Сокрытое

– Он хочет сделать снегоход из мотоблока, – объявила Кана, обматывая шею шарфом, – чтобы катать мелкопёрых. Представьте, сколько визга будет!.. А сзади можно прицепить верёвку – и вжжжик следом на доске. На такой, на загнутой, ну, типа скейта Хёко. Только тссс, ни слова малышне. Это должен быть сюрприз.

– Ездить по снегу? – недоверчиво переспросила Ракка – Колёса же увязнут…

– Моей системы – никогда! Широченные, вот! – Кана руками будто обхватила ствол толстого дерева. – Что бы он без меня делал…

– Спокойно строил бы ангар для кокона, – заметила Хикари. – То-то смотрю – застопорилось это дело.

Ракке в затеи лётчика не верилось, так она и сказала:

– Нельзя приманить кокон. По-моему, Кабэ шутил, когда говорил про питомник. У него выйдет сушильня для яблок и груш, вот увидите.

– Ну, кое в чём он уже преуспел. – Кана закинула на плечо ремень сумки; звякнули инструменты. – Флигелёк в Пристенке фабричные так облюбовали, что…

– Ты уже рассказывала, – напомнила Хикари.

– Не, в самом деле! Если комната – гостевая, нет у них права забивать кровати за собой, а меня… И после этого мне говорят с невинным видом: «И чего вы сторонитесь нас, ведь нет уже причины жить в раздоре».

Ракка лишь вздохнула. Собственная их гостевая после ухода Рэки и Нэму стала тем, чем и должна быть по меблировке и размерам – местом общего сбора, праздничных трапез и игр мелкоты. Неловко было Ракке одной занимать такой просторный апартамент, почти зал – вот и перебралась в комнату поменьше, поуютней. А фабричных некому учить вежливости, они всегда какие-то с нахрапом. Вместо того чтобы потесниться, поделиться местом с Каной, раз уж сошлись в Пристенке три девчонки – посоветовали ей лезть на чердак, спать на сенном тюфяке. Кана уже неделю бурчала, как закипающий чайник на тихом огне, а время от времени прямо кипятком плевалась.

– Рэки бы их живо шуганула, только попробуй они пикнуть. Даже Мидори спуску не дала бы, а уж Аканэ с Тайо и подавно! – отрезав, Кана выметнулась за дверь. Через минуту во дворе застрекотал скутер, а ещё миг спустя звук его, удаляясь, стих за воротами.

– Снегоход… – Хикари сдержалась, чтобы не сказать что-нибудь резкое. – Мне кажется, тот мирный уголок, что строит Кабэ, становится местом для склок. Спасибо хоть ты туда не рвёшься.

– Надо кому-то и печи топить, – пожала плечами и крыльями Ракка. – Сегодня мой черёд. Надеюсь, мелкопёрые не порвут Аки на кусочки, и он хоть до обеда выдержит. Потом сменим его.

Без Нэму и Рэки им стало труднее. Хорошо, молчун Аки втянулся в жизнь Старого Дома и всегда готов был помочь. Но растормошить, согреть его после случившегося с Мичи казалось невозможно. Он вступал в разговор, или слушал, кивая, а в глубине его синих глаз, казалось, засела мысль о ней, взявшей на себя его грех. Того и жди, что однажды сорвётся и побежит к Мичи без оглядки. Считай, держался лишь на чувстве долга, чтобы своих не бросить на растерзание младокрылам.

– Может, и нам Мичи навестить? – спросила Ракка нерешительно, сама слегка страшась такой мысли. В Пристенок и то нелегко добираться зимой, а «отверженные» вообще в такую глушь и дичь забились, что одной не дойти. Или ногу подвернёшь, или провалишься куда-нибудь. После страхов Западного леса и колодца Ракка в душе была против зимних скитаний в одиночку. Разве что по крайней надобности. Но, вроде, Мичи у пасечника живёт в тепле, сыта и делом занята…

– Аки обмолвился, что она против гостей. И тот, кто её принял – тоже нелюдим. Ты… веришь, что Переговорщик вышел из таких? – тише спросила Хикари.

Вместо ответа Ракка коротко кивнула.

Даром, что ли, старый мудрец носит маску? Наверняка привык скрывать лицо в ту пору, когда лишился Полёта. Не мог выносить прямые взгляды, всюду ему чудились укор, презрение и жалость.

…если, конечно, всё это не выдумали Серокрылые, жившие тут раньше.

«Впору нам идти в развалины часовни и звать Рэки с Нэму обратно, – подумала Ракка в тоске. – Почему всё так нескладно? Дел невпроворот, нас мало, на кого нам положиться?»

– Ладно, пойдём по делам, – поднялась Хикари. – Выходной как выходной, зато бабушке с нами полегче. Налажу обед – съезжу в город за булками.

* * *

Отоплением, а также водой и освещением в Доме занималась инженерно мыслящая Кана. По её словам, новее всех была электросеть с резервным генератором в подвале. Затем по старшинству шёл водопровод, а за ним – печи, самые древние.

