Сожженные мосты

В квартире дочери Ирина сидела в темноте. Единственным источником света был экран смартфона, зажатого в ее ладони. Синеватое, мертвенное свечение выхватывало из полумрака лицо — бледное, застывшее, похожее на гипсовую маску.

Она перечитывала. Снова и снова, хотя смысл дошел до нее с первой секунды. Деньги, время, адреса. Сухие, деловые согласования того, что не должно иметь цены. Слова, обозначающие тело как товар, вбивались в сознание болью. В висках стучало, но сердце, казалось, остановилось совсем.

Щелкнул замок. Скрипнула входная дверь, впуская в душную квартиру запах морозной улицы и дорогих духов.

Дочь вошла легко, сбрасывая пальто, — красивая, яркая. Двадцать два года. Макияж, безупречный и плотный, казался Ирине боевой раскраской. Или броней.

— Мам, ты чего в темноте? — голос ее прозвучал устало, но с привычными домашними нотками.

Ирина медленно подняла голову. Глаза ее, сухие и воспаленные, смотрели сквозь дочь.

— Аня... — шепот сорвался с губ, царапая горло. — Что это?

Она развернула экран к дочери. Телефон в ее руке дрожал, как пойманная птица.

Анна замерла. Рука, потянувшаяся к выключателю, повисла в воздухе. Краска мгновенно схлынула с ее лица, обнажая под слоем тонального крема смертельную бледность. Тишина в комнате стала давящей.

— Отдай, — сказала Анна. Голос изменился мгновенно — стал металлическим, лязгающим. — Это не твое дело. Не смей рыться в моем телефоне.

Ирина поднялась. Резко, рывком. Телефон выскользнул из пальцев, глухо ударившись о ламинат, но ни одна из них не посмотрела вниз.

— Не мое дело? — эхом повторила мать. Крик рвался наружу, но она сдержала его, и от этого слова прозвучали еще страшнее. — Моя дочь торгует собой, а это — не мое дело?

Она шагнула вперед. Анна инстинктивно отступила, упершись спиной в дверной косяк. Теперь они стояли вплотную. Ирина видела каждую пору на лице, которое помнила, видела знакомый изгиб губ, теперь искривленных в злой ухмылке.

— Я всё прочла, — Ирина, задыхаясь, всхлипнула. — Ценники... Услуги... Господи, Аня, как ты можешь? Как ты живешь с этим?

Анна выпрямилась. В ее взгляде вспыхнул затянувшийся подростковый бунт, только теперь он был приправлен цинизмом взрослой женщины, знающей изнанку жизни.

— Нормально живу, — бросила она холодно. — Лучше, чем ты. Я взрослая. Это мой выбор.

— Выбор?! — Ирина схватила ее за плечи. Пальцы впились в ткань блузки. — Ты называешь это выбором? Ты уничтожаешь себя! Втаптываешь в грязь всё, что я в тебя вложила! Я же... я мечтала...

Слезы наконец прорвались — горячие, злые.

— Врач, юрист, учитель... Человек! А ты...

Анна с силой отбросила руки матери.

— Без связей, а бы все равно прилично не устроилась, я так же бы, как и ты, получала копейки! — её голос перекрыл рыдания. — Хватит меня лепить! Ты хотела, чтобы я стала твоей копией? Чтобы гнила в этих Ебенях, считала копейки от зарплаты до зарплаты, как ты? Посмотри на себя! Во что ты превратилась к сорока годам? В загнанную лошадь?

Она наступала, чеканя слова:

— Я хочу жить, мама. Сейчас, а не в «светлом будущем». Хочу одеваться, путешествовать, есть нормальную еду. Я устала от нищеты. Устала от твоей «честной бедности».

Ирина отшатнулась, словно получив пощечину. Рука сама легла на грудь, туда, где невыносимо пекло.

