Соболево: Опустошение

А вот и он. Замахивается топором, не торопится. Собственно, зачем ему торопиться? Мне уже не убежать. Так хоть отдохну немного, отдышусь перед смертью. Попросить сигарету, может? Даст ли? Не похоже. Он меня как животное гнал, а последнюю волю животных никто не слушает. Разве свинью когда режут, её спрашивают о том, что она хочет хрюкнуть или поесть напоследок? Нет, не спрашивают. Да и с чего бы ему было бы интересно, даже если бы он во мне видел человека, что у меня на уме сейчас? Да и что у меня на уме… Разве что вопрос: как так вышло? Наверное, стандартный вопрос в такой ситуации. Может те, кто видит перед глазами приближающуюся смерть, тоже задаются им? Может, это и называется - жизнь перед глазами пронеслась? Задаешься вот таким вопросом и сознание панически срывается с места как мать, которая увидела, что ее двухгодовалый ребёнок вот-вот уронит на себя кружку с кипятком, оставленную на краю стола, несётся, роняя всё на своём пути, и судорожно трясущимися руками собирает пазл, который даст ответ на этот вопрос. А потом раз - и вот оно: мелькает перед глазами. Вот и у меня замелькало. Но не вся жизнь, нет, а как раз-таки последний день.

И ведь всё нормально было. Вылазка как вылазка. У меня таких за всю мою жизнь сколько было - десятки? Нет, сотни? Ну, до двух-то сотен может и не дойдет, но вот одна точно наберется. Только вот… Приставили к нам ещё отряд. В буханке не протолкнуться было. Егоровы выкормыши и их отряд чудесный. Девчонка, конечно, что надо. По ней весь Орден слюни пускал уже тогда, когда она в первый день под землю спустилась, а вот приёмыш у Егора - дело другое. Были мысли, что он вообще не человек, что, может, Егор знал чего такого ещё с тех времён, когда Соболево процветало, и этим парня напитал. Хотя, я видал и здоровее, тут точно никакой чертовщины нет. Так или сяк - из хилого пацанёнка вымахала машина для сворачивания голов, и если по девке его все слюни пускали, то от этого шарахались. Ещё и Наблюдатель! Тут дрожь берет когда такие как он просто спрашивают своё “ты нормально?”, а когда этот зверь в глаза тебе лезет и спрашивает, это всё равно что бешеный волкодав, от которого ты спрятался в сарае, а он тебя унюхал и начал доски как бумагу рвать - лишь бы до тебя добраться. Прямо как этот сейчас, с топором.

Старший наш, Николай, почему-то не рассказал выкормышам куда и зачем мы едем. Посмеяться что ли хотел? Если и хотел - плохо вышло. Я, помнится, на обратном пути уже, закурил и в зеркальце глянул. Девка эта сидела молча, сверлила коврик резиновый на полу буханки взглядом. Пустым, как стеклышко. Шок, наверное, случился. Контуженных за свою жизнь повидал, такие потом по ночам стонут от кошмаров, если ложь себе какую не выдумают. А этот демон увидал, что я затянулся, глянул на меня и тоже за сигаретами полез. Хотя ведь всю поездку от сигареты отказывался. А я предлагал. Видимо есть оружие, которым и его взять можно. Как там говорят? Против лома нет приёма окромя другого лома. Вот уж правда - Старший наш покрепче ломом оказался. Я покурил и в форточку выбросил окурок. Смотрю в другое зеркало, а где-то там, совсем вдалеке от нас, едет машина с мигалками. Ну я и сказал, что внешние за нами едут. Да и ожидаемо это было - трупов-то в церквушке осталась целая гора. Старший моему докладу сильно обрадовался, полез вперёд сразу - магазин патронами набивать. Эти двое засуетились, выкормыши, а за остальных и не помню уже. Сидели наверное просто. А чего дергаться? Тут либо эти пристрелят, либо Старший сам всё сделает. А, ну и вишенка на торте тоже была. Смотрю водила наш глазами по приборке забегал. То на дорогу, то на приборку. Я его спрашиваю, мол, чего такое, а он мне возьми и скажи, что бензина уже почти нет. Тут такое началось!.. Старший ему чуть тут же башку не отвернул, мол, ты какого хрена не заправился? Водила отнекивался и оправдывался тем, что всех предупреждал еще тогда, когда выезжали, и все согласились на обратном пути заправиться. И ведь действительно - предупреждал. Помню, что предупреждал, но вписываться не решился. Николай не любит когда ему перечишь. А если Николай тебя не любит, жди беды. В общем, начался лютый срач. Самое странное, что Старший ведь знал нашу цель. Это уже теперь я понял, что он просто-напросто хотел, чтобы всё так вышло - чтобы внешние нас догнали и мы приняли бой. А тогда… Тогда я ещё не понял, потому и не вписывался никуда. Зачем лезть туда, где ничего не понимаешь?

