Собиратель мира

– Вы по природе коллекционер, собиратель, – сказал мне доктор.

Глупости какие, подумал я. Никогда ничего не коллекционировал, даже в детстве, – ни машинки, ни солдатиков, ни вкладыши от жвачки. Мне достаточно было ходить между магазинных полок и смотреть на бесчисленные конструкторы, паззлы, настольные игры, роботов, пистолеты и автоматы, куклы, разные виды транспорта. Нравился мне и спортивный инвентарь: мячи, клюшки, шайбы, ракетки, боксёрские перчатки, коньки, – но играть во что-либо мне совсем не хотелось. Я просто запоминал виды, названия, производителей, формы, цвета, размеры, запахи.

Сосредоточенной игре я предпочитал прогулки по улицам, паркам, дворам, детским площадкам с их вечно ржавыми горками, вечно занятыми качелями, вечно поломанными карусельками, вечно пустующими турниками и вечно шумящими сверстниками. Став старше, я полюбил садиться в первый попавшийся автобус, или троллейбус, или тем более трамвай, и ехать до конечной остановки, любуясь мелькающими деревьями, разноэтажными домами, ждущими на остановках или шествующими мимо людьми. А затем, после наступления сумерек, я возвращался домой и ужинал, или сидел в ванной, или смотрел телевизор, или ложился на диван, приставив к уху магнитофон, или читал.

Читать я, кстати, всегда любил, хотя держать дома личную библиотеку никогда не стремился. Книги я брал у родителей, либо в библиотеке, либо у родственников и знакомых. Читал и приключенческие романы, и детективы, и фантастику, и просто книги без определённого жанра. Я знал достаточно много о литературе, чтобы при случае блеснуть длинным перечнем имён, снабдив каждое из них столь же длинным перечнем принадлежащих ему произведений – романов, повестей, рассказов, стихотворений и даже комиксов. Содержание этих произведений я, конечно, знал далеко не всегда, и не особо жалел об этом. Я просто хотел узнать как можно больше всякого-разного, чтобы ни в коем случае не пропустить что-то действительно стоящее, каковое среди всего это разнообразия тоже попадалось.

В школе я учился неровно, чередуя периоды горячечной активности с полным безразличием. Поэтому бывали у меня и пятёрки, и четвёрки, и тройки, и двойки. Из предметов я любил биологию, историю, астрономию и химию, а за что любил, и сам не всегда понимал. Возможно, за множество интереснейших названий, что таились внутри каждого из учебников по этим предметам. О, сколько же существует органов живых тел, сколько элементов и веществ, сколько объектов во Вселенной, сколько имён, дат и событий! Бетельгейзе, Арктур, Сириус, Орион, – старательно заучивал я, – селезёнка, вакуоль, аппарат Гольджи, дейтерий, кислота серная и соляная, лантаноиды и актиноиды, битва при Креси, битва при Азенкуре, битва при Грюнвальде…

Университет ещё сильнее открыл приоткрытую школой дверь в мир интересных явлений: спрос, предложение, инвестиции, инфляция, дефляция, предельная полезность, Адам Смит, Давид Рикардо, Карл Маркс, Карл Менгер, Йозеф Шумпетер и ещё сотни понятий и имён, – и это только моя профильная дисциплина. Я любил эти аудитории, полные запахами лакированной древесины, студенческими голосами, светом окрепшего к началу первой пары солнца. Ещё любил бродить по коридорам, или сидеть на подоконниках, или во дворике, пёстром от роз, астр, хризантем и пионов. Особое место – столовая с её смешеньем ароматов, грохотом сдвигаемой мебели, мерным чавканьем и приглушёнными, прерывающимися на пережёвывание и глотание, глуховатыми голосами. Сам я брал обычно суп – борщ, уху или солянку, второе – гречку с тефтелями или котлетами, пюре с сосиской, рис с кусочком жареной рыбы – минтая, трески или пангасиуса. А потом чай с вислобрюхой булочкой, или пирожным-картошкой, или капустным, картофельным, яичным либо яблочным пирожком, своим подрумяненным бочком похожим на задремавшего курортника, несдюжившего баталию с очередным сканвордом, на чьей стороне сражалось обнаглевшее от полуденной высоты солнце и медоточивый сон, не получивший прошлой ночью ни количественного, ни качественного удовлетворения.