— Деньги... — прохрипела она. — Ты променяла себя на бумажки? Ты думаешь, те, кто тебя покупает, считают тебя за человека? Для них ты вещь. Одноразовая посуда. Попользуются и выбросят.

Анна рассмеялась. Смех был ломким.

— А мой драгоценный папаша, тебя уважал? — выкрикнула она. — Когда пил? Когда бил нас? Где была твоя честь тогда? Где была твоя гордость?

Удар был точным. Ирина пошатнулась, нащупывая рукой спинку дивана, чтобы не упасть. Лицо ее исказилось от боли, старой, так и не зажившей.

— Замолчи... — прошептала она. — Не смей. Я терпела ради тебя. Ради того, чтобы у тебя был шанс. Образование.

Она сползла на пол, ноги больше не держали.

— Я работала на износ. Отказывала себе в куске хлеба. Чтобы ты поступила в университет... А ты бросила всё ради этого?

Анна отвернулась к окну. Плечи её дрогнули, но она тут же взяла себя в руки.

— Университет... Кредиты... Долги... Ты думала, на что я живу? На твои подачки? — она говорила глухо, глядя в темноту двора. — Я просто хотела вырваться. Любой ценой.

Ирина медленно поднялась с колен. В ее движениях появилась странная, пугающая тяжесть. Словно за эти минуты она постарела на десяток лет.

— Ты не от бедности устала, — сказала она, и каждое слово падало, как камень в воду. — Ты устала быть человеком. Те, кто охотятся в ночи...нелюди.

Она подошла ближе, но не коснулась дочери. Между ними теперь пролегла пропасть.

— Ты продала не тело. Ты продала душу. Свое право на будущее.

— Какое будущее?! — взорвалась Анна, оборачиваясь. — Быть серой мышью, как ты? Биться рыбой об лед и подохнуть в нищете?

Ирина посмотрела на нее с горькой, страшной жалостью.

— Лучше быть серой мышью с чистой совестью, чем позолоченной игрушкой в чужих руках. Ты не спасла себя, Аня. Ты себя приговорила.

— Уходи, — Анна закрыла лицо руками. — Просто уйди. Я не хочу тебя видеть.

Ирина выпрямилась. В ней вдруг проступило ледяное достоинство — достоинство человека, который потерял всё и теперь ничего не боится.

— Я уже ушла, — сказала она. — Той матери, которую ты знала, больше нет. Ты убила ее сегодня.

Она кивнула на дочь — жест был отстраненным, как будто указывала на незнакомку.

— И дочери у меня больше нет. Есть только... чужая.

Анна дернулась к ней, схватила за рукав.

— Мам... прости...

Ирина решительно высвободила руку.

— Нет.

Она пошла к выходу. У порога остановилась, не оборачиваясь.

— Знаешь, что самое страшное? Я не боюсь за тебя сейчас. Я боюсь за ту, кем ты станешь через десять лет. Пустая. Разбитая. Никому не нужная.

— Я никогда не стану такой, как ты! — крикнула Анна ей в спину, и в голосе звенели слезы.

— Ты уже стала хуже.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал громче выстрела.

Анна осталась одна посреди комнаты. Она медленно опустилась на пол, обхватив колени. Телефон валялся рядом, черный экран отражал потолок.

— Мама... — прошептала она в пустоту. — Я не хотела...

Но ответом ей было лишь тиканье часов. Мосты догорали.

***

Ирина вышла на улицу. Город жил своей жизнью — шумели машины, горели фонари, тысячи окон светились теплым желтым светом. Ночь была холодной и безразличной.

Она шла, не разбирая дороги. Слез не было. Внутри выжженной пустыней звенела тишина. Она чувствовала себя невидимой.

А там, в квартире, на полу сидела красивая девушка, глядя в одну точку. Экран телефона снова вспыхнул, высвечивая новое сообщение, новый заказ. Она потянулась к нему, —Да...Скиньте адрес.