувств. Приняв это известие за ниспосланное небом испытание, он волновался лишь об одном: достанет ли у смертного сил и духа сразиться с самим дьяволом и его слугой. Сейчас новоиспечённый Кентервиль постился и молился, укрепляя тело и дух.

От станции до Пойнт-Лукаута насчитывалось около десятка миль. Дорога, по случаю весенних проливных дождей, оказалась совершенно разбитой. Близость болот подарила ей глубокие лужи, торфяную грязь и ухабы. Наши повозки двигались столь медленно, что меня уже начали посещать опасения, как бы темнота не застала сэра Хенри на берегу Хримпенской трясины. Именно в тот час, когда зло царствует на земле.

Зелень холмов исчезла; здесь земля вспучивалась гранитными глыбами, едва присыпанными тонким слоем земли. Грубая растительность покрывала их; меж скудных побегов торчали прошлогодние, сухие стебли. Уют укромных ложбин сменился каменистыми пустошами, поросшими колючим кустарником, слишком скудными, чтоб дать кров и пропитание чему-то живому. Там и сям вместо земли чернели и рыжели проплешины торфа. Чем ближе наш «караван» продвигался к болотам, тем больше они становились, тем бесплоднее и дичее становились окрестности. С бледного неба светило солнце, но его лучи не в силах были унять мрачность сих мест. Резкий северный ветер выдувал остатки тепла; от него не спасала теплая одежда. Хорошо еще, у Хиллса нашлась фляга с бренди. Пара глотков согрела нас, а окружающие пейзажи потеряли свою унылость. В них даже появилось некоторое очарование. Наконец дорога взяла ощутимо вверх, став сразу сносной; по обочинам появились пучки травы, свежей и зеленой, кое-где качались первые в этом году цветы. Ветер стих, а небесное светило начало припекать. Все это подняло нам настроение, измученным и разбитым ужасным путешествием. Казалось, лошади пошли быстрее, тряска уменьшилась, и вообще возникло ощущение, что мы, связанные узами дружбы, катим сейчас на легкомысленный пикник. Мои опасения сейчас казались чепухой, а раздумья о том, что я везу невинного юношу прямо в пасть Сатане, – форменной ерундой.

Повозки перевалили через цепь небольших каменистых холмов, покатив вдоль них; а по правую руку сейчас виднелось наше знаменитое болото. Кое-где на нем сверкала вода, стояли стеной заросли камыша и осоки. Молодые побеги их вовсю уже разрослись, разбавив рыже-серую гамму уныния проблесками новой надежды. Жизнь вновь победила смерть и увядание. Впрочем, моим читателям, наверное, претят всяческие высокопарные и скучные описания и сентенции...

Достигнув развилки, экипажи наши свернули налево, хотя, на первый взгляд, разумнее было бы отправиться направо, прямиком в Кентервиль-Холл. Однако лошади устали; сами мы не отказались бы размяться и утолить голод вместе с жаждой. Посему небольшой отдых в селении нам не мог повредить. А потерянное время мы легко наверстаем в дороге, сменив упряжки. Было и еще одно дело, приведшее меня, именно меня, в Пойнт-Лукаут.

Дней пять назад, в Лондоне, совершая визиты, сопровождая сэра Хенри во время посещения им портного, а также всяческих магазинов, я заметил за нами слежку. Некий кэб постоянно следовал за нами в отдалении. Возможно, все это явилось плодом моих фантазий, мнительности, игрой переутомленного разума; а может, объяснения не требовали излишней тревоги. Соглядатаи могли не вынюхивать, шпионя за лордом, а наоборот, тайно его охранять. Однако, когда я вечером, в незначай, поинтересовался этим у Стрейдлейда, он пришел в ярость. По его словам, за нами ходили его агенты, но замеченный мной кэб к их числу не относился. Грубый «варвар», грязно ругаясь, устроил своим людям разнос, и теперь каждый из них жаждал отмщения.

На следующий день все повторилось – шпион маячил на горизонте, кружа с нами по улицам столицы, только теперь мы вели его в ловушку.

