Солнца ясный свет

«И где же ты? И заберёшь ли солнце,

Забытое тобою в моём сердце?»

Поль Элюар

Длинный коридор тонул в сумерках, предвещающих скорый рассвет. Дрожащие капли света, исходившего от догорающих в серебряных канделябрах свечей, ползли по десяткам портретов, покрывавших обтянутые молочным шелком стены. Лишь изредка сквозь предрассветную тишину прорезывались вскрики птиц, дожидающихся первого лучика солнца для утренней песни.

В кронах деревьев, изумрудным кольцом обрамляющих внутренний сад дворца, шелестели листья, колыхаемые прохладным ветерком. То тут, то там, словно маяки в волнуемом штормом море, бледно-желтым цветом сквозь утренний туман мерцали закрытые бутоны нежных цветов.

Вот-вот готовились воспрянуть ото сна гипсовые ангелы, наблюдавшие за галереей с потолка. Мраморные нимфы, печально застывшие средь клумб тенистого сада, ожидали часа, когда из кувшинах, обнимаемых ими, польется вода, и все уголки дворца заполнит её тихое журчание. На портретах замерли величественные Императоры и Императрицы, Князья и Княгини, готовые вновь улыбнуться со своих полотен тем, в ком продолжалась их жизнь, их род.

И час, которой так трепетно ждали все безмолвные жители царской обители, настал…

В дальних комнатах послышалось еле различимое шебуршание, раздались легкие, детские шаги. Вскоре галерея заполнилась тихим смехом, что, подобно маленькому лучику солнца, осветил и заполнил собой все пространство. Белокурый цесаревич пронесся меж портретов своих великих предков и спрятался за большим фарфоровым вазоном, стоявшим подле окна, и затих.

Спустя две-три минуты, растянувшихся для мальчика в целую вечность, двери галереи распахнулись – медленно и величаво, походкой напоминая грозного льва из старинных преданий, вслед за своим дитя вошел Император-отец. Он не спеша прошествовал почти до конца залы, то наклоняясь всем телом, то слегка поворачивая голову в сторону – точно искал что-то важное. Разведя в сторону руками и театрально вздохнув, он замер пред белыми дверьми, ведшими в следующий, бальный зал, словно не понимал, куда же мог пропасть его маленький сын.

Так никого и не найдя, Император приоткрыл белые двери и покинул «портретный» коридор. Лишь скрипнули старые дверные петли, в тихой прежде галерее раздался приглушенный смех, напоминавший перезвон маленьких хрустальных колокольчиков. Тепло улыбнувшись, его Величество вернулся в галерею, осторожно прикрыв двери бального зала. Оглядывая полутемное пространство, он не сразу заметил носочки лакированных туфелек и край кружевного воротничка детского ночного платья, выглядывавшие из-за вазона. Цесаревич, переползший ближе к окну с приходом Императора, всеми силами старался не смеяться над «глупеньким papa», не сумевшим его отыскать. Как бы он не пытался остановить рвавшийся наружу хохот, редкие смешки то и дело слетали с его губ, что лишь больше смешило маленького принца, так неосторожно выдавшего свое убежище.

– Попался! – Император подхватил сына на руки и поднял высоко над собой.

Вконец развеселившийся мальчик, звонко захохотал, и смех его подхватил отец, закруживший маленького цесаревича вокруг себя.

– Ну, сё, ну, сё! Papa! – залепетал мальчик, обхватив отцовскую шею руками и повиснув на нем, как репей. – Я не маенький уже… – цесаревич надул губки и прижался щечкой к лицу отца, щекотавшему его бородой.

– Да ты, верно, шутишь, дружочек мой! Не всего ли четыре годочка тебе, светик мой? Как же, не маленький? – посмеиваясь, нарочито удивленно, вопросил государь.

– Нет, не четыл-ле, нисколечко не четыл-ле, papa! Пять мне уже! – возмущенно вскрикнул мальчик, слегка отпрянув от Императора и показывая ему ладошку с четырьмя растопыренными пальцами.

– Так разве это, – отец кивнул на руку сына, – пять? Мне думается, что это – четыре.

– Ой-ей, нет, нет, нет! Вот, всё… – цесаревич, засуетившись, быстренько разогнул ещё один пальчик, – пять, вот пять!

Император умиленно взглянул на мальчика и улыбнулся тепло и солнечно, и от его улыбки вокруг побежали, казалось, лучики света. Медовым цветом они блеснули в зеленых глазах государя, морщинками расползлись у носа, спрятались в ямочках у губ, и наверняка блеснули в сердце, целиком и полностью отданном сидевшему на руках дитя, в котором этот самый солнечный свет продолжался.

Больше четырех часов прошли с момента, когда часы по всему дворцу пробили полночь и объявили миру о начале нового дня, о наступлении четвертого мая, празднично яркого и счастливого… Считанные минуты оставались до восхода Солнца, когда юному принцу должен был минуть пятый год, которого он ждал с великим нетерпением.

И вот в окне, из-за крон садовых деревьев, из-за спящих домов и золотых куполов соборов, показались первые солнечные лучи.

– Papa! Солнце встало, оно пласнулось! И мне тепель пять, наконец-то пять! – радостно залепетал мальчик, протягивая крохотные ручки к окну.

–Верно, светик мой, – вздохнул Император, потрепав сына по макушке и поднеся его к окну, – уже пять…

Цесаревич заворожено смотрел на то, как столица Игнис окрашивается в янтарный цвет, как золотом вспыхивают купола церквушек, шпили дворцов, как всё вокруг просыпается, раскрывается и наполняется жизнью. Громко и радостно начинают петь птицы, дождавшиеся часа для праздничной трели. Зажурчала вода в фонтанах, затрещали деревья, согретые первыми лучами солнца. Вот солнечные зайчики уже достигли дворца – побежали по его стенами, по каждой завитушке покрывающейся золотым светом лепнины, по каждому оконцу, по лицу маленького принца. Они пробежали по его глазам, побежали и замерли в них навсегда, засияв пуще прежнего.

– С днём рождения, Павлуша, – прошептал государь, целуя сына в щёку. – Пусть твоё Солнце, милый сын, светит так же ярко и тепло, как это делает светило пробуждающее тебя каждое утро . Пусть закат его никогда не настанет… С днём рождения, сыночек, с днём рождения, мой солнца ясный свет …