Раньше каждый корпус имел несколько печей, гревших комнаты через разветвлённые воздуховоды, проложенные в стенах. Должно быть, зимой тут жил истопник, который поддерживал жар в печах. Когда Дом опустел, печи и трубы закрыли; остались только две печки в северном, самом жилом корпусе. Вся система труб была нарисована на стенном щите, там обозначались и заслонки, и заглушки, с примечаниями красным цветом: «Проверяй, плотно ли пригнаны заслонки! Берегись угарного газа!» Перед началом отопительного сезона приходил печной мастер из города, придирчиво осматривал систему в поисках щелей и трещин.

Топили печи брикетами, похожими на бруски тяжёлого рыже-серого хлеба, густо пахнущие осенью, прелыми листьями, сухой травой и семечками. Городской брикетный цех прессовал их из всего горючего, что было лишним в фермерских хозяйствах – соломы, жмыха, шелухи, даже ореховых скорлупок и обрезков сучьев. В ход шли и палая листва, и дроблёный валежник. Завозили в Дом это добро предзимней порой, сгружали в бункера, и достаточно было налечь на рычаг, чтобы порция брикетов по жестяному лотку ссыпалась в короб у печи – оттуда уж изволь их доставать руками. Конечно, в рукавицах.

Те, кто строил печи, были большие умельцы – отлично подогнанные части чугунных механизмов послушно шевелились как живые, стоило взяться за любой рычаг, снабжённый для удобства деревянной рукояткой. Словно предвидели, что управляться с печными дверцами и бункерами придётся девочкам, не отличающимся богатырской силой.

Вообще Ракке нравилось в подвалах у печей. Здесь царила тишина, лишь пламя чуть слышно шипело за дверцей. От печи веяло ровным сухим теплом, сквозь прорези сочился колеблющийся оранжевый свет огня. Только отворачивайся, когда забрасываешь брикеты в самый пыл, а то в лицо дохнёт палящим жаром. Заправила топку, выгребла золу в ведро, сняла рукавицы – можно посидеть на скамейке.

Да, и золе дело найдётся – когда она накопится, приедет фермер забрать её. После таяния снегов этот белёсо-серый пепел пойдёт на удобрение для грядок.

«Он того же цвета, что и наши крылья, – подумала Ракка, заглянув в ведро, где остывала, слабо дымясь, рыхлая пепельная масса. – То, что отмерло, перегорает, а остаётся прах, который вновь взойдёт ростком из земли… и появится кокон. Новый, очищенный от того, что должно сгореть… Но крылья сохранят цвет в память об огне, который мы прошли. Значит… то чёрное, что проступает у грешных, должно быть сожжено?»

Неожиданные мысли настигают там, где ты не ждёшь их.

«Надо записать это, – решила она, пережив миг мгновенного, знобящего холода, будто в тёплый подвал залетел порыв зябкого сквозняка и коснулся души ледяным зимним дыханием. – Все что-нибудь пишут. Даже Переговорщик ведёт летопись о нас!.. А Нэму – целых две книги сделала – сначала «Рождение мира», потом хронику про Курамори, Куу и Рэки… А почему мне не дали сделать запись в хронике? – промелькнула в ней обида. – Ну, пусть я знаю о Рэки и Куу меньше, но я их любила… и сейчас люблю, хоть их с нами нет. Надо попросить у Каны и Хикари – пусть дадут книжку, я впишу своё…»

Повернув голову и распрямив крыло, она с опаской глянула через плечо – что, если от обиды появится чёрное пятнышко?.. Нет, крыло осталось чистым. А другое?..

Пора перебираться ко второй печке, зарядить её тоже. Брикеты горят медленно, жара хватит почти до ужина, тогда и Кана вернётся, сама печками займётся. Лишь бы не засиделась допоздна в Пристенке у Кабэ, иначе придётся ужин второй раз разогревать.

«Очень увлекается она своими железяками. Хлебом не корми, а дай какие-нибудь гайки покрутить. Или… или они все шастают в Пристенок ради Кабэ? Вот уж зря! – сердито подумала Ракка. – Он уже взрослый, их глупости ему ни к чему. Что ему девчонки? Если он кого заметил – одну Нэму, она ему ровня. И то вёл себя чинно, словно боялся обидеть её. Эх, вот бы мне скутер!.. Я бы съездила сейчас и посмотрела, как они там вокруг Кабэ вьются, все три пташки… если фабричные ещё не упорхнули… Вот Мидори – молодчина, держится около Хёко».

Потом она представила, как будет выглядеть сама, явившись в слесарную мастерскую, где Кабэ с Каной бряцают металлом, или к столу, к обеду, прямо в цветник, ловить взгляды Каны и фабричных, молча говорящие: «А ты зачем пришла?» От этого Ракке стало и смешно, и стыдно, даже щёки разгорелись. Ну, это от печного жара, ясно.

«Нет уж, не дождётесь».