Сразу скажу: нас постигла неудача. Словно дьявол нашептал таинственному преследователю о наших планах. В самый последний момент, когда сыщик с агентами готовились остановить кэб, возница хлестнул лошадь, свернув в переулок, а там погнал ее, не жалея кнута. И пусть Стрейдлей сумел запомнить номер извозчика, пусть этот номер оказался настоящим и вызванный в отель телеграфом кэбмен подтвердил, что именно он невольно помогал следить за нами, – установить шпиона наш бравый сыщик не смог. Описание его дал извозчик: шляпа, черный плащ, темные очки, густая борода. Ах, да – небольшой курьёз и шпилька «птенцу» Кинкертона: кэбмену соглядатай назвал свою должность и фамилию: сыщик Стрейдлей.

Словесный портрет напомнил мне Мэрибора, слугу старого лорда. Но зачем ему следить за нами, зачем называться чужим именем? Я, помнится, предложил дать телеграмму в Кентервиль-Холл, с обязательным условием: вручить ее лично в руки Мэрибору. Так нам удастся выяснить, замешан он тут или нет. К этому предложению все отнеслись скептически, а Хиллс даже напророчил, дескать, телеграмму отдадут жене, а сам Мэрибор будет якобы лазать по чердаку, латая крышу. Ну, а почтмейстер ответит мне нечто вроде того, что уж супруга отлично знает, где ее муж. Не удержавшись, я сам телеграфировал в замок, написав нечто незначительное, в духе: «готовы ли покои для лорда». На следующий день посыльный принес мне ответ – Мэрибор заверял меня о полном порядке и готовности встретить нового хозяина.

И вот сейчас, пока другие приводили свое платье в порядок, разминались, я бросился на почту. Не стоит и говорить, что оттуда я вышел совершенно оглушенный. Все сбылось, все именно так и оказалось; наш маг ошибся лишь в одном – не чердак, а подвал. Именно там, по словам супруги, принявшей послание, находился ее муж. Она же надиктовала ответ.

– Но как? Черт возьми, Хиллс, как? – тихонько, чтоб не услышал сэр Хенри, пытал я профессора.

– Элементарно, Ватсон. Я это видел. Давно.. Еще в прошлой жизни, – прищурив глаза, прошептал он мне в ответ, а затем, не выдержав, расхохотался.

Местный трактир не мог похвастаться изысканной кухней, но взамен предлагал пищу простую и сытную. Измученные дорогой, мы не стали воротить нос от деревенской похлебки, каши, яичницы, бекона и жареной рыбы. А местные жители оказались более англичанами, чем лондонцы. Никто не докучал сэру Хенри; максимум, что они себе позволяли, так это скромно поприветствовать нового лорда.

Сидя за столами, мы все невольно оттягивали момент, когда вновь придётся воспользоваться тряскими экипажами, пока наконец время не вышло. День давным-давно перевалил за полдень, а старая, нечиненная дорога к Кентервиль-Холлу, в некоторых местах опасно приближалась к трясине и сейчас, после продолжительного ненастья, могла преподнести неприятные сюрпризы.

Не мешкая и минуты, наша компания заняла свои места в повозках. Свежие лошади бодро цокая подковами, быстро везли нас навстречу ночи. Внезапно похолодало; солнечный диск повис над бесплодными вершинами холмов. От болота потянуло промозглой сыростью, гнилой травой. Я, как врач, забеспокоился: болезнетворные миазмы могли повредить непривычным к ним моим товарищам. Но профессор оказался бывалым путешественником – он вновь достал флягу. Бренди согрел нас, унял тревоги.

Торфяники промокли изрядно; в некоторых местах колеса глубоко проваливались в смесь щебня, земли и торфа, но сильные животные, привычные к такому, вытягивали нас на твердую землю. Места мне были знакомы отлично, и я ободрял сэра Хенри, сидящего рядом, говоря ему, что скоро наш путь пойдет выше, по склону холма. Буквально сорок минут, может час – и он вступит под сень родового гнезда.

Лучше б я молчал – едва наши экипажи поднялись повыше, оставив болото внизу, как колесо нашей повозки соскочило с оси, а сама она опасно накренилась, чуть не сбросив меня и лорда на землю.

Незамедлительно все остановились, а друзья помогли мне и сэру Хенри сойти с экипажа. В этот момент дневное светило спряталось за вершину холма, возвышавшегося за нашей спиной, погрузив округу в сумрак и холод.