Нам до поворота оставалось всего ничего, но буханка не ракета, а у внешних, даже у поселковых, моторы всегда пободрей. Это как на своих двух от той собаки убегать. Шанс всего один - первым добежать до непреодолимой преграды. Успеть, как говорится, ушмыгнуть. Вот и мы ушмыгнули. Съехали с трассы на полном ходу. Машина чуть не перевернулась. Качнуло так, что у меня из пепельницы всё вывалилось под ноги, а народ сзади покатился кто куда. Качало ужасно. Дорога земляная была, да ещё и размякла вся, грязища из-под колес летела во все стороны. Я ещё тогда подумал, мол, мать ее так, Толик с мойки приболел, хрен кто возьмётся буханку мыть эту теперь. Опять самим придётся всё это дерьмо отскребать. Домой часа на два позже вернусь, если не три. Валька опять будет пилить, что помощи от меня никакой. Теперь уж и пилить ей некого будет, да и помощи совсем не жди. От безголового много ли помощи? Да и спиногрызы мои совсем маленькие ещё. Так и не сходил с ними на охоту. Вот так и слушай бабу - всё время меня отговаривала их с собой брать, а теперь что? Ей-то хорошо, молодая она ещё, найдёт кого-нибудь. Среди наших. Будет ли ей грустно от того, что у меня даже могилы не будет? Кости растащат, муравейник в черепе построят, вот и вся могила. Растворюсь в Едином, как Симеон говорит.

Короче, увязли мы в грязи этой, не успев перейти на ту сторону. Вроде и приглушило, и гул был, и всё как надо. Наблюдатель подтвердил даже. Тот, который Егора. Как его зовут? Никак не могу запомнить. Соболев и Соболев, какая нахрен разница? В общем, его Старший запряг машину толкать. Только он уперся и дал команду, как буханка проперделась как следует и заглохла. Снова срач поднялся. Все на Мишаню, на водилу гнали. Только выкормыши молчали. Я снова не стал вмешиваться. Мишаня полез в машину, поковырялся там где-то и вытащил канистру почти пустую. С прошлого раза осталась. Ну, думаю, пока сейчас туда-сюда, пойду отолью. Уже ушёл чуть в лес, слышу - Мишаня начал стартер крутить. Потом стихло всё. Не хватило, видимо, бензина. Ничего, трактором подтянут. Я подальше отошел, за деревце, и стал нужду справлять. Думал еще, что скорость внешних это здорово, конечно, но вот против нашей буханки столетней, куда внешние на своей поедут? Через пять метров застрянут. Так вот. Стоял я и в один миг вдруг понял, что тихо стало. Раз - и не слышу ничего. Слышу только как струя по листьям бьёт, да капли отдельные в сапог отлетают - тук, тук, тук… А потом хлоп - закрылась дверь автомобильная. Звук приятный был, значит не наша. Мне это показалось очень странным - мы же перешли!.. Откуда здесь посторонние?! Я штаны застегнул и быстро, в пару секунд уже был в кустах у самого края дороги. Смотрю - никого нет.