Хотя самой понятно было, что неспроста и затея Кабэ, и визиты к нему Серокрылых. Когда-нибудь лётчик высидит своё, и кто-то к нему переберётся. Та же Мичи. Почему нет?

Желания – как коконы. Они растут, растут, а потом – хлоп! и из них возникает что-то новое.

«Моё желание – другое!»

«А какое?» – спросила она себя, налегая на рычаг второго бункера. Створки открылись, порция брикетов с глухим стуком высыпалась в короб.

Забрасывая топливо в зев печи, Ракка попыталась выстроить свои желания. Получилась ерунда.

Первое – хочу быть праведной Серокрылой!

«Так вроде, уже очистилась, да? Или рано радоваться?»

Второе – хочу в Полёт! Что там, дальше? Увижу ли я Куу и Рэки, узнаю ли их?.. И Курамори увидеть хочу!

А третье – хочу остаться здесь, как же я всех оставлю?

И дальше полная неразбериха – хочу узнать своё прошлое, хочу узнать, кем был мой ворон, хочу родителей увидеть, хоть одним глазком…

«Эй, тебе нужна своя книга! Напиши всё это в неё и посмотри, какая каша из желаний получается. Может, так ты лучше поймёшь – чего хотеть. И сходи-ка помоги Аки, он там один со всеми управляется».

* * *

Перед сном, умаявшись с мелкопёрыми, поблагодарив Аки и расспросив Кану о делах в Пристенке, Ракка свалилась в кровать нераздетой.

Кана и Хикари ушли к себе, в восточное крыло. Уже вторую зиму Ракка пыталась представить, как они там обходятся с жаровнями. Эти напольные штуковины, заряженные твёрдым спиртом, греют неплохо, но всё-таки слабее печных труб. Ну, само собою, выручают грелки с кипятком, которые кладут под одеяло.

«Нельзя так спать, – убеждала себя Ракка, заворачиваясь в одеяло. – Надо снять…» – Она сладко зевнула.

Чтобы отогнать мысли о собственной лени, начала вспоминать про свои достижения. Вот, скажем, чертёж всех корпусов с разметкой комнат. Его называют «План Ракки»!

Правда, Кана невысоко оценила её труд. Снизошла до похвалы, но пренебрежительно заметила: «Все помещения Дома я знаю на память, стоило ли напрягаться?»

Едва лишь вспомнила – и от огорчения сон отступил, осталась давящая муть в голове. Это надо переждать, отлежаться в тепле, тогда вновь придёт дрёма.

Чтоб в ожидании сна тёмные думы не копились на душе, Ракка старалась думать только о хорошем. Но вылезать из-под одеяла всё равно не хотелось. Бррр, в комнате так зябко, а тут ещё раздевайся…

«Написать… У меня получится. Я начну с того дня, когда все пришли ко мне, чтобы вручить нимб. Как я мямлила, не могла найти слов, как волосы под нимбом встали дыбом, и как потом резались крылья… И обязательно впишу, насколько я благодарна Рэки за её доброту, какими славными были Куу и Нэму, что случилось с Мичи. Те, кто прибудут в Гли после меня, должны знать о нас – пусть это поможет им понять себя, пережить страх и растерянность… А потом? Надо как-то сделать, чтобы мои записи дошли до новых Серокрылых, которые явятся через пять, десять лет… или через сто лет! Ведь Гли был раньше и будет дальше…»

Мысли накручивались одна на другую, разрастались и согревали сердце Ракки, пока одна новая мысль не заставила её замереть от волнения:

«Неужели я первая так думаю?.. Все Серокрылые переживали что-то, страдали, мучились – и что же, никто после себя не оставил ни знака, ни словечка?.. Не верю! Но как могло случиться, что со времён Курамори не сохранилось каких-нибудь записей?.. Только дневник Рэки – и всё! Может, Союз отыскивает дневники и прячет в Храме?.. Нет же, никто не приходит из Храма, чтобы осмотреть вещи ушедших в Полёт… Или все Серокрылые были так озабочены собой, что не думали ни о прошлом, ни о будущем?.. Ой, ну зачем это я? Теперь от мыслей не избавишься. Привяжутся и будут возвращаться раз за разом…»

Ей представилась некая безымянная Серокрылая – вроде полупрозрачной тени, скользящей по сумрачному коридору Дома. Тень без лица, в длинных одеждах цвета пепла, с боязливо вздрагивающими крыльями за спиной и с нимбом, мерцающим так, как это бывает в последние дни перед Полётом. Она, эта бесплотная тень, неслышно скользила от двери к двери, прижимая что-то к груди и озираясь – где оставить своё сокровище? Здесь? или здесь? Как сделать, чтобы его потом нашли, чтобы оно не истлело в тайнике впустую?..

Видение было столь яркое, что Ракке померещился шелест шагов за дверью. От испуга она порывисто села в кровати и шепнула:

– Кто там?

Тишина. Все в Доме спят.

Ракка набралась храбрости и заговорила сама с собой. Вернее, ей казалось, что она говорит громко и уверенно – на самом деле она едва слышно шептала:

– Ну, вот и хорошо. Никого нет. Хороший случай приготовиться ко сну как следует, да?..