Возницы устроили консилиум, решая, что делать с колесом. Этим они мне напомнили моих преподавателей, степенных, бородатых профессоров, богов медицины, спустившихся с небес к нам на землю. Сразу стало понятно – это надолго.

Приближающаяся ночь и раскинувшееся рядом болото вновь наполнили мое сердце тревогой. И пусть торфяная трясина находилась от нас ярдов в десяти внизу, да не меньше сотни их же было до ее края, – для Сил Зла смехотворная преграда не стала бы помехой.

Хиллс, воспользовавшись вынужденной остановкой, решил пройтись, как он выразился: «razm'ats'a», что бы это ни значило.

Я попробую в двух словах описать место нашего пребывания. Представьте себе кручу, состоящую из земли, камня, гранитных глыб. Холм с глубоко раздвоенной вершиной, с практически отвесным склоном, спускающимся к берегу трясины; у подножия его – сплошная осыпь из щебня, гальки, крупных обломков. Кое-где эта скудная поверхность поросла травой, чертополохом и низким кустарником. Мы сейчас находились на этакой террасе, примерно посередине между вершинами и подошвой. Давным-давно людские руки немало поработали здесь, расчистив природное образование, превратив его в участок дороги к замку.

Немного пройдясь, профессор остановился. Заложив руки за спину, он мрачно вперил свой взор во мрак, начинающий царствовать в юдоли отчаяния, страдания и смерти. Лишившись живительной силы солнца, проклятое болото начало затягивать себя туманом, наверняка, чтобы под его защитой творить жуткие дела. Трясина сейчас мне казалась живой: жуткое, хтоническое чудовище, молох, жадно пожирающий человеческие жертвы. Струи тумана поднимались с поверхности, слабые пока, они бессильно падали вниз, растекаясь кляксами над болотом. Мелкие островки сливались, захватывая новые и новые территории, окрепнув, толстели, пряча от людских глаз редкие чахлые деревья, рискнувшие пустить корни среди торфяных просторов. Совсем скоро белое марево покроет все внизу, а затем наползет на нас, скрыв окрестности, заглушив звуки. И тогда Зверь придёт, придет, учуяв кровь последнего из Кентервилей.

Но чу... Там, среди ползущего тумана, появился синий огонек. Он двигался, взмывая на высоту человеческого роста и даже выше, а затем резко опускался, ныряя в дымку, стелящуюся по прошлогодней траве.
– Болотный Джек, – хрипло воскликнул я, привлекая внимание товарищей.
Бесплотный, мятущийся дух, не нашедшая покоя душа бедняги, пропавшего в ледяной бездне трясины. И пусть огонёк выписывал в воздухе зигзаги, пусть иногда отдалялся, со временем мне стало понятно – он движется к нам.
– Это не дух, – фон Крашштайн, чернотой своего платья сливавшийся с мраком, видимо являлся никталопом, – Это, определенно, смертный, человек. Огонь горит в фонаре.
– Сэлдэн, не мог бы ты его описать для нас с Ватсоном? Вдруг наш милейший доктор его опознает? – попросил ассистента Хиллс.
– На нем широкополая шляпа с москитной вуалью, длинная серая блуза, высокие охотничьи сапоги, на плече сумка, набитая вещами. В одной руке фонарь на палке, а в другой пара сачков. И да – он нас не видит, а идет к даме, сидящей у кромки болота. Вон, на сухом стволе дерева.
– Ха-ха-ха, – облегченно рассмеялся я, – это старина Стемплтон, а дама – его сестра. Видно, мой приятель увлекся ловлей своих мотыльков, вот она и пришла поторопить его.