Вот тогда-то и начались странности. Сейчас уже не особо важно куда делись все наши, да и даже если они меня кинули - толку мне от этого знания теперь? Ни отомстить им, ни осудить их судом Ордена я не смогу. Всё это бессмысленно теперь, когда этот стоит передо мной, занеся топор. Всё никак не ударит. Долго уже смотрит просто так. Или это жизнь так быстро проносится, что я течения времени не ощущаю?.. Много раз я такое в жизни замечал. Много раз видел как время исчезает, как перестаёшь воспринимать его. Было как-то, что пулю хапнул на задании. Умирал уже лежал. Думал, что всё. Тогда тоже целая вечность прошла, а Серёга, который мне третий раствор влил, говорил, что секунд пять всего. Пять секунд! Какие же пять секунд могут уместиться в вечность? Что вообще способно туда уместиться? Не может ли быть так, что время-то и существовать перестает, когда жизнь человеческая обрывается. Симеон наш говорит, что всё обманчиво и истина лишь в откровении, которое Ахнаир дарует с благословением. Может он и прав по итогу, конечно. Не зря ж он проповедует. Дурака туда не пустят, в храм наш. В общем, наши все исчезли. Всё, что я увидел, когда на дорогу вернулся, это оборвавшиеся следы колёс. Я понял тогда, что бензина в канистре хватило, чтоб завестись и с места тронуться, но я этого уже не услышал. Рацию бы сейчас, да оставил в кабине.

В общем, сидел я в кустах, слушал песенки лесные. Если наших в Соболево перекинуло, то я мог отойти слишком далеко и обратно, во внешку попасть. Так я тогда думал. А пока думал, не заметил как за поворотом те два мента нарисовались, которые в экипаже за нами ехали. Да и два ли? В общем, подошли они прям к тому месту, напротив которого я за кустами сидел, и стали по рации пытаться на связь выйти. Всё тихо как-то, исподтишка. Я за оружием полез: думаю, хлопну их пока они клювами щелкают, и дело с концом. А дальше либо на их колёсах в Соболево, либо пешком просто дойду. И только я за стволом полез, как этот вот, с топором, меня по плечу хлопнул, мимо проходя. В моменте я чуть в штаны не обгадился, я же вообще его не слышал, ни шагу, ни шороху - как же так?! Призрак он или живой? Должен же как-то шуметь. Ну теперь-то я знаю, кто он, а тогда ещё не знал, тогда меня его появление так ошарашило, что я и слов-то не нашёл подходящих. А пока я глотал пыль, хапая ртом воздух, этот вышел на дорогу к ментам с поднятыми руками и предложил им свою помощь. Я только тогда увидел, что менты перепуганные были. Их разговор я плохо расслышал, но речь шла о том, что у них машина исчезла. Сама по себе, вот так вот, по щелчку пальца. На рацию показывали. Конечно, тут она уже не ловит. Говорили долго, минут пять. Менты всё сомневались, а этот, с топором, плечами всё жал, да указывал вперед и назад. Видимо предлагал вывести. А потом, ни с того, ни с сего, на кусты показал. На те самые, через которые я за ними наблюдал. Я глаза зажмурил, сглотнул и думаю: вот и всё. Всё. А этот машет мне, машет, к ним зовёт. Менты за оружие. Один просто руку на рукоять положил, другой полностью достал, взвел курок, направил в мою сторону. Думать времени не было - я свой ствол под камушек пихнул и встал с поднятыми руками. До встречи на том свете.

Тот, который со стволом, подозвал меня. Шмонали долго. Меня, потом этого тоже. Видимо, на всякий случай. Сразу не пристрелили как благословенного у озера, и на том спасибо. Только вот… Странная у нас цепочка вышла. Лесник был как бы под прицелом у ментов. То, что его не упаковали сразу, чистая случайность. Повезло, что этих тоже затянуло. Только вот куда затянуло? Туда или сюда? Я же был в заложниках у всех, ведь стоило бы только леснику сказать, что я из того экипажа, членов которого эти менты преследовали, меня бы тут и хлопнули. Отправили бы меня на встречу с Единым. Вряд ли у них другие законы, у этих внешних. У нас сразу отрабатывают, значит и у них так же. Право сильнейшего везде работает одинаково, так Симеон сказал однажды на проповеди, когда мы целый экипаж потеряли там, по ту сторону. Помню, что он говорил, мол, не нужно думать, что они сбежали, разглядев на вылазках во внешке лучший для своей жизни мир. Там право сильного сжимает глотку настолько же сильнее, чем у нас, насколько внешний мир крупнее, чем наше Соболево. Вот они, менты эти, и пользовались этим правом. Шли по порядку - лесник впереди, я за ним, эти двое сзади. Всё время бубнили там, переговаривались между собой, да рацию крутили. Видно было, что умеют только с налаженной обращаться. Радио ласку любит, терпение, а эти…