Похоже, Кана решила сэкономить брикеты и заложила на ночь в топки только половину топлива. Под одеялом прелесть как тепло, но стоит сбросить его, кожа мигом покрывается мурашками. А тут ещё изволь снимать платье!.. И пол такой холодный, пальцы на ногах сами собой поджимаются.

Лишь слабое сиянье нимба освещало комнату. Второпях Ракка промахнулась платьем мимо стула – платье свалилось на пол.

«Ладно, я растяпа. Но если я опишу свою жизнь в Гли, я постараюсь, чтобы записки сохранились. Как? Отдам их подругам перед Полётом? Оставлю в своей комнате? Если я не сделала ни того, ни другого, то почему? Значит, я написала такое, что можно доверить лишь способному найти?.. Или способному додуматься до тайника?»

От собственных догадок ей хотелось плакать.

Оказывается, ум дан человеку для того, чтобы вести от загадки к разгадке, и с каждым новым шагом путь всё сложнее!

И это вместо того, чтобы каждый день мирно завтракать-обедать-ужинать, ходить на работу, а потом спать в кроватке!.. Не думать ни о каких воронах, умерших за тебя, ни о смысле жизни, ни о запятнанных грехом крыльях, а просто кушать, дрыхнуть, а в перерывах болтать о повседневных пустяках. Потом крылья сами отвалятся. За ненадобностью. Зачем куда-то лететь? И тут хорошо.

«Если всё это – мои пустые фантазии, то я поищу-поищу и успокоюсь, – решила Ракка, угреваясь под одеялом. – А если не фантазии, то я найду».

Но уже сейчас, на пороге сна, ей было ясно, что не искать она не сможет.

Учил же Переговорщик: «Разберись в себе, тогда освободишься от отягощения грехом».

Отказаться понять что-то важное – это как грех. Даже если на крыльях не выступит, то на душе останется пятном.

* * *

Дрррззз! – ожил, задребезжал звонок, и Ракка, проснувшись, испуганно встрепенулась в постели.

«Когда-нибудь со мной точно родимчик случится!.. Спасибо, Кана. Весь хлам из мастерской в дом притащила, – недовольно думалось ей, пока она вслепую шарила ладонью, чтобы прихлопнуть будильник, в дрожь трясущийся на тумбочке. От вибрации тот прямо полз по полировке, словно хотел увернуться от её руки. – Люди нарочно их часовщику сдавали, чтоб они дома детей не пугали, а она эту рухлядь – сюда…»

За окном темным-темно, густая серость, и еле-еле видно, как с неба во двор сыплются мелкие бесшумные снежинки. В топках брикеты прогорели, остыл воздух в трубах, по комнате расползся зябкий холод. Одна радость – за младокрылов спокойно. Спальни мелкоты утеплены, там по-любому жарче, чем у старших.

А ведь пора вставать. Зевая и покрываясь мурашками, умываться ледяной водой, от чего сводит не только челюсти, но даже крылья. Когда чистишь зубы, в глазах уже ясно, а на уме одно – скорее в платье! в куртку! ноги в сапоги! При надевании пальто уже не путаешься крыльями в прорезях. Опыт большой, и пернатые сами проскальзывают, но натянуть накрыльники нет времени. Со двора слышно глухое «тух-тух-тух» мотора, надо фермера с продуктами встречать.

То есть придётся выскочить наружу.

Зуб на зуб не попадает, такая холодрыга! На дверных ручках, подоконниках – седой налёт инея, всё вокруг припорошено тонким сухим снежком, будто посолено. Молодой фермер в широком суконном пальто с пелериной чуть приподнял заснеженную шляпу:

– С добрым утром, Серокрылая! А что ты с непокрытой головой?..

– З-з-здравствуйте, – кивнула она в ответ. – Пожалуйста, где расписаться? Я помогу вам сгрузить…

– Тогда бери вот кассету с яичками. Фляги я перекидаю сам, они тебе тяжеловаты.

Фермерский трёхколёсный мотоблок с прицепом точно вписывался в арочный проезд – и, зарулив во двор, доставщики всегда так поворачивали, чтобы прицеп встал бортом к кухонной двери. Молока – две фляги, яйца – шесть дюжин, ведёрко со сметаной, другое с маслом… Мням-ням!

– И вот вам для компота, Кабэ передал – я сделал крюк к нему заехать, договаривались… Он сказал, что в подарок, без записи.

Из корзины, сверху обтянутой материей, так вкусно пахло сухофруктами, что у Ракки слюнки потекли. Скорей это в кастрюлю и варить!

Напоследок фермер достал из-за пазухи замасленный блокнот, а Ракка взяла синий карандаш. Всё по счёту, за еду Союз селянам платит, ошибок не должно быть. А Кабэ… просто молодчина! Помнит, кто приютил его, когда он упал с неба, и не забывает лишний раз отблагодарить.

