Солнце

Трижды Вероника пожалела, что отправилась в однодневный поход по тропе Аталанте.

Нико (не зови меня Колей!) пояснил, что это простой круговой маршрут, каждый окиприотившийся экспат обязан его пройти, так же, как начинать день со стаканчика фраппе.

Вероника согласилась, хоть и не представляла, как можно поставить рядом «легко» и пять часов по горной тропе под палящим солнцем.

— Не бойся. В августе в горах прохладнее.

Первый раз запоздалое сожаление кольнуло ее, когда пришлось продрать глаза на рассвете. Никто не предупредил, что горная прохлада заканчивается в одиннадцать.

«Надо успевать», — подтвердили Колины (какой Нико, ну что ты говоришь!) коллеги, и малиновый внедорожник пополз по трассе В8 от Лимасола до Тродоса, сначала прямо и быстро, затем тошнотворной змейкой наверх, в горы.

Выпитый наспех кофе желчью просился наружу, уши заложило. Вероника думала, что прошла школу плохого климата в Питере, что ее тело сильное и тренированное, что после промозглого ветра Финского залива не существует погоды, которая ее сломит.

Она ошибалась.

«Нежаркие» двадцать семь градусов в тени горы пульсировали хвоей и эвкалиптом, словно аромалампы.

— А теперь поднажмем, — сказал Влад, техлид из Колиных коллег, и они бросились по тропе вперед. Это был второй раз, когда Вероника пожалела, что оказалась здесь.

Сухая от солнца тропа, шаг-шаг, дыхание. Вероника хотела посмотреть по сторонам, взглянуть на деревья, каменную кладку гор, но тут же сбилась с ритма.

Влад терпеливо ждал, но тут же бросался вперед, стоило Веронике приблизиться к остальной группе. Она не успевала не то чтобы перевести дыхание — попить воды, стереть с лица пот или снять толстовку, которая оказалась тут не нужна, ведь что двадцать семь, что тридцать семь градусов — ты выбираешь футболку, потому что кожу с себя уже не снять.

Нико, который больше не походил на ее питерского Колю, отчалил вперед, ни разу не оглянувшись. Вероника смотрела на мужские фигуры, как один нацепившие кепки с круглым лого айтишной компании, слушала шаги и разговоры, стараясь поймать ритм, встроиться в этот поход, так же, как пыталась встроиться в эмигрантскую жизнь. Но ничего не выходило.

В третий раз она пожалела, что пошла сюда, когда крикнула, пробуя прорваться сквозь пение цикад: «Подождите, я в кусты», и нырнула за ближайшую сосну. Она провела там не больше двадцати секунд, ей даже не нужно было в туалет, просто проверить, что зуд между бедер — пот, а не просочившийся в трусы паук. Все было в порядке, кроме того, что вернуться на тропу Вероника так и не смогла. Исчез утоптанный туристами грунт, исчезли деревянные указатели с названиями и километрами, бодрые немцы под рюкзаками и кипрские большие семьи. Остался склон, поросший кипарисами, и неестественная тишина. Именно тишина врезалась в мозг и прокрутила там пугающую до мурашек мысль: «Я заблудилась».

Вероника несколько раз позвала Колю, а затем села на землю и стала ждать. Нельзя ломиться куда ни попадя — надо оставаться там, где потерялся. Связь не ловила, воды от силы стакан, остальные запасы нес Коля. Даже бутерброды, приготовленные накануне, были в его рюкзаке.

Ее разбудил сменивший тишину треск цикад, такой естественный летом в городе, такой пугающий в горах. Вероника посмотрела на экран телефона. Восемь тридцать, ноль делений связи. Значит, она проспала час. Если бы Коля и компания искали ее, то уже нашли бы. Если бы тропа была совсем рядом, она бы услышала шаги и голоса туристов, если бы…

Всего восемь тридцать, а солнце уже жжет, жарит, покусывает. Пару дней назад она легкомысленно вышла в магазин, проигнорировав осточертевший спф-крем. Уже пять вечера! Зачем? Теперь кожа зудела, болью сигнализировала об опасности. Вероника прильнула к сосне, обошла ствол, стараясь найти тень, но тут же отпрянула, задев предплечьем разогретую смолу.

Солнце светило все ярче, впитывая в себя тени, лишая заблудившихся путников укрытия, разогревая горные вершины. Цикады кричали громче, кожа зудела сильнее, нужно что-то делать, иначе она здесь умрет!

И Вероника бросилась со склона вниз.

Шаг-шаг, падение. Скольжение по склону. Штанина задралась, подставляя беззащитную кожу камням и суккулентам. Жжет ободранная голень. Жжет лицо, подставленное солнцу. А ведь сейчас от силы девять утра. Тень, ей нужна тень, чтобы пережить эту атаку, спрятаться. Пока она катилась, горы вновь наполнились тишиной, замерли в ожидании. Что-то подкрадывалось сюда, готовилось к атаке.

Вероника подняла глаза и поняла, что проехала на спине добрых тридцать метров.

От кипариса отделилась тень. Нет, не тень, свет! Свет сплелся в мужскую фигуру и махнул, подзывая. Вероника положила ладонь на лоб козырьком, стараясь защитить глаза. Фигура исчезла. Кажется, у нее тепловой удар и галлюцинации, все объяснимо, просто, рационально. Но почему тогда так хочется догнать мираж?

Шаг-шаг, ускорение, голень выгибается, подкашивается. Удержать равновесие получилось, сбалансировав руками. Без тени на глазах Вероника снова видела странную фигуру. Она стояла все там же, все так же звала.