В эту самую секунду солнце, пробежав остатки пути по небосводу, на краткий миг показалось сквозь седловину, светя нам в спину. Наши тени, словно великаны, легли на туман болота, да еще и Хиллс помахал рукой. Стемплтон приложил ладонь козырьком к глазам, отсалютовал нам своими «орудиями лова».
Спустя четверть часа ему удалось успешно выбраться на твердую поверхность. Вместе с дождавшейся его сестрой мой приятель заторопился подняться к нам; среди осыпи и нагромождения камня была натоптана хорошо знакомая ему тропинка. Буквально на десяток минут Стемплтон с сестрой скрылись от нас, и вот уже они показались вдали, взобравшись на дорогу.
Я не буду утомлять моего читателя красочными описаниями моего друга, он довольно скромен и не любит шумихи вокруг своей персоны. Несколько штрихов к наброску: Стемплтон высок, худ, узкоплеч, но необыкновенно силен и проворен. Мне он напоминает шустрых, блестящих жуков, бегающих жаркими днями по песку. Стоит пуститься за таким в погоню – как он легко распускает крылья и перелетает ярдов на пять вперед.
Бледная кожа, синеватые губы – явственный признак малокровия; я, как врач, всегда советовал моему приятелю пить свежую кровь и больше есть красного мяса, но... вегетарианская диета, составленная по строгим научным критериям им самим же, – была сильнее жара моего красноречия. От природы рыжеватый, Стемплтон брился наголо, а свои голубые глаза прятал за круглыми стеклами очков. Его не назвать красавцем, но внешность не главное для нашего мужского племени.
Мисс Бэрил, его сестра, напротив, являлась противоположностью брату: невысокая, миловидная, с пшеничными локонами и едва заметной россыпью веснушек на гладкой коже. По праву она считалась первой красавицей во всей округе.
Знакомство Хиллса с ними началось с небольшого конфуза: сестра моего приятеля приняла сэра Рихарда за нового лорда Кентервиля, но, к счастью, недоразумение быстро выяснилось и немедленно разрешилось. Но тут же неожиданно вспыхнул новый скандал: Стемплтон, узнав, что перед ним стоит величайший мистик нашего времени, маг и чародей, медиум, эзотерик Хиллс, – отказался от всяческой вежливости, назвав профессора шарлатаном, обманщиком и прохиндеем, ловкими фокусами выманивающим у легковерных, необразованных людей деньги...
А в подтверждение своих слов привел пример: статьи об избавлении лорда Баскервиля от фамильного привидения.

Стоит сказать – мой друг настоящий фанатик от науки, грубый материалист, считающий мир тонких энергий, духов, потусторонних существ – выдумкой и мракобесием. Именно такая точка зрения, горячность натуры и послужили причиной их ссоры с пропавшим лордом.
– Мистер Стемплтон, я, знаете, привык к обвинениям толпы, но вы же человек научного склада ума, вам долженствует не верить на слово, проверять и, имея критическое мышление, – минимум, изучить несколько источников, а не строить свои гипотезы на писульках досужих репортеров.
– Значит, никакого призрака не существовало? – ехидно поинтересовался Стемплтон.
– Нет, привидение существовало. Но исключительно в больном разуме хозяина замка. Мое расследование показало следующее: юность и зрелость Баскервиля прошли в южных и восточных колониях нашей империи, там он пристрастился к пагубной привычке дурманить разум опиумом и другими подобными веществами. Вернувшись в метрополию, лорд не оставил свои привычки, а наоборот, в глубоких подвалах своего замка завел лабораторию, где и экспериментировал с дурманом, добиваясь идеальной формулы этой отравы. Разум больного помутился, нервное истощение вызвало галлюцинации и бред – именно от них я и избавил беднягу. Питательные и очищающие клизмы, прогулки, морские путешествия, поездки на воды, побольше мяса и красного вина – вот мои рекомендации, спасшие разум лорда Баскервиля. И никаких курений, впрыскиваний. Разумеется, стоило ему начать следовать этому плану, как «фамильный призрак» исчез, исчез навсегда.