В кухне куда теплее, чем снаружи, хотя плита ещё не включена. Снежинки на пальто и полях шляпы фермера стали таять, превращаясь в капельки воды, вроде росинок. От сельского парня стал распространяться слабый дух сена и хлева, смешанный с запахами табака-самосада и ещё чего-то душистого, вроде ягод можжевельника. Когда мелкопёрых летом водили на ближнюю ферму – посмотреть на коров и кур, – этот букет запомнился Ракке и с тех пор всегда воскрешал в памяти просторный деревянный дом под черепичной крышей, семейство крепких крестьян, их ласку к малышне и щедрость.

Пока она тщательно вписывала в блокнот все продукты, ей было чуточку стыдно за свою лень поутру и нежелание вставать. Нежилась, из-под одеяла не хотела вылезать – а эти люди давно поднялись, подоили коров, парень в потёмках морозного утра ездил к Кабэ… После Дома отправится в город – у него в прицепе ещё три фляги и груз, накрытый от снега рогожей. Труженик!

Возвращая блокнот, она поклонилась фермеру:

– Спасибо за вашу доброту!

– Пустяки, Серокрылая, дело обычное. Это вам спасибо, что вы у нас есть… Приводите летом своих малых, после вас куры лучше несутся. Ну, пока, до встречи!

– Вы… давно живёте на ферме? – вырвалось у Ракки вслед ему.

Парень удивлённо оглянулся у порога:

– Как родился.

– То есть… – Она смутилась, но продолжила: – Ваша семья, когда она там поселилась?

– Уже дед там жил. Мой прадед от северных водных ворот перебрался. Взял дочку речника и с ней махнул сюда, в южную часть, хозяйство заводить. А почему ты спрашиваешь?..

Глаза его скрывала тень шляпы, подбородок прятался в витках вязаного шарфа – сейчас фермер походил на загадочного, тёмного Плаща. Ракка подросла здесь, сменила платье на новый размер, и всё равно ширококостный малый был выше чуть не на голову. Казалось, невидимый взгляд его пристально, пытливо изучает её, пока она мялась с ответом.

– Просто так. До свидания.

Не могла же она напрямик выпалить: «Я хочу знать, какие Серокрылые здесь были раньше, до Курамори».

Но он не спешил уйти – встав у двери, запустил руку в глубокий карман, достал куцую глиняную трубку-носогрейку, потом полез за кисетом и спичками. Словно нарочно тянул время с уходом, ожидал чего-то. К облегчению Ракки, фермер сдвинул шляпу на затылок, открыв лицо. Чем-то он напоминал Кейши, стражника-усача, только бритый и куда моложе. Тоже плечист, с квадратным подбородком и рубленым носом, а глаза светлые, с прищуром. Держа голову чуть набок, он как бы спрашивал без слов: «Что ещё тебе надо, девчонка с крылышками?» И не удивился, когда она набралась решимости и продолжила:

– Вы и раньше возили провизию в Дом? Отец ваш… и дед?

– Дед – точно. О прадеде могу спросить, если ты пожелаешь. То есть лет сорок уже ваши ворота проезжаем. Раньше моторов не было, и запрягали осликов.

– Осли… кого?

– Вроде маленьких лошадок, – рукой с трубкой фермер показал высоту себе по пояс. – Я ещё застал таких, последних. Но погода в Гли для них неподходящая, их сырые зимы губят. Кашляют, чахнут, а потом… Хм! – Он спохватился, что сказал лишнего, и принялся набивать трубку.

– Жалко… – вздохнула Ракка, а потом с невинным видом как бы невзначай спросила: – А раньше Дом так и стоял пустой?

От Рэки она слышала, что давным-давно здесь жили ученики школы, пока школа не закрылась. Но «давным-давно» – этокогда?.. Сорок лет – значит, фермеры ездили в Дом задолго до прилёта Курамори. И тут было, кого кормить.

– Да, так и стоял, – кивнул парень, прикуривая. По кухне поплыл крепкий табачный запах, вновь напоминая о Рэки. – Другие старые дома на камень разобрали, а этот Переговорщица не разрешила трогать – дескать, пригодится для жилья. Он, часовня в западном лесу да руины за лесом – запрещены к разборке.

– Какая… Переговорщица? – не поверив ушам, переспросила Ракка.

– Обыкновенная, из Храма. Которая была до нынешнего. Я её не застал в живых, а дед – видел. Пойду, пожалуй, иначе прокурю вам кухню… Счастливо оставаться, передавай своим привет с фермы Икиру.

Дверь за ним закрылась, после на дворе чихнул и запыхтел мотоблок, его звук исчез в воротах, а Ракка всё стояла посреди кухни, как заворожённая.

Женщина! Главной в Союзе была женщина, именно она сохранила Дом для Серокрылых!.. Она предвидела? предчувствовала?.. Кто она была? Как появилась в Гли?