Шли мы долго. Полчаса точно. Внешние под конец начали отставать. Усталость их тормозила, а может страх - я не знаю, но когда я оглядывался проверить, не отстали ли они совсем, лица их выражали то отчаяние, то безысходность. Они постоянно спрашивали о том, долги ли нам осталось идти и сколько до вечера времени осталось. Меня это смешило - у них не закат ориентир, а “вечер”. Вечер ведь не обязательно тёмный, он может быть и солнечный. А вот закат… В таком лесу после заката этим двоим не выжить. Места у нас дикие. От волков отобьются, патронов хватит, но что они будут делать если медведь на них выйдет? Конец им сразу. Уставшие они и десяти метров не пробегут. Задерет и всё.

Когда один из них решил остановиться, тот, у которого уже край пуза из-под рубахи выбился, чтобы чуточку постонать и пожаловаться на службу, лесник решил его подбодрить. Есть, говорит, по лесу тропа. Дальше дорога извилистая, всё время южнее уходит, болото старое огибает, и только потом к деревне выходит. Если сейчас, говорит свернем, болото с северной части обойдем и на окраину выйдем. Предложение их не устроило. Началось бурное обсуждение, быстро переросшее в спор. Пока они спорили, я взвешивал шансы на побег. Дорога и вперёд и назад была прямая. Устал я конечно меньше, чем эти два борова, но всё же отдых мне бы не помешал. Лес справа и слева густой, пока буду сквозь кусты скакать, прострелят затылок и прощай жена, увидимся на том свете. Шансы на побег казались ничтожными, поэтому я решил просто подождать и посмотреть, что же будет дальше.

А дальше было вынужденное согласие - они, внешние, дали добро на то, чтобы этот вёл их по лесу. Он их убедил, что солнце вот-вот начнёт садиться, что пока еще светит, надо успевать, что точно до заката успеем к деревне, и там-то всё есть - и телефон, и ночлег, и девушки крестьянские. Чистые, говорит, как колодезная слеза. Меня эта метафора насмешила. Ох и шутник же ты, лесник, ох и шутник - про колодезные слёзы Соболево шутить. Я пошёл за ними в этот раз. Внешним особо уже и дела не было кто и в каком порядке идет. Так сильно они устали, что стонали без умолку и всё время спрашивали, когда же им удастся отдохнуть и сколько берут эти колодезные слёзы за ночь. Лесник убедительно кивал, отвечая, что совсем чуть-чуть осталось. Вот-вот и выйдем. Мне вспомнилась история о том, как этот лесник, ещё служа у нас в Ордене, сопровождал пеший отряд через лес. Мы тогда из внешки принимали обращенных из одной общины. Подозрение было на ересь, Виктор их пригласил в Соболево. Те согласились. Зашли пешими, не на транспорте. Встречал их этот вот, да и пара его верных псов. Потом долго слушок гулял… Хотя, вот так подумать, живым в Соболево только он и вернулся. Откуда слушок-то? В общем, как потом я читал в рапорте, внешние братья наши и сестры любезные начали его вербовать в свою секту. Позиция их ответвления была следующая, как мне помнится: если Ахнаир стремится восполнить опыт Абсолюта через Опустошение, то, мол, зачем ждать, если можно просто устраивать массовые жертвоприношения, провоцировать людей на самоубийства в заброшенных местах или природных зонах, ну и далее по списку. Как бы это удивительно не звучало, лесник их позицию принял всецело: он достал топор и на месте перебил всю делегацию. Потом тела их по лесу растащил и оставил там, где в итоге их не нашли. Только на один труп удалось выйти. Его потом за это на время отстранили, но скоро вернули обратно. За такие вот решения он и стал, мать его, своего рода героем в наших местах. А теперь… Теперь что? Скитается по лесу в кармане этом… Стоп! Вот оно! Как же я сразу не догадался?! Я попал в карман между Соболево и внешкой! Вот как всё это получилось! Поздно же я догадался, ох и поздно. Чего ж до меня сразу не дошло?.. Я бы пулей следом полетел… Теперь уже поздно. Этот ногу вперёд выставил, рубить собрался. Интересно, с первого удара помру или терпеть придётся? Не хотелось бы.