Но, послушайте, Хиллс, – не выдержал я, – слуги, живущие в замке, некоторые бедняги, подошедшие к его стенам ночью, тоже видели уродливое привидение, слышали звон цепей, вой и дьявольский хохот.
– Нет ничего проще, Ватсон, – усмехнулся профессор, – Если б вы были со мной в лаборатории Баскервиля, вы сразу смогли бы объяснить это явление: вытяжные шкафы оказались подключены к общей вентиляции здания, хотя у них должна быть своя, отдельная. Пары, эманации дурмана свободно проникали в комнаты, постепенно сводя с ума прислугу, ну и заражали окрестности. Стоило какому-то бедняге вдохнуть их, как он начинал бредить, видя всяческих монстров и чудовищ. А теперь, друзья мои, подумайте и решите – колдун ли я?
– Колдун? Мерзкое порождение Сатаны? Прислужник зла? – сэр Хенри, заскучав в одиночестве, а точнее, в компании со Стрейлейдом и грубыми извозчиками, незаметно подошёл к нам, – В короткую мою бытность ривом графства, я отправил в суд трех колдунов и пятерых ведьм. Всех их сожгли, изгоняя скверну из нашего мира!!! Я и минуты не потерплю рядом со мной жалких слуг дьявола!! Хиллс, я клянусь своей бессмертной душой – вы пойдете на костер.
Глаза юного лорда сверкали фанатичным блеском, лицо стало мертвенно-бледным, в руках он зажал потрепанный молитвенник. Видно, услышав нашу перепалку, не уловив ее сути, со всей, свойственной молодости горячностью, он бросился в бой, защищая бога.
– Сэр Генри, успокойтесь... Вы, горя чувством справедливости, сделали неправильные выводы... Да, я якшаюсь с колдунами, магами, ведьмами и сатанистами, все верно. Вы просто ошиблись в одной мелочи. Поставили минус, а не плюс. Я, можно сказать, сыщик и охочусь на служителей тьмы, где бы они ни скрывались. А «Хексенхаммер» – помогает мне в этом. – Кротко улыбнувшись, Хиллс протянул лорду книгу.
«Молот ведьм» – континентальное издание, отпечатанное готическим шрифтом. Слова профессора, а также книга – успокоили набожного наследника.

– Паписты, несмотря на всю свою греховность, знают, как обращаться со слугами Сатаны, немало черного семени они отправили в очищающее пламя. – Лорд Кентервиль осенил себя крестом, – Могу ли я взять на время сей труд, чтоб припасть к мудрости, начертанной на его страницах?

Религиозное рвение сэра Хенри, угасшее в наше бездуховное время у нас, обычных англичан, начало меня несколько тревожить. Не начнет ли новый господин этих земель охотиться на ведьм? Ведь старые законы, потеряв силу, отменены не были. И до сих пор в Оксфорде любой студент ночью мог рубить мечом каждого, кто подойдет к нему слишком близко. Главное – держать в одной руке гуся, курицу, бочонок вина или эля.
Погрузившись в свои мысли, я утерял нить разговора, очнувшись лишь от слов Хиллса:
– Ах, мистер Стемплтон, я уже устал повторять всем: в этом нашем мире нет колдовства, магии, вампиров, оборотней, драконов... Нет ничего, кроме физики и химии, да законов природы!!
Мне захотелось поспорить, привести примеры, но в самый этот момент наша злополучная повозка оказалась наконец-то починена; отдохнувшие лошади, качая головами, били копытами, приглашая продолжить путешествие.

Стемплтоны с радостью приняли приглашение проделать остаток пути с нами. Небольшой крюк в милю до их фермы нас задержал ненамного, а мне показалось, что сэр Хенри даже расстроился краткости этого расстояния.
Затем экипаж покинул ваш покорный слуга – его ждал собственный дом, пустой и холодный. Я, конечно, отправляясь в поездку, договорился с приходящей прислугой, что она будет поддерживать в нем чистоту и топить камин, но надежд на добросовестность оной не питал.

Весенняя буря била дождем в древние, обомшелые стены замка, ветер стучал по свинцовым переплетам окон, грозил сорвать черепичную кровлю башенок. Но старинное стекло держало удар стихии, стены, помнившие тараны и ядра недругов, – высились несокрушимыми утесами, а в огромном очаге, вмещавшем когда-то целиком оленя, гудел жаркий огонь; разгоравшиеся угли источали приятный жар. Прошло три дня с того вечера, как у Кентервиль-Холла появился новый хозяин. За это время сэр Хенри облазил родовое гнездо сверху донизу, исследовав каждый уголок. Компанию ему составил любознательный Хиллс и его невозмутимый ассистент. Агент Стрейдлей коротал эти часы у камина, с сигарой и бутылкой виски. Как он выразился:
– Дом выдержит осаду двух, а то и трех десятков отпетых негодяев, а от привидений и псов пусть лорда защищает профессор. Нужно сказать – резон в словах детектива имелся: на следующий день в Кентервиль-Холл прибыло пять его людей, вооружённых до зубов: револьверы, кинжалы, ружья, дубинки и кастеты. Вместе с ними он обшарил все вокруг, проверил замки и засовы, заодно опечатав некоторые двери и окна. С такой стражей нам не приходилось бояться людей. А вот иных сил??