«И её уже нет в живых, как это ужасно! Наверняка она была добрей Переговорщика. Осталась ли её могила?.. Вообще, куда Переговорщики уходят? Может, у них свой Полёт? Должны же они получить какую-то награду за свои труды…»

Стоило Ракке вообразить жизнь Переговорщика, как она сразу решила – лучше каждый день годами хлопотать на кухне и кормить капризных младокрылов кашей с ложки.

Она представила, что сидит в келье Храма и тихо-мирно пишет какую-нибудь историю о вздорной девчонке, в муках восстановившей своё истинное имя. Кругом покой, за окном зелёная листва. И тут начинается – «Пора к вратам, Плащи приволокли пять тонн всякой дребедени!» «Охико сбежала на фабрику!» «Камидзу упал с дерева и сломал ногу!» «Ракка попала в колодец!» «Хёко полез на Стену и вот-вот помрёт!» «Рэки с горя сколдовала в комнате иной мир, на неё сейчас наедет поезд!»

Даже если с места не сходить, сердце разорвётся от жалости и сострадания. А потом пострадавшие лично являются – кто поплакаться, кто постонать, кто поскандалить чуть не в драку…

«Вот же работёнка!.. По сравнению с ней наши работы – детская забава. Кстати, что это ты застыла? Пора за дело! Быстро-быстро-быстро!»

Скинуть пальто. Поглядеть в табель – какое меню малышни на сегодня? Проверить по манометру давление – не пора ли звать газобаллонную службу? Подпалить конфорки, поставить на огонь кастрюли с водой и молоком. Промыть крупу для каши. Вот соль, вот сахар, стоят наготове. Тесто для оладий – в холодильнике, в малой столовой, этим займётся Хикари, но туда надо отнести масла и сметаны… и яичек прихватить. А вкусное ли масло?..

«Ты покроешься чёрными пятнами, если будешь лопать масло полной ложкой. С верхом. Это тяжкий грех обжорства, – корила её строгая воображаемая Ракка, блюститель порядков Дома и братства Серокрылых. – Кто трескает жирное без удержу, сам становится как кусок масла…»

«Всего одну ложечку, – ныла другая, проголодавшаяся Ракка, утирая масленые губы. – Я же расту».

За греховным занятием её чуть не застал взлохмаченный Аки, ввалившись на кухню в тапках на босу ногу, мятых штанах и рубашке, спросонок застёгнутой сикось-накось.

– О, привет, с добрым утром. Уже кашеваришь?

– Ну, моя ведь очередь. Доброе утро, ты умылся?

– Ой, забыл. В комнате колотун, я подумал – зажгу плиту, согреюсь, кипятку поставлю… У-у, какой запах! Компот будет?

– Перестегни пуговицы… Эй, оставь корзинку в покое!.. Фрукты не едят сухими!

– Удат, удат, – закивал Аки, спешно жуя набитым ртом, а глаза его так и шарили по кухне. – Ого, масло есть! Э, кто-то уже полведёрка отъел…

– Хватит мне преувеличивать! – Ракке краска в лицо бросилась. – Ничего не полведёрка, просто снимала пробу… Ладно, и ты съешь ложку, но за это помоги мне со стряпнёй…

– Всегда готов. Командуй, ты здесь старшая.

Вот чем Аки был хорош – он нисколько не воображал о себе и вёл себя как настоящий брат, без тех ребячьих штучек, на которые фабричные горазды. Те, хотя после ухода Рэки запреты рассеялись, нет-нет да продолжали звать южное гнездо «убогим домом». А при встречах в городе иной раз намекали: «Может, к нам переберёшься? Я тебя нашим девчонкам в обиду не дам». Такие предложения отпугивали Ракку, хотя в душе казалось интересным сколько-нибудь пожить на фабрике. Как бы пробу снять. И вообще, что это, когда парень о тебе заботится?..

Нет уж, дома лучше. Они там слишком бесшабашные и не умеют печься о других. Умели бы, так не пришлось бы младокрылов Дому отдавать.

– У тебя здорово получается, – сдержанно похвалил Аки, понаблюдав за тем, как Ракка от плиты к столу порхает и всё успевает.

– А раньше всё из рук валилось, как у мелкопёрой. И ты сумеешь. Поучись у Кабэ. Знаешь… – решила Ракка поделиться новостью, – я спросила фермера о прошлом, как тут жили. Он мало знает, но среди разговора у него вдруг вырвалось, что раньше… когда-то давно старшей в Союзе была женщина.

– Нич-чего себе! – от изумления Аки присвистнул. – Неужели наша, Серокрылая?..

– Если Переговорщик из нас, то, может быть, и она тоже. Я подумала… что Рэки или Курамори могли бы стать такими, обо всех заботиться, но… Сама бы я не выдержала, – призналась она. – Думать обо всех, переживать, судьбы распутывать – и никогда не сказать лишнего слова, ни обнять, ни утешить… А потом ночей не спать, думать – как они там, в следующем мире?.. Тяжко это.