По лесу шли не долго. Кто-то из ментов в одно мгновение как-то так охнул нехорошо, что мне сразу тревожно стало. Я задумчивый шел - все думал как же мне дальше быть. Лесник-то мне не друг, внешние тоже. По-хорошему, чтобы в озеро не окунули, всех троих мне надо убить. До ствола далеко. Да и нашёл бы я его? Потемнело уже. И потом, как я буду с лесником драться? Он лес знает как свои пять пальцев, а я что? Быстрее заблужусь и сам здесь сдохну. Он мне нужнее, чем я ему. С этими мыслями я и наткнулся на мрачную картину: лесник стоял у края ямы, которую я сперва не увидел, она сразу за корнями огромного дерева была, и мне показалось, что этого, с топором, переклинило чего-то и теперь он стоял, как вкопанный, и в землю смотрел. А потом я ближе подошел и увидел, сразу понял всё. Понял, что я следующий, потому что с предыдущими двумя он уже справился: они развалились в яме с неуклюже заломанными конечностями. Я видел такое в детстве, когда лягушек камнем прибивал на берегу озера. Они к прыжку готовились, в позу вставали, а я их камнем - шмяк - и они кто как успел, так на земле и отпечатывались. Вот и эти лягушата допрыгались. Долго же лесник старался, я даже его упорству позавидовал. Хотя, если так теперь посудить спокойно, то чем ему ещё заниматься? Точи себе колья на здоровье, копай ямы. Наши сами в них попадут, а если и не наши, то дичь какая крупная. В такой яме и медведь коньки отбросит на раз-два. Хотя, конечно, я никогда не понимал тех, кто медвежатину любит. Так себе на вкус, но о вкусах не спорят. Хотя, Симеон наш говорил как-то раз мне за трапезой, что только о них споры и ведутся. Вся эта суета, как с теми же еретиками - вкусовщина. Разные предпочтения уводят людей в том числе на войну - чем не вкусовщина? Вот и людей в звериные ямы сбрасывать даже мне не очень, хоть они и из внешки, а этому, кажется, понравилось. Улыбка у него была до ушей. Я гадал, пытаясь понять, чему конкретно он радуется - тому, что от внешних избавился, или тому, что дальше будет? Или, может, учение секты ему действительно по душе пришлось, и он радовался, что теперь два тела сольются с единым, продолжая жить свою жизнь в других формах, а опыт отойдет абсолюту? Такая вот смерть в лесу - это и был тот самый повод для мимолетной радости лесника?