Слуги, чета Мериборов, окружили юного лорда заботой и вниманием, и вскоре он почувствовал себя совершенно как дома.
Я же, за два дня разобравшись с практикой, решился нанести визит и заодно попытать Хиллса: почувствовал ли он нечто сверхъестественное, проклятье или козни сатаны? И вот результат: непогода отрезала меня от родных пенат. Пришлось воспользоваться гостеприимством хозяина замка.
Трещали бревна в очаге, горячее вино согревало душу, а рев бури не мог нарушить хрупкое чувство уюта. Мы сидели в креслах у камина, разговаривая о пустяках. Сэр Хенри сетовал на погоду, мешающую ему, как новому лорду, совершать визиты. И я не сомневался, кто будет иметь честь принять его первым. Похоже, мисс Бэрил украла покой хозяина Кентервиль-Холла, а стрела Амура пронзила его сердце.
Откуда-то издали раздались печальные звуки флейты, а затем к ней присоединилась скрипка. Полилась старинная мелодия, древняя, даже не прошлого века, мрачная и тревожная.
– А меня все мучает вопрос... Какого дьявола лорд поперся в темноте на окраину болота? – грубый Стрейдлей неожиданно нарушил тишину, – Мы с парнями обшарили здесь каждый закоулок, мест для прогулок хватает. Ограда – у иной крепости стены меньше...
– Проклятый дождь развезет все дороги, – невпопад ответил сэр Хенри, даже не заметив, как сыщик помянул Сатану.
– Быть может, его вызывали на свидание? На деловую встречу? Например, некто, кто не желал скомпрометировать себя либо лорда, – высказал версию Хиллс, – Нужно узнать, не находила ли прислуга в комнатах старого хозяина неких записок или недогоревшего в камине письма...

Я тотчас же, снедаемый любопытством и ожиданием чуда, отправился на поиски Мериборов. Впрочем, искать их долго не пришлось: и муж, и жена нашлись в соседней зале – с нотами, скрипкой и флейтой.
– Лорд Кентервиль, никаких посланий ни я, ни моя супруга – в те злополучные дни не находили, а попадись они нам, мы бы уведомили об этом полицию, – потомственный слуга в присутствии молодого хозяина обращался всегда к нему, словно не замечая нас. И даже на наши вопросы давал ответы ему же.
– Загадка... Какая-то тайна, – протянул Хиллс.
– Может, именно в этом ключ? Может, лорд, попав под влияние тёмных чар, в мороке вышел навстречу своей судьбе? – тут не выдержал ваш покорный слуга.
А еще – мне показалось, что старина Мэрибор скрывает нечто, какой-то секрет, могущий нам помочь.

– Ах, господа, никакой тайны тут нет, – миссис Мерибор встала рядом с мужем; тот, казалось, хотел одернуть ее, заставив замолчать, даже взял за руку. Но маленькая женщина дернулась, освободившись.
– Сейчас-то уж чего скрывать? – продолжила она, – Не гневайтесь, господа, да только то, что старый хозяин гулял вдоль болот – есть и вина моего дурачины.
Ларчик открывался просто: в последние годы, достигнув преклонных лет, лорд Кентервиль, как и любой старый человек, набрал немало болезней. И я, и другие врачи – строго-настрого запретили ему употреблять спиртное и курить, есть жареное, печеное, острое и соленое. Но... Даже аристократ высшего света иногда всего лишь раб своих привычек. Так и тут: каждое воскресенье, под любым предлогом – Мэрибор ускользал из-под острых глаз супруги, пробирался в сад, открывал калитку и оставлял там в укромном месте бутылку дешёвого, но крепкого бренди, а к ней – и сигару. Ну, а хозяин, совершая променад, доставал предметы своей страсти из тайника. Быть может, моему читателю покажется странным, что один из пэров Британии тайком, словно преступник, торопливо выкуривает сигару, запивая дым бренди... Но старость подкосила властность лорда, а строгая миссис Мэрибор рьяно выполняла предписания докторов, став для него грозной гувернанткой или няней. Страшась ее упреков, он прятался на берегу диких болот, словно проказливый ребенок, сбежавший от пригляда взрослых.