– Да. О прошлом думать тяжело, о будущем – страшно…

Странно было слышать такие слова от паренька, рискнувшего соприкоснуться с прошлой памятью в Стене. Но после приключения в тоннеле Переговорщик не рассердился на него, вновь допустил к делу – и оказался прав. Хлебнув тягостных знаний, Аки угомонился, посерьёзнел и даже как-то повзрослел.

Даже сказал однажды за столом – хмуро и твёрдо:

«То, что прошло, не вернётся. И переделать это нельзя. С этим придётся жить».

– …но здесь мы вместе, можем помогать друг другу, – закончил он уже с улыбкой, а синие глаза его стали мечтательными. Должно быть, Мичи вспомнил. Но смотрел на Ракку.

– Ага, – согласно кивнула она. – Съешь ещё ложку сметаны. Разрешаю.

И только он запустил ложку в ведёрко, как вошла домоправительница.

Уж она-то, несмотря на годы и болезни, никогда не забывала привести себя в порядок после сна. Словно и не ложилась.

– Утро доброе, – суховато приветствовала бабушка двоих поваров – Ракку в фартуке, раскрасневшуюся над кастрюлями с компотом и молочной кашей, и Аки с разинутым ртом, по-кошачьи воровато нацелившегося на сметану. – Ракка, милая, спасибо за готовку, дальше я справлюсь сама. Там Хикари уже возится с оладьями, пора к завтраку.

– Ещё не кончено – я помогу отнести кастрюли к младшим в столовую.

– Ступай, тебе ещё хватит сегодня забот. А мне поможет любитель сметанки.

– Прости, это я виновата, – шепнула Ракка пареньку.

– Ладно, чего уж там, – печально облизнувшись, Аки опустил ложку, так и не донеся до рта.

Где-то, потягиваясь, зевающая Кана спускалась в подвал к печи, на утреннюю растопку. У Хикари на сковороде аппетитно скворчали оладушки, а рядом посвистывал чайник. Все на местах, всё в порядке. Дом проснулся.

* * *

– А я думала, Переговорщик был всегда и будет дальше, – сказала Кана, глядя в глазунью. Та манила её свежим выпуклым желтком: «Съешь меня». Яичница, да на сливочном маслице – объедение!

– Горожанам или фермерам виднее, – рассудительно отозвалась Хикари, зубцами вилки аккуратно отделяя белок от желтка. – У них есть прошлое и предки, семейные предания и всё тому подобное. А мы с ними мало общаемся – ну, разве что с теми, у кого работаем, но что мы о них слышим? Так, то-сё о семейных делах. Нэму была близка с Сумикой, да и то они обсуждали больше городские новости, чем истории прошлого. Но ты права, Ракка – при случае надо спросить Переговорщика и разузнать о могиле той женщины…

– Я бы взялся за это сегодня, – предложил Аки. Он уже схомячил оладьи и управился с яишенкой, осталось протереть тарелку куском хлеба и допить чай. – Как раз моя очередь собирать чешуйки. Сколько раз там бываю – обязательно с Переговорщиком встречаюсь.

– Да, попробуй! – в надежде закивала Ракка. – Ведь нет запрета приходить на кладбище, просто… просто там слишком грустно. И вообще это не наша судьба. А когда стает снег, я посажу там цветы. И ещё…

Она пока не решилась открыть своим то, что пришло ей в голову минувшим вечером. Надо ли им рассказывать?..

Но как таиться? Остальные заметят, что ты что-то скрываешь. Начнутся расспросы, беспокойство, тебе придётся отмалчиваться, и в Доме возникнет напряжение. Да что там напряжение – недоверие, неискренность. И даже ложь, от которой до греха и пятен один шаг. Очищайся потом изо всех сил…

– …я поняла – где-то есть записи Серокрылых о прошлом. Как замена памяти, которой у нас нет. Они должны быть, эти записки, их не может не быть!..

Пока за столом длилось удивлённое молчание, она поспешила добавить, развить свою мысль:

– Мы все стараемся что-то оставить в этом мире, передать другим. Курамори делала добро, насколько ей хватало сил. Рэки рисовала. Нэму писала книгу, потом хронику… Куу сделала наши портреты из фигурок-лягушат. Ты, Хикари, придумала бублики! Кана столько часов починила, что полгорода ей благодарны. Всегда остаётся след, надо только найти его. И если отыскать те записи, мы узнаем, что скрыто за границами нашей жизни… Мне даже почудилось ночью, что я вижу призрак девушки с тетрадкой – она идёт по коридору и ищет, где спрятать. Хотя это могло и приснится…

– Удивительно ты говоришь… – наконец, вымолвила Хикари. – Еще чуть-чуть и я сама в это поверю… Но, Ракка, никаких записей от прежних Серокрылых не осталось. Только то, что ты назвала, и ещё дневник Рэки. Может, их забирают в Храм… или их просто не было!

– Если такое есть, то лишь у нас! – Кана даже ладонью по столу прихлопнула. – Уж никак не на мусорной фабрике. Там живут одним днём, об остальном мысли нет. Но насчёт того, что никаких записей не было – тут я с тобой, Хикари, не согласна. Был же альбом с акварелями…

– Что за альбом? – в один голос вырвалось у Аки и Ракки; они дружно уставились на Кану.