Вот так стоял он и я стоял рядышком. Почему я не убежал? Я и сам не знаю. То есть, знаю - побоялся умереть раньше времени. Кто знает, может тут эти ямы каждые метров пятьдесят у него? Капканы, ловушки - чего ещё от него ждать мне было? Он же сумасшедший! Точно не нормальный! Это всё ересь его, тёмная водичка в голове у него плещется, плещется, всё никак через край не выльется. Потому и стоял, ждал своей судьбы или шанса на побег. Я стоял и ждал даже тогда, когда он привязывал веревку к дереву, чтобы спуститься. Стоял как вкопанный, когда он оружие наружу выбрасывал, рации, одежду, все вещи в целом. Я вспоминал детали того рапорта, записанные с его слов: “сначала тем, у кого точно было при себе огнестрельное, пробил головы топором от черепа до плечей, бил быстро, чтобы опомниться не успели”, и они заставляли меня стоять у этой ямы так же, как стоит запуганный безнаказанным насилием со стороны хозяина раб. Как-то так вышло, что в момент смерти внешних мой страх разросся и связал меня по рукам и ногам. Раньше были они и он, и я с ними. А теперь только я и он. Он, который радуется упавшим в яму как ребёнок. Радуется как ребёнок тому, что деревянные колья пробили им рёбра, выдавили наружу внутренности, выломали кости так, что они вырвались сквозь кожу наружу. Тому, что был похудее, кол вошёл прямо в рот, пробив щеку, и вышел через затылок. Шея поломалась, завернулась. Теперь этот внешний смотрел выпученными глазами в небо, а туловище его повисло животом вниз. Постепенно мокло у внешних нижнее белье - посмертное опорожнение началось. Я понял, что сейчас начнется жуткая вонь и подался назад, но лесник меня остановил. Он хотел, чтобы я разделил с ним его радость. Я, конечно, тоже не был наивным мальчишкой, тоже убивать приходилось. Еще утром я стрелял в толпу людей, разряжая обойму. И что? Пуля пулей, Макаров не выворачивает головы, не вскрывает брюхо. Всё легко и эстетично, как будто бы понарошку. Не по-настоящему. Да и, как бы так сказать, я там не один был. Не так стыдно, что ли, не так совестно, когда с кем-то вместе. Там мы были вместе, там со мной был Старший, был этот демон, были наши ребята, а теперь я один на один с этим чудовищем. Да, тогда он казался мне именно чудовищем, одним своим присутствием утверждающим свое право, безоговорочное право на насилие над теми, кто был слабее. В этом лесу все были слабее, и самым слабейшим из всех мне казался я сам. И мучил меня вопрос: радуясь вместе с чудовищем, пусть и по принуждению, пусть и против воли, по необходимости, но радуясь вместе с ним, стал ли и я от этого чудовищем? И был ли я вообще человеком до того как это случилось?

Ведь я тоже убивал, пусть и не так мерзко, не так грязно. Но убивал же? Убивал. Я тоже чудовище? Что, выходит, человеком я только притворялся? Как бы делал свои дела какие-то, женился, детей растил, огород пахал, на человеческом языке говорил, но всё это только притворство из-за того, что я убивал на службе? Если так, то я действительно чудовище, но чудовище такое, не сильно важное в иерархии чудовищ. Важнее этого, с топором, я пока никого не видел. Если и есть кто-то выше него на этих ступенях, то я бы и не хотел с ним видеться никогда - пусть такие как он с ними видятся, ему это нужнее. Ему это важно! Так бы он точно ощутил то, что сейчас ощущаю я, когда он приводит в движение свой топор. Пока лежу тут и мочусь под себя от страха, пока лезвие его несется к моему черепу, который точно не выдержит этот удар! Точно расколется, точно наступит вместе с тем кромешная темнота. Не хочу! Не хочу! Я зажмуриваю глаза, чтобы не видеть, и весь напрягаюсь, как будто напряжение это защитит меня, даст мне шанс сдюжить удар, и картинки в моей голове, картинки перед глазами разгоняются, ускоряют свой ход и я снова вижу эту яму, у которой он, насмотревшись на трупы, стал со мной говорить.

Он спросил, хочу ли я жить. Лукаво спросил. Я не спешил с ответом, взвешивал каждое слово, пока в итоге не ответил простым “я не знаю”. Кажется, он не был удивлён. Кажется, он как будто бы довольно улыбался, но доволен он был не мной, а собой. По-крайней мере мне так показалось, мне показалось, что он нарочно делал всё это, чтобы в итоге спросить у меня, хочу ли я жить, и получить этот неопределённый ответ. Тогда он спросил “почему?”. Я снова не спешил. Я запутался, я не мог понять, что ответить ему, как ответить ему так, чтобы он меня не убил, но одновременно с тем, чтобы думать о том, как мне ему, этому чудовищу, угодить, чтобы он меня не убил, я думал и о том, что угодить ему не получится. Я думал, что такому религиозному фанатику, такому еретику как он нужно только одно: он хочет, чтобы накопившееся у себя внутри отчаяние я вылил наружу, чтобы вскрыл образовавшийся нарыв и выпустил наружу всё, что его наполняло. И я вскрыл. Я сказал ему, что понял теперь, что я тоже чудовище, что жизнь моя прежняя была не жизнь, а только одно притворство, только маска жизни, ее как будто бы искусственное копирование - неуклюжее и несуразное, даже противоестественное. Что я не жил путём жизни, а шёл путём смерти, как будто бы на время сворачивая с него туда, где смогу забыться, отвлечься от мыслей о своей чудовищности. Да и не было мыслей у меня никаких, настолько слепой я был и тупой! Я видел, видел, что делаю, но вопросов не было у меня! Крича ему это, выплевывая слюни и вытирая сопли, я рыдал как маленький ребёнок. Я упал перед ним на колени и хватал руками мох, испытывая муку такую, будто кто-то каленым железом прижигает мне рану, предварительно вычистив ее тупым, кривым, зубчатым лезвием. Тогда он сказал, что выведет меня. Услышав это, я поднялся, не вставая с колен, и зарыдал еще громче. От радости зарыдал - настолько велико было мое нервное напряжение в тот момент.

