Сокровище

Кольцо это Леший нашёл у брошенного туристами остывшего кострища, среди мусора. Солнечный зайчик скользнул по разбитой пивной бутылке и уткнулся в камень, тёплый, медовый, словно выплавленный из июньского света. Тонкая золотая оправа кольца красиво обрамляла гладкий овальный самоцвет, довольно крупный, но не громоздкий.

Поднял Леший находку, на ладонь положил, стал рассматривать. А в камне, гляди-ка, — пчела! Маленькая, застывшая, будто вот только что летела, да в густом меду завязла: прозрачные крылышки замерли, мохнатые лапки скрючились, глазки остекленели. Диковина! Таких камней он отродясь не видывал!

Принёс в избушку, на полку дубовую положил, рядом с любимой чашкой. Ждёт Митяя, геолога. Тот каждое утро тут, у озера, земные недра щупает, потом в гости ходит. «Пусть полюбуется!» — думает Леший. Сам же всё на полочку посматривает. А там чудо: луч пробьётся сквозь игольчатую тень еловой лапы, заглянет в оконце, на камень упадёт — и вот уж не камень перед Лешим, а чистая душистая капля, что с восковых сот тянется… Так и кажется: поднеси колечко к лицу — и почуешь запах мёда. И пчелка в нём — как настоящая! Купается в золотом свете, будто грезит о полёте, о сладкой пыльце.

Пришёл Митяй, вспотевший, загорелый, в запачканных глиной сапогах, с молотком за поясом. Увидел кольцо — аж присвистнул.

— Ба! Балтийский янтарь! С инклюзом! Сукцинит! — поскрёб диковинку чёрным от земли ногтем. — Видишь, братец, насекомое? Это, считай, доисторическая муха. Сорок, а то и все пятьдесят миллионов лет этому камешку! Ценность неимоверная. Сокровище!

— Как — муха? — Леший нахмурился. — Это ж пчела…

— Ну, пусть пчела, представитель отряда перепончатокрылых, — миролюбиво закивал Митяй. — Главное — факт сохранности. Каждый волосок, каждое крылышко! Смола её запечатала, законсервировала, стала могилой этой пчелы, а нам вот — драгоценность…

От слова «могила» пахнуло холодом. Исчезло очарование. Волшебный камень оказался всего лишь смоляной усыпальницей для доисторического насекомого. Леший молча взял кольцо и вывел геолога из избушки в живой гудящий полдень.

— Гляди, — тихо сказал он и махнул рукой на ближнюю полянку.

Над ульями-пнями под солнцем, что щедро согревало всё вокруг, кипела, бурлила, звенела жизнь. Тысячи пчёл — золотых, стремительных, пьяных от света и ароматов — кружились над разнотравьем. Их гул был музыкой, полёт — танцем. Каждая несла в свой улей будущее изобилие и радость.

— Вот она, драгоценность-то, — прошептал Леший. Глаза его, мудрые и добрые, ласково следили за этой весёлой суетой.

Он разжал ладонь, протянул кольцо Митяю.

— На вот, бери. Тебе для науки, а ей… — он кивнул на пчелу, погребённую в янтаре, — всё равно уж. Она своё отгудела.

Геолог, благодаря и бормоча что-то про уникальность камня, спрятал диковинку в рюкзак. Ушёл счастливый. А Леший долго ещё сидел на крыльце, слушал дружное жужжание пчёл и щебет птиц, вдыхал запахи цветов и хвои. Потом почесал затылок и улыбнулся:

— Сокровище… Эх вы, люди… Чудаки!