– Это старая история, – вмешалась Хикари. – Зря ты вспомнила; тогда альбом тебя расстроил…

Кана отмахнулась:

– А, дело прошлое!.. Ну, тогда мне тоже почудилось, что… ну, что запись в нём касается меня. Не знаю, почему так, но я даже разревелась, хуже мелкопёрой. Проняло, и всё тут. А Рэки отняла альбом и спрятала – дескать, раз это вещь Курамори, то пусть принадлежит мне. Но в её комнате после Полёта альбома не нашлось…

– А как он достался тебе? – спросил Аки. – Откуда?

– Попался в одной из заброшенных комнат, в шкафу. В нём была надпись «Приобретено Курамори в личное пользование». И внутри, под картинкой – муж, жена, два ребёнка, – вроде короткого письма, я хорошо его запомнила…

Голос Каны стал глуше и тише; видимо, на неё нахлынули воспоминания.

– Такие слова: «Здравствуй, Эрика, где бы ты ни была. Мы с благословением посылаем привет по сети букинистов, чтобы он нашёл тебя и передал нашу любовь. Гайдзин и Пека, 1957, Пальма-де-Майорка, Испания». Имена и названия все незнакомые, число непонятное, а я над письмом так расклеилась, что ой-ой-ой… Даже была благодарна Рэки, что та отняла альбом. С глаз долой – из сердца вон.

– По-другому и быть не могло, – заговорила Ракка медленно и задумчиво. – Если прятать с расчётом, чтобы было найдено, то прячут там, где живут люди. Именно те, которые должны найти. Например, мы.

– Я все комнаты обшарила, – возразила Кана, – но тетрадок или записных книжек не встречала.

– Но ты ищешь провода, сломанные часы, выключатели – и не нарочно спрятанные, на виду лежащие. А я говорю о тайнике. Он должен быть в таком месте, где обычно не бывают, но которое однажды посетят и всё внимательно осмотрят. Иначе мы бы давно что-то заметили.

– Нам пора убирать со стола и отправляться по делам, – напомнила Хикари. Хотя затея Ракки увлекла её, она всегда помнила о времени и работе.

Но её словно не слышали – всех захватило расследование Ракки.

– Дымоходы и места ремонта отпадают, – безапелляционно заявила Кана. – В дымоходы лазит только печной мастер, да и внутри сплошная сажа… А слесарь, стекольщик или плотник чинит там, куда мы сами сроду не полезем.

– Когда делаем обход и смотрим – не завёлся ли где кокон? – мы не морочимся шкафы обыскивать и тайники в стенах выстукивать, – прибавил Аки, уже ходивший с лампой на шнуре по тёмным коридорам.

И в этот миг Ракку накрыло откровение, да так, что пряди волос на ней зашевелились, поднимаясь от статического электричества.

Должно быть, сильные мысли и чувства в голове накаляют нимб. Ещё Рэки заметила: «Если крепко разозлишься, иной раз нимб так горит, что прикуривать можно. Поэтому, Ракка, не злись – Дом спалишь».

«Кокон! Кокон!»

Серьёзную уборку в комнате устраивают лишь по двум причинам – чтобы привести в приличный вид место возле кокона или чтоб поселить новенькую!

При этом – Ракка убедилась, когда всем Домом готовились к «рождению» Аки и Мичи, – растущий кокон портит комнату настолько, что там надо полностью менять пол и потолок, развороченные «ветвями» и «корнями». Такой вид, будто в комнате взорвалось что-то. Однажды там прибравшись, после открытия кокона комнату просто запирают, взяв из неё только исправную мебель и понравившиеся вещицы.

Но уборка делается основательная – всё перетряхивают, ни одного угла не забывают. И комнаты для новеньких до блеска оттирают. От рук, глаз, веников и тряпок Серокрылых даже пылинка не ускользнёт. Не говоря уж о тетрадках или книгах.

– Слушайте! – Ракка даже из-за стола вскочила, лихорадочно и безуспешно приглаживая волосы, которые так и норовили топорщиться вверх и в стороны. – Тайник там, где давно никто не жил, но где ещё не появлялся кокон! Рано или поздно, через десять лет – или через сто! – кокон попадёт в ту комнату. А вторую придётся готовить. Один кокон – две уборки. Надо вычеркнуть в плане жилые комнаты и брошенные после коконов. И маленькие – те, где кокон не поместится. И где нет окон – там коконы не появляются. И чердаки с подвалами. Под полом и на потолке нет смысла прятать – их кокон разрушит. В остальных местах можно искать!

Выложив это задыхающейся скороговоркой, она оглядела сотрапезников с немой мольбой – пожалуйста, поверьте мне!..

– Ракка, ты умница, – только и вымолвила Кана, а Аки молча протянул ей пятерню для рукопожатия.

Наверное, это были самые сильные знаки признательности, на которые они сейчас были способны.

(не окончено)