А потом он сказал, что погонит меня по лесу в сторону Соболево как дичь.

Если я сумею от него убежать через лес, я буду жить.

А если нет… Да какая разница, что было бы, если бы я не убежал? Моя собственная уверенность в том, что сегодня я непременно умру, сотворила в сердце моём какой-то печальный, мрачный азарт: мне стало интересно, смогу ли я? Смогу ли я дерзнуть против этого чудовища?! Уж если выпала мне роль дичи, которую гонит охотник, то почему бы мне и не выполнить хотя бы ее с достоинством таким, за которое потом не стыдно будет? Даже не взирая на страх, который только животным я назвать и мог, я решил твёрдо, что попытаю счастье!

Я побежал. Сначала спотыкался о корни, ветки, камни, но очень скоро наловчился перепрыгивать их. Этот дышал мне в спину. Я ничего не слышал кроме его дыхания, кроме шагов его быстрых. Он как будто легкой рысью за мной мчался, пока я неуклюже скакал через ямы и камни, пытаясь не свалиться. Замедлялся шаг мой и из-за мерещащихся повсюду капканов и ловушек. Горло горело от стылого вечернего лесного воздуха, от жажды пересохло во рту всё до самых кишок. От страха даже сердце, казалось, не торопилось биться. Хотя, в таком темпе, наверное, колотило как отбойный молоток, но я не помню его стука. Помню только мерное дыхание этого чудовища, помню только легкий, размеренный шаг его. Бежал ли он вообще? Или просто шёл за мной, непоколебимо верующий в то, что по одной его воле я не смогу сбежать? Или же удовольствием было для него просто отпустить меня назад, домой, с этой дырой в моей душе? Заставить меня теперь сомневаться во всём том, что я считал истиной в своей жизни - этого он хотел? Сейчас уже я и не узнаю. Не успею спросить. Слишком близко топор его, и одно только воспоминание осталось у меня в голове. Воспоминание о том, как я споткнулся, покатился кубарем, но тут же встал. Ощущение приближающейся смерти спровоцировало во мне прилив сил, я как следует оттолкнулся и рванул вперёд, чтобы на третий шаг угодить в капкан. Железные зубья впились в мою плоть так неожиданно, что поначалу я и не почувствовал ничего, кроме тяжести, из-за которой шагать стало невыносимо тяжело. Боль пришла тогда, когда я ещё один шаг сделал и капкан, прибитый к земле, дернул меня назад, как дёргают назад взбесившуюся собаку, чтобы ей в шею впился строгий ошейник. Что уж говорить о том, что я ощутил тогда? Опустошение. Нет, не то, к которому идет наш Орден. Внутреннее опустошение. Мой шанс на побег был упущен. Лесник настиг меня через секунду. Всё это время он держался так близко, что ему хватило какого-то мгновения, чтобы нагнать меня!.. Но он не убил меня. Он отвязал цепь и приказал мне встать, чтобы продолжить путь. И я послушно выполнил его каприз.