— Эй! — в силуэте было что-то знакомое. То ли легкая сутулость, то ли поза с широко расставленными ногами. — Кто ты?

Цикады замолкли, прислушиваясь.

— Ясас! Во ифистэ ме! — может, это фермер, может, надо попросить о помощи по-гречески?

Силуэт махнул рукой, развернулся и направился вверх, туда, откуда Вероника скатилась.

— Стой!

Вероника замерла, раздумывая, как лучше поступить. Она что, совсем глупая — бежать за фантомом? Нужно искать воду, укрытие, наверху его точно нет. Но этот сложенный в силуэт свет так напоминал Колю!

И она не смогла устоять.

— Стой! — греческие слова вылетели из головы, выпарились вместе с потом.

Фигура то появлялась, то исчезала, как солнечный зайчик от наручных часов. Рука влево — зайчик слева на потолке, рука вправо — зайчик спрятался.

Быстрый шаг, бег, глаза заливает потом, смешанным с кремом от загара. Жжет! Обожженная кожа, раздраженные глаза, ободранная во время падения нога. Все жжет, горит, зудит.

— Стой! — сухой рот не слушается, крик становится хрипом, бег сбивается на быстрый шаг, быстрый шаг становится медленным.

Фигура неподвижно стоит на вершине, осталось пройти несколько метров, чтобы догнать ее. Вероника стискивает зубы и старается поймать ритм. Есть только она и дыхание, больше ничего. Шаг-шаг, цель достигнута.

Никого.

— Эй! — ладонь ко лбу, ладонь от лба. Никого. Только что-то темное лежит на серо-коричневом… Это же тропа!

Вероника бросилась вперед и увидела на земле кепку с круглым логотипом айтишной компании. Нико и остальные были здесь! Она вышла на тропу, она спасена!

Надо бы надеть кепку, защитить перегретую на солнце голову.

Та на ощупь горячая, как металлическая скамейка летом. Нет, не просто горячая! Козырек поплыл, расплавился на солнце, застежка соплей стекла вниз… Вот вам и хваленый мерч, пять евро за штуку. Вероника машинально провела ладонью по кепке и заорала. Что за черт? Она будто сунула руку в разогретый мангал. Как же так, не могла же кепка раскалиться, это же просто картон, обтянутый тряпкой, это же…

Боль растеклась по руке, от ладони к локтю, от локтя к предплечью. Такая невыносимая, такая всепоглощающая. Злоключения прошлых лет: перелом копчика, приступ панкреатита — не шли ни в какое сравнение. Острая, пульсирующая, выжигающая боль бежала по руке вверх, въедалась в кожу, становилась частью тела.

Кепка с легким шорохом упала на землю, и Вероника решилась посмотреть на руку. Не может быть, нет! Кисть превращалась в солнечный свет неторопливо, как плохо прогруженная анимация. Каждая клеточка, косточка, сухожилие раскалились добела, стали энергией, кусочком чего-то огромного, равнодушного, всепоглощающего.

— Нет! — Вероника бросилась вниз, наплевав на камни и колючки, кубарем слетела с тропы, в спасительную тень, которой оставалось все меньше и меньше, нашла раскидистый кипарис и нырнула под него. Солнечная рука исчезла, оставив пустоту ниже локтя. Пустота парадоксально продолжала болеть.

Нужно передохнуть и подумать, прийти в себя. Телефон показывал десять утра. До заката оставалось девять часов и сорок шесть минут.

Вероника села на землю и прильнула к широкому стволу. Из груди вырывался смех. Коля, Нико, ее муж, который последнее время вел себя так холодно, не убежал вперед, не бросил ее. Он растворился на солнце, превратился в фигуру из света. Как и его коллеги. Как и другие туристы, оказавшиеся на тропе. А ей… Ей повезло, когда она ушла в кусты, спряталась в тень. И теперь тень — единственный шанс. Нужно дождаться заката, вернуться на тропу, выйти к людям, попросить о помощи. Не может быть, чтобы только Вероника спаслась, наверняка остались те, кто был дома или прятался в тени. Надо только дождаться ночи, не потерять сознание от обезвоживания, не откликнуться на зов солнечных фигур, которых становилось все больше и больше.

Эти девять часов и сорок шесть минут были самыми долгими в ее жизни. Чтобы не уснуть, Вероника стояла и декламировала знакомые греческие слова, тексты песен и стихи. Когда время превратилось в безвкусную жвачку, ей захотелось бросить все и побежать наверх, к силуэту из света, который так напоминал Колю. Этот Коля уже не будет таким холодным. Этот Коля будет рад ей…

Она очень хотела это сделать, но сдержалась. В конце концов, нужно немного потерпеть. Она ведь перетерпела перелет с тремя пересадками, проблемы с кожей из-за слишком жесткой воды, муниципальные курсы греческого языка… Она терпела, потому что хотела быть рядом с Колей, потому что думала, переезд исправит проблемы.

Когда часы показали девятнадцать сорок шесть, Вероника устало улыбнулась. Дождалась, спасена! Сейчас, вот сейчас солнце пойдет вниз, темнота забралом опустится на горы.

Но ничего не поменялось. Вероника смотрела на часы и ждала. Может, дело в телефоне? Может, нужно потерпеть еще? Минута-другая, это плохой интернет.

Отсутствующая рука перестала болеть. Невидимые пальцы шевелились, тянулись вперед, туда, где стояли солнечные фигуры.

Прошел час, за ним следующий и так до рассвета.

В эту ночь солнце так и не зашло.

Вероника вздохнула и вышла из тени. Фигура, напоминающая Колю, приветственно раскинула руки.