После окончания университета жизнь посулила мне рядовые перспективы: работа, женитьба, воспитание детей, пенсия, смерть. Должно было быть как у всех – борьба за лишнюю копейку, заботы о собственном жилье, вечно зудящая о лучшей жизни жена, неспособные осилить домашнее задание дети с их бесконечными насморками, ангинами, вздутиями живота и ветрянками. Я живо представлял себе этот круговорот походов – в офис, в магазин, на прогулку, в школу, к врачу, к родне и бог знает куда ещё, но непременно по кругу, и меня одолевала тоска, нападало уныние, обуревал пессимизм, накатывал сплин, нежелание стандартной судьбы становилось навязчивой идеей и лишало стимула к действию. Ведь вместо разнообразия мира меня непременно ждёт одно и то же, а этот страх – страшнее всего. И я оттягивал момент вхождения в лабиринт обыденности как мог – отмалчивался, отговаривался, отшучивался, кормил завтраками, искал причины и поводы, и находил их – я ещё слишком молод, слишком глуп, слишком некрасив, меня никто не любит, никто не ценит, никто не ждёт, никто не зовёт и ничего не предлагает. Я снова ходил, лежал, спал, читал, пил, курил, ел или просто сидел, уставившись в одну точку, разглядывая завитки рисунка на обоях, тяжкий труд муравья, марки проезжающих по дороге машин, форму облаков, оттенки осенней листвы, причудливость причёсок, круги на поверхности лужи от упавшей былинки, укладку кирпича на ближайшей стройке, встревоженный бег ребёнка за делающей вид, что уходит, мамы, пятно грязи на собственной штанине, медленное засыпание цветка с наступлением летних сумерек, ещё более медленное засыпание природы под игом наползающей зимы.

А потом появилась она. Сначала я принимал её всего лишь за череду нарядов – светло-зелёный сарафан, вязаная кофта с вельветовой юбкой, кожаная куртка с джинсами, оранжевый пуховик, кожаная куртка с вельветовой юбкой, вязаная кофта с джинсами, светло-зелёный сарафан. Но вдруг понял, что наряды принадлежат одному и тому же человеку, почему-то часто сидящему в парке напротив меня. Я вгляделся в её лицо, и оно привлекло меня большими глазами, тонковатыми губами, резкими скулами, коротким прямым носом, весёлой прядью чёлки надо лбом. Я стал ждать её появлений, но не пытался перейти от регистрации образов к чему-то иному, потому что ничто иное мне было не нужно. Но, оказалось, нужно ей, и она подошла сама, и произнесла слова «здравствуйте», «можно», «сесть», «с», «вами» и «рядом», медленно и бесстрастно, тихо и уверенно, без смущения, но и без нетерпения. Я кивнул, она села, и стала садиться с определённой периодичностью, которую у меня не получалось выразить постоянным числом дней, но которая отчего-то приносила мне удовлетворение. Я пересказывал ей всякую всячину, то список плывущих в Трою кораблей, то перечень спутников планет Солнечной системы, то имена солдатских императоров Рима, то фамилии лауреатов Нобелевской премии мира, то даты главных сражений в истории Франции, то столицы африканских стран.

А что же вы сами, спрашивала она, как вы живёте, и я рассказывал ей о своём распорядке дня: пробуждение, чтение, завтрак, чтение, обед, Википедия, прогулка, ужин, телевизор, чтение, сон. Тогда она спрашивала про работу, и я рассказывал о сокровенном: алфавитном перечне американских президентов, новой классификации семейств стрекоз, русификации названий логических операций, наделении всех открытых чёрных дыр именами латиноамериканских диктаторов. А как же деньги, спрашивала она, и я рассказывал о группировке валют по признаку изображённых на них объектов: на одних – люди, на других – здания и сооружения, на третьих – города, на четвёртых – памятники, на пятых – растения и животные, на шестых – предметы, а вот ещё есть различные комбинации... А как же семья, спрашивала она, и я рассказал ей о том, сколько у Николая Второго было братьев, великих князей, и сколько было братьев его отца, и сколько было у них сыновей, двоюродных братьев Николая Второго, и чем каждый из них занимался, и дожил ли до революции, а если дожил, то как пережил…

И так мы сидели, а рядом ходили люди, пробегали собаки, проезжали машины, пролетали самолёты, проползали жуки, прорастали травы, проплывали тучи, просыхала земля, просачивалось время. Однажды она сказала, что я стремлюсь не быть, а иметь, и исчезла навсегда. Боже, да разве я много имею? Сколько ещё важного и интересного прошло мимо, сколько ещё нужно трудиться, сколь многое ждёт своего открытия! Мама почему-то решила, что мне может помочь доктор, только я не понимаю, в чём, ведь я уже изучил медицинский справочник и запомнил название болезней. Неужели доктор припомнит что-нибудь новое?

– Вы по природе коллекционер, собиратель, – сказал мне доктор. – Собиратель мира.

Глупости какие, подумал я, разглядывая лежащие на столе медкарты, бланки справок, ручку, стопку бумаг, клавиатуру, мышку, печать, колпачок, копирку, телефон, чайный пакетик. Кажется, ничего не упустил. Ведь главное – это ничего, ничего, ничего не упустить.