Я вскочил на ноги и стал изо всех сил стараться бежать, безуспешно игнорируя боль. Зубья капкана ходили туда-сюда, всё сильнее разбивая мою кость и разрывая кожу с мышцами в лоскуты. Цель, волочащаяся за мной, зацепилась за корень и снова дернула меня, но в этот раз капкан слетел с ноги, обдирая ее до кости. Я повалился на землю, скатился с пригорка, и вот я здесь. Крика собственного не слышал, в голове стучало от напряжения так, будто по лесу шел артобстрел. Ничего не было слышно кроме ровных шагов Его. Он, нет, Судьба моя шла за мной следом, пока я вопил от боли и отчаяния так, что в конце концов челюсть мою заклинило. Боль жгла мою ногу огнём, я ощущал себя сжигаемым на костре еретиком. Но в чем была моя ересь?! Конечно же в том, что я обманывал себя всю свою жизнь, считая, что я живу. На самом же деле я просто смертил. Не жил, а смертил. Судьба моя обошла пригорок не торопясь. Медленно и вальяжно, с непоколебимым чувством уверенности и внутреннего достоинства, возвышающегося над моей животной ничтожностью, она приблизилась ко мне. Я замолчал - кричать уже не видел смысла. Вот и замкнулся круг. Завершился цикл. Я вспомнил всё, что было нужно, чтобы перед смертью своей понять, чего хотел от меня лесник, понять, чего он добивался своими действиями. Он хотел вытащить из глубины моей заживо похороненного человека. Человека достать, а чудовище в его могилу, под землю закопать! Он хотел этого именно добиться! Через страдание мое, через преодоление всей этой боли, всего этого ужаса, он хотел разбудить меня! Разбудить, чтобы в момент судьбоносной моей кары его руками я понимал за что эта кара настигла меня. И я понял. Я проснулся! Я, пробужденный, полюбил его за эти муки, за боль эту и страдание это! В последний миг я решил открыть глаза, чтобы увидеть Судьбу свою своими же глазами! Чтобы когда сердце моё остановится, глаза мои в посмертии уже глядели уходящему ему вслед.

Я раскрыл свои глаза так широко, как мог, и мне всё равно стало - выражают они восхищение или ужас, я открыл их и зрение мое запечатлело удивительный миг, разбивший моё сердце: едва лезвие приблизилось к темени моему, как вечерним туманом сдуло лесника. Он исчез как исчезает наваждение, оставив меня с моей пустотой, с моей дырой, с моей… новой верой.

Я уверовал в то, что он был прав насчет меня. Правота его, такая возвышенная и нечеловеческая как будто, позволила мне увидеть в нём теперь не чудовище, а святого. Радость его была детской не из-за злобы внутренней, а из-за святости его. Он не протягивал мне руку помощи, он толкнул меня на путь страданий, чтобы сам я в нутро своё засунул руки свои, да поглубже, и дремавшего внутри Человека достал наружу, откопав его из грязи, из невежества и смерти. Теперь жить я буду, а не смертить! Теперь я знаю как, теперь я переродился, я снова ребенок теперь. Да, точно! Только в детстве я чувствовал себя так, как теперь чувствую. Я точно знаю как и что делается правильно, и буду делать именно так! Именно так, как он меня научил.

Сегодня же, если только доберусь я до Соболево, до больницы, сниму с себя этот проклятый, чудовищный мундир, и буду жить, а не умирать! Теперь-то у меня есть душа. Теперь-то я точно знаю, что буду прав в своих мыслях и делах. Как только поставят меня на ноги я пойду и швырну эту правду в лицо Симеону. Прямо на проповеди суну ему под нос ее и вся паства первый раз в жизни увидит, что такое правда! Первый раз в жизни увидят они не чудовище, не мертвеца живого во мне и друг в друге, а человека. Человека увидят они и им тоже захочется стать человеками, захочется нести правду. И понесут! Я ведь понёс, и они понесут. Станут почитать меня они, станут возносить меня они, а я буду отрицать их любовь и говорить им, что вся любовь моя - это Его любовь. Возносить вам, скажу я, не меня нужно. Возносить вам нужно того, кого вы считаете предателем. Того, кто вынужден от вас прятаться в лесу, не в силах вам показать правду.

Вы, скажу я им, истинного Бога выгнали в лес, чтобы бродил он там в одиночестве и вместо вас делал свои дела. И вы должны вернуться туда, чтобы принять от него правду.