Буря бушевала три дня, держа гостей и хозяина Кентервиль-Холла взаперти; мне же пришлось покинуть гостеприимные стены поместья в самый разгар ненастья. Долг врача позвал доктора Уотсона в бой со стихией. А она натворила делов, превратив сносную дорогу в канаву, заполненную жижей. Возвратиться обратно у меня уже не было сил. Пришлось искать приюта в своем утлом, выстывшем жилище.
Зато, когда ураган утащил прочь черные тучи, солнце начало ярко светить с голубых небес, а из умытой дождем земли полезла зеленая трава, мрачные стены моей фермы, сложенные из дикого камня, увитые плющом, стали выглядеть прелестно, а горящий камин просушил дождевую сырость, проникшую в жилище с непогодой. Прислуга моя, боясь бури, естественно, не появлялась; ждать ее можно было долго, поэтому пришлось взять все в свои руки. Почему-то мне казалось, что Хиллс не преминет нанести мне визит, причем заедет без предупреждения и приглашения. Так и вышло: уже на следующий день профессор с ассистентом удостоили меня визитом. Им откровенно наскучило сидеть в четырех стенах, и, воспользовавшись первой же возможностью, они занялись работой. Отдохнувшая лошадь легко протащила простую повозку сквозь грязь и лужи к моей ферме.
И вот сейчас, пока я показывал мастеру Хиллсу свои владения, сэр Рихард раскладывал на траве стол, ставил треноги, напоминающие те, которые обычно используют фотографы, собирал неизвестные мне приборы. Я полюбопытствовал, испросив разрешения профессора рассмотреть все поближе.

Реторты на горелках – знакомо и неинтересно, а вот маленькое мельничное колесо, расположенное на штативе горизонтально и связанное шестернями с циферблатом, – вызвало неподдельный мой интерес. Циферблат напоминал часовой, но с одной стрелкой. Дунул лёгкий ветерок, колесо закрутило шестерни, сдвинув указатель на пару делений. Фон Крашштайн зажёг фитили под ретортами и перешел к следующему прибору – куску кварца на бронзовом штыре с дугой угломера. Свои наблюдения он заносил в толстую тетрадь.
– Для Слдэна это уже рутина, – ответил на мой немой вопрос Хиллс, – если моя помощь ему понадобится, он даст знать.

Мы поговорили с магом и чародеем еще минут двадцать; за это время сэр Рихард закончил все свои манипуляции и начал собирать свою «машинерию».
– А что, Ватсон, вы ведь наверняка прекрасно изучили окрестности? И знаете удобные ровные места вдоль болота, где можно провести наши манипуляции? – хитро прищурившись по-кошачьи, спросил профессор.
Я тут же с жаром согласился помочь моим друзьям. Лошадь сильная, повозка крепкая и легко выдержит троих. В крайнем случае, можно и пройтись: прогулки возбуждают аппетит, а чистый воздух укрепляет здоровье. Пять минут мне хватило переодеться в дорожное платье и надеть крепкие, подбитые подковами ботинки. Ну и взять свой саквояж со всем необходимым для лечения людских хворей. Мало ли что...

Ах, как чудесно мы провели этот день! Я с профессором болтал о всяких пустяках, рассказывал о своих приключениях, а он... Хиллс тоже поведал мне немало любопытного. Только Сэлден, невозмутимый ассистент, не замечая нас, расставлял и собирал приборы. Он прервался лишь на полчаса, накормив нас походным обедом, состоявшим из холодной говядины, сыра и хлеба. А еще – чудесное вино; фон Крашштайн разливал его прямо из меха, словно мы окунулись в седую древность.
Спустя некоторое время, примерно в три часа, когда извилистая тропа исследования привела нас на гранитный камень, царивший над торфяными низинами, подле этой дикой, циклопической глыбы мы наткнулись на посох Стемплтона, воткнутый в щель между камней. Я, стоит сказать, встревожился: а вдруг тень проклятия Кентервилей легла и на моего друга? Страшный зверь уволок его в трясину, лишь посох остался свидетельством этой трагедии. Но нет, все волнения оказались беспочвенны: Стемплтон, прикрыв лицо широкополой шляпой, подстелив под себя плащ, спокойно дремал у крохотного родничка, греясь на солнце.